В западне

Вода ревела, заглушая мысли, и била по плечам тяжелыми, горячими плетьми. Для Тэкчжу этот звук слился с гулом крови в ушах. Три секунды. Этого было слишком мало, чтобы придумать стратегию, но достаточно, чтобы совершить глупость. Коробок спичек на пояснице казался раскаленным углем. Если он промокнет — это конец. Если Женя найдет его — это финал еще более страшный. Цугцванг в душевой кабине из черного мрамора. — Два... — слово упало сквозь шум воды, как гильотина. Тэкчжу, пошатываясь, поднялся с колен. Пол был скользким, ноги разъезжались, но он ухватился здоровой рукой за хромированный смеситель, удерживая равновесие. Его мокрая рубашка прилипла к телу, став второй кожей, но внизу, под резинкой белья, все еще сохранялся сухой островок. Он не стал ждать «три». Тэкчжу с резким выдохом, в котором смешались боль и ярость, рванул резинку боксеров вниз. Его пальцы, сведенные судорогой, совершили чудо ловкости: он не просто стянул ткань, он свернул её в тугой ком, захватывая коробок внутрь, пряча его в слоях хлопка, как жемчужину в раковине. — Подавись! — рявкнул он, и прежде чем белье коснулось мокрого пола, он со всей силы швырнул этот мокрый, скомканный шар прямо в лицо Жене. Это был жест отчаяния. Попытка не столько ударить, сколько заставить Женю рефлекторно отшатнуться или поднять руки, чтобы защитить лицо, и тем самым спасти «улику» от падения в воду. Боксеры шлепнулись о грудь Жени, оставив мокрое пятно на его сорочке, и упали на сухой пол за порогом душевой кабины. Спасены. По крайней мере, на пару минут. Тэкчжу остался стоять под струями воды абсолютно нагой, в одном лишь черном ортезе, который на мокром бледном теле смотрелся как экзоскелет. Он откинул мокрые волосы с лица и посмотрел на Женю с вызовом затравленного зверя, которому больше нечего терять. — Три не понадобится, — прохрипел он, сплевывая воду, попавшую в рот. — Я гол, Богданов. Чист, как младенец, и безоружен, как святой. Доволен? Или хочешь проверить, не спрятал ли я что-нибудь в заднице? Он раскинул руки в стороны, подставляя тело под кипяток, демонстрируя свою уязвимость как высшую форму агрессии. — Давай, мой меня. Но учти: я скользкий. И я все еще могу кусаться. Женя проследил взглядом за полетом белья, которое приземлилось на сухой коврик у раковины — безопасная зона, куда не доставали брызги. Он медленно перевел взгляд обратно на Тэкчжу, и в его глазах вспыхнул темный, маслянистый огонек интереса. Этот жест — швырнуть свое белье в лицо — был настолько дерзким и вульгарным, что пробил защиту Жени лучше любой стратегии. — «Святой»... — усмехнулся он, перешагивая порог душевой. — Святые не швыряются трусами, Ас. Так делают только очень плохие мальчики, которые напрашиваются на порку. Женя шагнул прямо под упругие струи «тропического ливня». Вода мгновенно пропитала его рубашку, приклеив тонкий хлопок к мощным плечам и груди, делая ткань прозрачной. Вода текла по его лицу, по волосам, но он даже не моргнул. Он надвигался на Тэкчжу как неотвратимое стихийное бедствие — мокрый, горячий и полностью одетый, что создавало ошеломляющий контраст с наготой агента. Он не стал использовать губку. Женя выдавил на ладонь черный гель для душа и резко прижал Тэкчжу спиной к холодной стене душевой. — Скользкий, говоришь? — прошептал он, наваливаясь всем весом, вжимая своим мокрым пахом бедра Тэкчжу в кафель. Ткань его брюк была грубой, мокрой и горячей, и это трение о голую кожу было почти электрическим. Женя начал намыливать грудь Тэкчжу. Его широкие ладони скользили по мокрой коже жестко, уверенно, очерчивая каждую мышцу, обходя пластик ортеза, но намеренно задевая чувствительные соски. Пена стекала вниз, по животу, к паху. — Этот ортез на тебе... — Женя наклонился, слизывая каплю воды с шеи Тэкчжу, и его горячий язык ощущался как ожог. — ...выглядит как сбруя. Мне нравится. Это напоминает мне, что ты сломан, но все еще функционируешь. Его рука скользнула ниже, по мыльному животу, прямо в пах. Женя обхватил Тэкчжу — уверенно, собственнически, сжимая плоть, которая предательски реагировала на жар воды и грубую ласку. — Проверить задницу? — выдохнул он в мокрое ухо Тэкчжу, прикусывая мочку. — Обязательно. Я проверю каждый сантиметр. Я вымою тебя изнутри, если понадобится. Женя развернул Тэкчжу лицом к стене, вдавливая его щекой в мокрый камень. Он прижался к его спине грудью, и Тэкчжу почувствовал, как твердость Жени упирается ему в ягодицы сквозь мокрую ткань брюк. Это была имитация проникновения, сухая и