В западне

Утро в Макао наступило не с пением птиц, а с резкого, безжалостного солнца, которое пробилось сквозь неплотно задернутые шторы и ударило прямо в глаза. В пентхаусе пахло кофе и дорогим табаком. Женя сидел в кресле у окна, уже полностью одетый — в светлый льняной костюм, свежий, выбритый, словно и не было ночного марафона. На коленях у него лежал планшет, в руке дымилась сигарета. Он наблюдал, как Тэкчжу начинает шевелиться на огромной кровати, выбираясь из небытия. — Подъем, — голос Жени был ровным, деловым, без тени ночной страсти. Он щелкнул пальцами, указывая на тумбочку рядом с кроватью. Там стоял стакан воды, две таблетки аспирина и... новый комплект одежды. Трусы, брюки, рубашка. Все чистое, сухое и чужое. — У тебя десять минут на душ и завтрак. Мы едем в банк. Анатолию Волкову нужно подписать образцы подписей. И постарайся не хромать. Хромой муж — это плохой пиар. Он затянулся, выпуская струю дыма в потолок. — И кстати, проверь карманы новых брюк. Я положил туда твой «гонорар». Ты ведь выиграл вчера. Я решил, что пятьсот долларов на карманные расходы тебе не повредят. Можешь купить себе мороженое. Женя смотрел на Тэкчжу холодными, ясными глазами. Ночные демоны спрятались, уступив место дневному чудовищу — прагматичному и абсолютному владельцу ситуации. Солнечный свет резанул по глазам Тэчжу острее скальпеля, мгновенно пробуждая головную боль, которая пульсировала в висках в такт с ноющей, тягучей болью внизу живота и в развороченном нутре. Тэкчжу сел не сразу. Сначала он просто сжал зубы, пережидая первую волну тошноты, вызванную резким пробуждением и последствиями «коктейля» из трамадола и виски. Он медленно, с хрустом в шее, приподнялся на локте. Одеяло сползло, обнажая синяки на ребрах и багровые отметины на шее — карту вчерашнего поражения. Тэкчжу посмотрел на Женю мутным, тяжелым взглядом. Этот свежий, льняной образ делового человека выглядел как издевательство на фоне разгрома в постели. — Пятьсот долларов... — прохрипел он, беря стакан с водой. Рука предательски дрожала, вода расплескалась на простынь. Он закинул таблетки в рот и запил их жадными глотками, чувствуя, как влага оживляет пересохшее горло. — Дешевеешь, Богданов. Вчера ставка была в миллионах. А сегодня я стою как уличная девка? Или это плата за молчание в банке? Тэкчжу спустил ноги с кровати. Пол был холодным. Он встал, и мир качнуло. В паху и пояснице стрельнуло острой болью, заставив его невольно согнуться и схватиться за край тумбочки. — Не хромать... — выплюнул он, выпрямляясь через силу. — Легко сказать, когда тебя не насаживали на кол всю ночь. Он сгреб новую одежду с тумбочки, прижимая её к груди как щит, и побрел в ванную. Каждый шаг отдавался в позвоночнике. Проходя мимо Жени, он даже не посмотрел в его сторону, сосредоточив всё внимание на двери в спасительный кафельный бункер. В ванной было влажно и пахло сыростью — вчерашний потоп