дразнящая, усиленная шумом воды и паром. Рука Жени, скользкая от пены, скользнула между ног Тэкчжу, массируя промежность, дразня, наказывая. — Ты дрожишь не от холода, — констатировал он, чувствуя, как бедра агента дрожат. — Ты дрожишь, потому что твое тело умнее твоей гордости. Оно знает, кому принадлежит. Он резко шлепнул мокрой ладонью по ягодице Тэкчжу — звук шлепка был громким, хлестким, перекрывшим шум воды. — Расставь ноги. Шире. Я хочу вымыть из тебя всю грязь, все чужие взгляды, все мысли о побеге. Ты будешь чистым. Ты будешь пахнуть мной. И когда мы закончим... я вынесу тебя отсюда на руках, потому что ты сам идти не сможешь. Женя усилил нажим, его пальцы настойчиво поглаживали вход, проверяя реакцию, готовя, намекая на то, что осмотр может стать гораздо глубже в любой момент. Вода, стекающая по их телам, смешивала пот и пену, превращая душевую в камеру пыток удовольствием. Удар по мокрой коже прозвучал как выстрел, эхом отразившись от черного камня. Ягодицу обожгло, но этот ожог странным образом заземлил Тэкчжу, выбив из головы остатки пьяного тумана. Боль была понятной. Боль была честной. В отличие от ласк, которыми Женя пытался замаскировать свое собственничество. Тэкчжу с шипением втянул воздух сквозь зубы, когда пальцы Жени скользнули глубже, нарушая границы тела так же бесцеремонно, как он нарушал границы стран. — Мое тело не умнее, — прохрипел он, упираясь лбом в холодный, скользкий кафель стены, чтобы не упасть. — Оно просто пытается выжить. Это рефлекс, Богданов. Не путай физиологию с преданностью. Ты можешь вымыть меня хоть кислотой, но ты все равно останешься тем, кто вынужден держать меня на цепи, чтобы я не сбежал. Он послушно расставил ноги шире, чувствуя, как мокрая ткань брюк Жени трется о его бедра. Это было сюрреалистично: голый пленник и его тюремщик в костюме за тысячи долларов, который сейчас превращался в мокрую тряпку. — Ты портишь «Brioni», Женя, — заметил Тэкчжу с ядовитой насмешкой, глядя искоса через плечо. Вода заливала глаза, мешая видеть выражение лица русского, но он чувствовал его тяжелое, горячее дыхание на своей шее. — Ради чего? Ради того, чтобы потрогать меня там, где темно? Ты мог бы сделать это и сухим. Или тебе нравится выглядеть как мокрая собака, которая дорвалась до кости? Когда пальцы Жени надавили сильнее, заставляя мышцы невольно сжаться, Тэкчжу закусил губу, подавляя стон, который мог быть истолкован как удовольствие. Он подался назад, нарочито сильно вжимаясь ягодицами в пах Жени, превращая пассивное подчинение в активную провокацию. — Ну давай, — выдохнул он, и его голос дрогнул. — Вымой меня изнутри. Ищи там свою совесть, Богданов. Может, она спряталась там? Потому что больше ей быть негде. Тэкчжу скользнул взглядом по полу. Вода бурлила у слива, унося пену. Но там, за порогом кабины, на сухом пушистом коврике, лежал мокрый ком его белья. Его сейф. Его надежда. Ему нужно было закончить это шоу. Быстро. Пока Женя не решил, что белье на коврике портит интерьер. — Заканчивай, — резко бросил он, поворачивая голову и пытаясь поймать взгляд Жени. — Или трахай, или мой. Но прекрати этот петтинг. Меня тошнит от твоей неопределенности. Ты либо хозяин, либо уборщица. Выбери стул. Женя не отстранился. Наоборот, он использовал движение Тэкчжу против него самого. Когда бедра агента подались назад, ища трения, Женя резко вбил свое колено между ног Тэкчжу, разводя их еще шире, до предела связок, и вжался пахом в его ягодицы. Мокрая, тяжелая шерсть брюк терлась о нежную кожу промежности грубо, как наждак, и этот контраст фактур — дорогой ткани и обнаженного, беззащитного тела — был острее любого проникновения. — Уборщица выносит мусор, — прорычал он в мокрый затылок Тэкчжу, и его горячее дыхание смешалось с паром. — А хозяин клеймит свою собственность. Не путай роли. Его пальцы, скользкие от геля и воды, перестали дразнить. Женя вошел в него — резко, одним толчком, сразу на две фаланги. Это было не мытье, это была оккупация. Тэкчжу дернулся, но вес тела Жени, навалившегося сзади, пригвоздил его к стене. — Ты хотел определенности? — шептал Женя, двигая пальцами внутри в жестком, собственническом ритме, растягивая, присваивая, заставляя мышцы Тэкчжу сокращаться вокруг вторжения. — Вот. Я внутри. Я снаружи. Я везде. Твоя тошнота — это просто страх признать, что тебе это нравится. Что твое тело течет не только от воды. Он чувствовал, как внутри Тэкчжу горячо и тесно, как пульсирует простата под его пальцами, предавая ненависть хозяина. Женя свободной рукой схватил Тэкчжу за горло, заставляя запрокинуть голову, и прижался губами к пульсирующей жилке на шее. Он не целовал — он всасывал кожу, оставляя багровый след, метку, которую не смыть водой. — Ты прав, «Brioni» испорчен, — прохрипел он, ускоряя темп, превращая ласку в наказание удовольствием. — Но этот костюм стоил того, чтобы почувствовать, как ты дрожишь на моем члене, даже через слой мокрой шерсти. Вода хлестала по ним, смывая пену, но не жар. Женя сделал еще несколько резких движений внутри, доводя Тэкчжу до грани болезненного стона, а затем так же резко вышел, оставив после себя ощущение звенящей пустоты. Он развернул Тэкчжу к себе, подставив его лицо под струю, грубо смывая остатки мыла с щёк и лба. — Чист, — констатировал он, выключая воду. Гул стих. В наступившей тишине было слышно только их тяжелое, рваное дыхание и звук капель, падающих на пол. Женя, с которого вода текла ручьями, портя паркет и ковры в перспективе, подхватил обмякшего, распаренного Тэкчжу на руки, как ребенка или как трофей. Он шагнул из кабины, наступая тяжелым ботинком в лужу, натекшую с его одежды. Его взгляд скользнул по мокрому кому белья на коврике. — Оставь тряпки, — бросил он, заметив, как дернулся взгляд Тэкчжу. — Тебе они больше не понадобятся. В моей постели белье — лишняя деталь. Женя понес его в спальню, оставляя за спиной ванную, мокрые следы и единственный шанс Тэкчжу на сопротивление, лежащий в скомканных боксерах. — Ты замерз, — сказал он, прижимая мокрое, горячее тело Тэкчжу к своей мокрой груди. — Сейчас я тебя согрею. И поверь, этот вид тепла тебе понравится больше всего. Пустота, оставленная грубыми пальцами, пульсировала внутри унизительным, ноющим жаром, который холодный воздух спальни был не в силах остудить. Тэкчжу невольно вздрогнул, и это была реакция не на перепад температур, а на остаточное электричество от контакта, которое все еще бежало по нервным окончаниям. Прижатый к мокрой груди Жени, он чувствовал, как грубая, пропитанная водой шерсть пиджака царапает его обнаженную кожу, но вместо отвращения тело предательски тянулось к этому источнику тепла. Химия в крови и адреналин смешались в токсичный коктейль, заставляя голову кружиться, а сердце биться в тяжелом, гулком ритме, который отдавался в паху. Его взгляд, затуманенный и тяжелый, скользнул через плечо Жени назад, в темный проем ванной. Белый комок на коврике — его жалкий тайник, его единственная надежда на сопротивление — остался там, недосягаемый, как другой континент. Осознание провала легло на грудь бетонной плитой, но у него не было сил даже на злость. Он был именно тем, чем его назвал Богданов: трофеем, лишенным секретов и оружия, куском дрожащей, распаренной плоти, которую несут к алтарю. Когда спина коснулась прохладных, хрустящих простыней, Тэкчжу не попытался отползти. Он лежал, раскинув руки, чувствуя, как влага с его тела впитывается в дорогое белье. Дыхание сбилось, превратившись в рваный, хриплый ритм, выдающий его с головой. Ненависть никуда не делась, она была острой, как осколок стекла под ребрами, но она больше не могла остановить физиологию. Тэкчжу смотрел снизу вверх на нависающую фигуру, и с ужасом понимал, что грубое трение в душевой не утолило голод, а лишь разбередило рану. Его тело горело, требуя финала, требуя той самой "теплоты", которой ему угрожали, даже если это будет стоить ему остатков гордости. — Ты больной Богданов. Женя навис над ним, и с его мокрых волос сорвалась тяжелая капля, упав прямо на губы Тэкчжу, смешиваясь с их вкусом — солоноватым и терпким. Он не стал снимать мокрую одежду; напротив, он использовал ее как инструмент. Тяжелая, пропитанная водой ткань брюк и рубашки липла к его мощному телу, очерчивая каждый мускул, превращая «Brioni» в грубую, шершавую шкуру. Он вполз на кровать, располагаясь между разведенных ног Тэкчжу, и вес его тела, горячего и влажного, вдавил агента в матрас, лишая возможности маневра. — Диагноз принят, — пророкотал он, и его голос был низким, вибрирующим, идущим из самой глубины грудной клетки, которая тяжело вздымалась от нетерпения. Женя оперся руками по обе стороны от головы Тэкчжу, накрывая его своей тенью. Его глаза блестели в полумраке спальни темным, голодным блеском, сканируя обнаженное тело под собой — от влажных волос до напряженного паха. Он видел эту предательскую реакцию, этот физиологический отклик на насилие, и это возбуждало его сильнее, чем любая покорность. Он медленно опустился ниже, позволяя грубой ткани пиджака проехаться по чувствительной коже живота и груди Тэкчжу. Трение было почти болезненным, но именно в этой грани между болью и лаской кроился их извращенный ритм. Женя прижался пахом к эрекции Тэкчжу, чувствуя твердость через слои мокрой шерсти, и сделал медленное, тягучее движение бедрами — дразнящее, имитирующее фрикцию, давая понять, насколько он сам готов и напряжен. — Но если я болен, Ас, — прошептал он, касаясь губами мокрой скулы Тэкчжу, и его горячее дыхание обожгло кожу, — то почему твое тело так отчаянно просит заразить его еще сильнее? — Рука Жени скользнула вниз, по мокрому бедру, грубо сжимая плоть, и остановилась у самого основания члена Тэкчжу, не сжимая, но ощутимо касаясь, фиксируя факт его возбуждения как улику. — Ты горишь. И я единственный, кто может этот пожар потушить. Или раздуть его до небес. Трение мокрой, грубой ткани о чувствительную, обнаженную кожу было пыткой, балансирующей на лезвии бритвы между болью и невыносимым наслаждением. Тэкчжу зашипел сквозь сжатые зубы, и этот звук был больше похож на угрозу, чем на стон, хотя его тело предательски выгнулось дугой, вжимаясь лопатками в матрас. Ортез впился в ребра, напоминая о травме, но даже эта боль тонула в приливе крови к паху. Он попытался оттолкнуть Женю здоровой рукой, уперевшись ладонью в его мокрое плечо, но это было все равно что пытаться сдвинуть могильную плиту. Пальцы скользнули по влажной ткани пиджака, бессильно сжав лацкан. — Не льсти себе, — выдохнул Тэкчжу, отворачивая лицо в сторону, чтобы не смотреть в эти торжествующие, темные глаза. Его шея покраснела, жилка билась под кожей как пойманная птица. — Мое тело реагирует на трение. Это физика, Богданов, а не страсть. Ты просто... механический раздражитель. Но когда бедра Жени снова двинулись, растирая его эрекцию через слой мокрой шерсти, Тэкчжу невольно судорожно втянул воздух. Его ноги, вместо того чтобы сомкнуться и вытолкнуть агрессора, дрогнули, и колени разъехались чуть шире, открывая доступ. Это было унизительно — чувствовать, как собственная физиология саботирует мозг. — Я не прошу... — прохрипел он, зажмурившись, когда рука Жени у основания его члена чуть сжалась, посылая электрический разряд вдоль позвоночника. — Я хочу, чтобы ты слез. Ты тяжелый. Ты мокрый. И от тебя несет самодовольством. Тэкчжу попытался дернуть бедрами, чтобы разорвать контакт, но движение получилось смазанным, двусмысленным — вместо рывка назад вышло скользящее движение навстречу, словно он искал более плотного соприкосновения. Он замер, ненавидя себя за этот импульс. — Убери руку, — потребовал он, но в голосе не было стали, только ломкая, крошащаяся усталость и скрытая мольба, которую он никогда не озвучит. — Если ты собираешься меня трахнуть — делай это и заканчивай спектакль. Но не смей утверждать, что я этого хочу. Я просто... хочу, чтобы это прекратилось. Женя не сдвинулся ни на миллиметр. Напротив, он воспринял жалкую попытку сопротивления как приглашение к полному подавлению. Он перехватил здоровую руку Тэкчжу, которая пыталась его оттолкнуть, и с силой прижал ее к подушке над головой агента, переплетая свои пальцы с его. Его хватка была железной, но ладонь была горячей и влажной — он сам сгорал в этой лихорадке не меньше, чем его жертва. Тяжелое дыхание Жени стало хриплым, потеряв всякую размеренность; маска хладнокровного дельца треснула, обнажая звериный голод. — Физика? — выдохнул он прямо в губы Тэкчжу, и в его голосе слышалось рычание. — Физика — это трение тел. А то, как ты выгибаешься подо мной, как твое сердце пытается проломить этот чертов пластик на груди — это химия. Это биология, которая кричит громче твоей гордости. Он резко дернул бедрами, втираясь своим твердым, болезненно напряженным пахом в эрекцию Тэкчжу сквозь мокрую ткань брюк, заставляя их обоих задохнуться от остроты ощущения. — Ты чувствуешь? — прошептал Женя, и его свободная рука скользнула с бедра Тэкчжу к ширинке собственных брюк. Движения были быстрыми, нетерпеливыми. — Я твердый, как камень. Я пульсирую. И я хочу тебя так сильно, что готов разорвать тебя пополам, лишь бы оказаться внутри. Ты называешь это спектаклем? Тогда смотри на финал. Звук расстегиваемой молнии прозвучал в тишине спальни как разрыв снаряда. Женя освободил себя рывком, не заботясь о том, что пуговица отлетела куда-то в темноту. Его член, налитый кровью, горячий и влажный от предсемени, вырвался на свободу, ударившись о мокрый живот Тэкчжу. Женя приподнялся на локтях, нависая над лицом агента, чтобы видеть его глаза. — Ты хочешь, чтобы это прекратилось? Лжец. — Он направил головку члена к входу, горячая, бархатистая плоть коснулась сжатого кольца мышц, и Женя почувствовал, как Тэкчжу невольно подался навстречу, предавая сам себя. — Ты хочешь, чтобы я заполнил тебя. Чтобы я выбил из тебя остатки этого бреда про «механику». И я это сделаю. Прямо сейчас. Он не стал готовить его пальцами — подготовки в душе было достаточно. Женя надавил бедрами, медленно, неумолимо раздвигая границы тела Тэкчжу, проникая внутрь широкой, горячей головкой, растягивая его до предела. Он смотрел в лицо Тэкчжу, ловя каждый оттенок боли и наслаждения, упиваясь тем, как тесно и жарко его принимают. Вторжение было грубым, безжалостным, словно в него вбивали раскаленный кол, раздвигая органы и ломая сопротивление плоти. Тэкчжу запрокинул голову, вдавливая затылок в подушку до хруста в шее, и из его горла вырвался задушенный, ломаный хрип — звук, в котором боль смешалась с унизительным, ослепляющим чувством заполненности. Глаза расширились как две орбиты на вторжение такого масштаба без должной подготовки. Он чувствовал, как его растягивает до предела, как каждое движение Жени отзывается в паху тупым, тянущим эхом. Мокрая шерсть брюк русского терлась о внутреннюю сторону бедер, как наждак, но этот ожог лишь усиливал безумие момента. — Ненавижу... — выдохнул Тэкчжу, но слово прозвучало жалко, разбившись о новый толчок. Его здоровая рука, прижатая к подушке, сжалась в кулак, пытаясь найти опору, в то время как свободная, искалеченная рука в ортезе беспомощно царапнула простыню. Самое страшное было не в боли. Самое страшное было в том, как его собственное тело предало его окончательно. Стенки нутра, вместо того чтобы отторгнуть инородное тело, судорожно сжались вокруг члена Жени, обхватывая, пульсируя, затягивая глубже, жадно поглощая каждый миллиметр этой твердой, горячей плоти. Тэкчжу открыл глаза, мутные от возбуждения, и встретился с тяжелым взглядом Жени. Он хотел плюнуть ему в лицо, но вместо этого его бедра сами, помимо воли, дернулись навстречу, насаживаясь до упора, до того места, где дыхание перехватывает от глубины. — Бл-лять... Пиздец... — прошипел он, кусая губы до крови, чтобы не застонать в голос. Это была капитуляция, замаскированная под приказ. Тэкчжу чувствовал, как жар внизу живота превращается в лаву, сжигающую остатки его выдержки. Он был распят на этой кровати, раздавлен весом мокрого, мощного тела, и единственное, чего он сейчас хотел — это чтобы этот ритм стал быстрее, чтобы он выбил из него мысли, оставив только чистую, животную вибрацию. Женя чувствовал этот спазм — жадный, отчаянный, когда мышцы Тэкчжу сжимались вокруг него, словно пытаясь удержать внутри, вплавить в себя. Это ощущение — когда тебя ненавидят, но принимают так глубоко, что перехватывает дыхание, — сорвало последние предохранители в его голове. Он низко, утробно зарычал, реагируя на ругань Тэкчжу как на лучшую похвалу. — Ненавидишь? — выдохнул он, на мгновение замерев в нижней точке, чтобы дать им обоим прочувствовать эту абсолютную, тугую заполненность. — Странный способ это показать, Ас. Твоя задница жрет меня так, словно я — единственное, что держит тебя в этом мире. Женя перехватил руки, упираясь ладонями в матрас рядом с головой Тэкчжу, нависая над ним мокрой, тяжелой скалой. Он начал двигаться — не рывками, а тяжелыми, перекатывающимися волнами, выходя почти полностью и вбиваясь обратно с влажным, хлюпающим звуком, в котором смешались секс и насилие. Мокрая шерсть его брюк терлась о нежную кожу внутренней стороны бедер Тэкчжу, оставляя красные следы, работая как грубый афродизиак. — Смотри на меня! — приказал Женя, когда Тэкчжу снова попытался отвернуться. Он грубо схватил его за подбородок одной рукой, поворачивая лицо к себе, заставляя встретиться взглядом с его потемневшими, шальными глазами. — Не смей закрывать глаза. Я хочу видеть, как ты ломаешься. Я хочу видеть, как твоя «ненависть» течет по твоим ногам. Он ускорил темп, превращая движения в жесткую, ритмичную порку изнутри. Каждый толчок выбивал воздух из легких Тэкчжу, каждый удар его таза о ягодицы агента был подтверждением права собственности. Женя чувствовал, как член Тэкчжу, зажатый между их животами, дергается в такт, истекая смазкой, пачкая мокрую рубашку Богданова. — Скажи это снова, — прошипел Женя, наклоняясь и кусая Тэкчжу в плечо, прямо рядом с краем ортеза, оставляя на коже горящий след зубов. — Скажи, как сильно ты меня ненавидишь, пока кончаешь от моего члена в своей заднице. Давай! Кричи об этом! Он ударил бедрами особенно сильно, попадая в ту самую точку, которая заставляет глаза закатываться, а тело — выгибаться дугой. Женя сам был на грани; теснота и жар тела Тэкчжу плавили его выдержку, заставляя рычать сквозь стиснутые зубы, приближая финал, который обещал быть разрушительным. Боль от укуса в плечо смешалась с ослепляющей вспышкой внутри, похожей на короткое замыкание перегруженной сети. Тэкчжу закричал — громко, срывая голос, не в силах больше фильтровать звуки. Это был крик человека, который падает с обрыва и понимает, что дна не будет. Его ногти, сломанные и коротко стриженные, впились в мокрые плечи Жени, царапая кожу через ткань рубашки, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом хаосе. — Ублюдок! — выплюнул он, и слова перемежались с рваными, жадными глотками воздуха. — Ненавижу... что ты... заставляешь меня... чувствовать это! Что ты делаешь из меня животное! Очередной толчок, попавший в самую уязвимую точку, выбил из него остатки связной речи, превратив проклятия в протяжный, вибрирующий стон. Тэкчжу запрокинул голову, глядя в потолок невидящими, застеленными глазами. Его тело выгнулось дугой, навстречу боли и удовольствию, окончательно капитулируя перед ритмом, который задавал Женя. Предел наступил внезапно, как удар током. Тэкчжу почувствовал, как мышцы живота сжались в каменный узел, как спазм скрутил пах, и горячая, липкая волна оргазма накрыла его с головой, вымывая из сознания всё: имя, гордость, ненависть. Он кончал толчками, пачкая их животы, содрогаясь в руках своего врага, и в этот момент он был абсолютно, позорно открыт. Стенки его нутра судорожно сжались вокруг члена Жени, пульсируя в такт его собственной разрядке, словно пытаясь выжать из него ответную реакцию, утянуть за собой в эту бездну. Тэкчжу обмяк, рухнув на подушки, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Перед глазами плыли цветные пятна, а в ушах стоял гул, сквозь который пробивалось только тяжелое дыхание над ухом. — Сволочь... — прошептал он в потолок, когда первая волна отступила, оставив после себя лишь дрожь в коленях и липкую влагу на коже. Женя принял этот оргазм Тэкчжу как личный триумф. Когда мышцы агента сжались вокруг него в спазме, Богданов зарычал, теряя остатки человеческого облика. Он вбил себя до упора, до боли, и излился внутрь горячими, тяжелыми толчками, смешивая свое семя с стонами Тэкчжу. Несколько секунд он лежал сверху, тяжелый, мокрый, дышащий как загнанная лошадь, вдавливая Тэкчжу в матрас своим весом. Сердце колотилось о ребра так, что, казалось, оно одно на двоих. Но когда Тэкчжу обмяк, ожидая, что Женя сейчас выйдет и отстранится, этого не произошло. Вместо того чтобы отступить, Женя лишь приподнялся на локтях. Его глаза, потемневшие до черноты, лихорадочно блестели. Он посмотрел на распластанное под ним тело — на мокрую от пота и спермы кожу, на дрожащие ноги, на лицо, искаженное блаженством, которое Тэкчжу называл ненавистью. Этот вид ударил по мозгам сильнее любого наркотика. Женя почувствовал, как его член, который должен был опасть после разрядки, снова наливается кровью прямо внутри горячего, влажного нутра Тэкчжу. Он не насытился. Он только раздразнил аппетит. — Сволочь? — переспросил он, и его губы растянулись в шальной, хищной улыбки. — Нет, Ас. Сволочь ушла бы сейчас спать. А я... я только разогрелся. Он провел ладонью по животу Тэкчжу, размазывая липкую смесь их выделений, и поднес пальцы к своим губам, слизывая её с демонстративным, грязным удовольствием. — Ты такой тесный... такой жадный... — прошептал он, и его голос сорвался на хрип. — Ты сжал меня так, что я чуть не сдох. И ты думаешь, я отпущу тебя после одного раза? Женя резко, без предупреждения, схватил Тэкчжу за бедра и подтянул его к себе, меняя угол. Он начал двигаться снова — сначала медленно, вязко, наслаждаясь тем, как хлюпает смазка, а затем ускоряясь. Его возбуждение, подстегнутое криками Тэкчжу, вернулось мгновенно, еще более яростное, чем в первый раз. — Животное? — Женя грубо перехватил здоровую руку Тэкчжу и завел её ему за голову, фиксируя. — Так давай будем животными. Я хочу видеть, как ты течешь. Я хочу вытрахать из тебя всю эту «ненависть» до последней капли, пока ты не забудешь, как тебя зовут. Он ударил бедрами снизу вверх, попадая по уже измученной, сверхчувствительной простате. — Ноги на плечи, — скомандовал он, не прекращая движения. — Я сказал, ноги мне на плечи! Я хочу войти глубже. Я хочу чувствовать твое сердцебиение своим членом. Женя был ненасытен. Адреналин от игры в казино, от опасности, от власти — всё это сублимировалось сейчас в этот акт. Он не дал Тэкчжу ни секунды на передышку, вгоняя его в новый виток лихорадки, где удовольствие граничило с пыткой. Это было уже не насилие, а вивисекция. Чувствительность была выкручена на максимум, нервные окончания, опаленные первым оргазмом, вопили от перегрузки при каждом новом движении. Тэкчжу задохнулся, когда Женя снова начал набирать темп. Ему казалось, что внутри него ворочается раскаленный поршень, который сдирает слизистую, превращая внутренности в фарш. — Ты... больной... — прохрипел он, пытаясь свести ноги, чтобы выдавить из себя инородное тело, но Женя был слишком тяжелым, слишком монолитным. Когда прозвучал приказ закинуть ноги, Тэкчжу попытался сопротивляться — вяло, чисто рефлекторно ударив пяткой по мокрому плечу Жени. Но сил не было. Его тело, измученное химией, перелетом и сексом, превратилось в тряпичную куклу. Он позволил Жене подхватить свои лодыжки и забросить их себе на плечи. Угол изменился, и это было страшно. Теперь проникновение стало пугающе глубоким. Тэкчжу почувствовал, как головка члена упирается в какую-то преграду внутри, в самую суть его нутра, и этот контакт выбил из него не стон, а задушенный всхлип. Боль в плече, сдавленном весом и неудобной позой, вспыхнула новой звездой, но она меркла перед тем, что происходило в паху. — Ты порвешь меня... — выдохнул он, вцепившись пальцами в мокрую рубашку Жени, притягивая его ближе, вместо того чтобы отталкивать. Это был парадокс агонии: чтобы выжить, нужно было принять это полностью. — Сволочь... Ты порвешь меня пополам! Его голова моталась по подушке из стороны в сторону в такт жестким, вбивающим ударам. Перед глазами плясали кровавые круги. Тэкчжу чувствовал себя нанизанным на вертел, распятым между мокрыми простынями и горячим, ненасытным телом русского. — Имя... — шептал он в бреду, когда Женя попал в простату с такой силой, что мир сузился до одной пульсирующей точки. — Квон... Тэкчжу... Я Квон... Он цеплялся за свое имя как за обломок кораблекрушения, пытаясь не утонуть в этом черном, вязком омуте животного удовольствия. Но тело снова предавало. С каждым новым толчком, с каждым рычанием Жени над ухом, Тэкчжу чувствовал, как внутри снова начинает скручиваться тугая спираль. Второй раз. Невозможно. Это было за гранью физиологии. Но простата, стимулируемая с безжалостной точностью, посылала в мозг сигналы, от которых хотелось выть. Он выгнулся, отрывая поясницу от кровати, насаживаясь на член Жени до самого основания, и его рот открылся в беззвучном крике. Он тек. Он плавился. Он умирал и рождался заново в каждом толчке, теряя последние крохи человеческого, превращаясь в чистый, оголенный нерв. Женя услышал это имя — «Квон» — и оно сработало как красная тряпка. Он не собирался делить эту постель с призраком из Интерпола. Он хотел, чтобы в этой комнате осталась только дрожащая, покорная плоть. — Нет никакого Квона, — прорычал он, наваливаясь всем весом, вдавливая плечи Тэкчжу в матрас так, что ортез скрипнул. — Забудь это имя. Здесь есть только я. И то, что я с тобой делаю. Он перестал сдерживаться. Если до этого в его движениях была хоть какая-то система, то теперь остался только хаос. Женя вбивался в Тэкчжу с остервенением молота, целясь в ту самую точку, которая заставляла агента выть. Он чувствовал, как стенки внутри сжимаются в преддверии второго спазма, и это ощущение — что он может выжать из этого измученного тела ещё одну каплю экстаза — окончательно сносило крышу. Женя отпустил руки Тэкчжу и схватил его за бедра, сжимая их до синяков, фиксируя для финального акта. — Давай! — рявкнул он, чувствуя, как его собственный оргазм подкатывает горячей, неумолимой волной. — Развались подо мной! Кончи для меня снова! Я хочу чувствовать, как ты умираешь от этого! Когда Тэкчжу выгнулся, насаживаясь на него в судороге, Женя издал глухой, звериный стон. Он вошел до упора, до самой матки, если бы она была, и замер, содрогаясь от мощнейшей разрядки. Семя выплеснулось толчками — горячее, бесконечное, заливая Тэкчжу изнутри, смешиваясь с предыдущим, переполняя его. Он рухнул сверху на Тэкчжу, как подкошенный, придавливая его своей тяжестью к мокрым, сбитым простыням. Мокрая шерсть костюма липла к их коже, создавая душный кокон. Женя упал на грудь Тэкчжу, его сердце бешено колотилось с такой силой, словно хотело пробить грудную клетку. В комнате повисла тишина, нарушаемая только их хриплым, свистящим дыханием. Женя лежал неподвижно, уткнувшись лицом в шею Тэкчжу, вдыхая запах пота, мыла и секса. Его рука, тяжелая и расслабленная, лежала на груди агента, прямо поверх ортеза, словно лапа зверя на добыче. Прошло несколько минут, прежде чем Женя нашел в себе силы пошевелиться. Он медленно приподнялся, глядя на разрушения, которые они учинили. Тэкчжу лежал под ним — красный, потный, с закатившимися глазами, похожий на сломанную куклу, но живой. Пульсирующий. Женя провел ладонью по его мокрым волосам, убирая их со лба. Жест был неожиданно, пугающе нежным после всего этого насилия. — Вот так, — прошептал он, и его голос был сорван, хрипл. — Видишь? Ты не порвался. Ты просто... расширил свои горизонты. Он медленно, с влажным звуком вышел из Тэкчжу, и из того сразу же выплеснулось лишнее — белесая смесь, запачкавшая простынь. Женя посмотрел на это с мрачным удовлетворением. — Спи, — скомандовал он, скатываясь с Тэкчжу и падая рядом на спину, глядя в потолок. — Завтра мы будем учить твою легенду заново. И первое правило Анатолия Волкова: он принадлежит мне. Целиком. Он протянул руку и накрыл ладонь Тэкчжу своей, переплетая пальцы. На этот раз без наручников. Но хватка была такой же крепкой. Тишина, опустившаяся на комнату, давила на барабанные перепонки сильнее, чем крик. Тэкчжу лежал, глядя в темный потолок, который расплывался перед глазами мутными пятнами. Он чувствовал, как из него медленно, унизительно вытекает чужая жизнь, пачкая промежность, напоминая о том, что его превратили в сосуд. Фраза про «расширенные горизонты» царапнула сознание, как ржавый гвоздь, но у него не было сил даже на то, чтобы скривиться. Его рука в горячей ладони Жени лежала мертвым, холодным грузом. Он не сжал пальцы в ответ. Он не отдернул руку. Он просто позволил ей быть пойманной, превратив свою конечность в безжизненный предмет. Это был его единственный доступный протест — отказать агрессору в реакции, в человеческом тепле, стать той самой «куклой», которую так хотел видеть Богданов. — Анатолий Волков... — прошептал он едва слышно, и слова выкатывались изо рта вместе с кровавой слюной, как галька. — ...звучит как имя покойника на надгробии. Ты трахаешь труп, Женя. Надеюсь, тебе нравится вкус мертвечины. Холод кондиционера начал пробирать мокрое, липкое тело, вызывая мелкую дрожь, но тепло, исходящее от бока Жени, казалось еще более отвратительным. Трамадол, алкоголь и чудовищный выброс эндорфинов от насильственного оргазма наконец сделали свое дело. Сознание начало гаснуть, как старая лампочка. Но перед тем, как окончательно провалиться в черноту, Тэкчжу зацепился мыслью за один-единственный образ. Не за боль в разорванном нутре. Не за позор своего тела. Белый комок на сухом коврике. Там, в ванной, лежали его промокшие боксеры. А в них — размокший, деформированный, но все еще существующий коробок спичек. Сера могла высохнуть. Картон мог затвердеть. «Огонь...» — подумал он, чувствуя, как веки наливаются свинцом. «У меня все еще есть огонь». С этой мыслью, злой и утешительной, Квон Тэкчжу позволил тьме поглотить себя, оставляя свою руку в капкне пальцев Жени, но забирая свой разум туда, куда тюремщику вход был воспрещен. Женя усмехнулся, услышав про мертвечину. Он провел рукой по мокрому, липкому боку Тэкчжу, чувствуя, как под кожей бешено, хоть и с перебоями, колотится сердце. — Мертвецы не потеют, Ас. И они не сжимаются так сладко, когда в них кончают, — ответил он в пустоту, потому что Тэкчжу уже отключился. Богданов полежал еще минуту, наслаждаясь тишиной и запахом их общего пота. Затем он встал. Мокрая одежда отделилась от кожи с неприятным чвакающим звуком. Женя с отвращением стянул с себя испорченный костюм, бросив его кучей прямо на ковер. Он остался нагим, чувствуя приятную прохладу кондиционера на разгоряченной коже. Он не стал сразу звать персонал. Он сходил в ванную за теплым влажным полотенцем. Вернувшись, Женя бесцеремонно перевернул спящего, бесчувственного Тэкчжу на бок и грубыми, но эффективными движениями вытер его — бедра, пах, живот. Это была не забота, а техобслуживание. Нельзя, чтобы актив сгнил до утра. Затем он накрыл Тэкчжу одеялом, скрывая синяки и следы бурной ночи под белоснежным пухом. — Спи, Волков. Завтра тебе понадобятся силы, чтобы выжить. Женя ушел в ванную. Проходя мимо раковины, он заметил мокрый ком белья на коврике. Он брезгливо поддел его ногой, отшвыривая в угол, к куче грязных полотенец. — Мусор, — констатировал он.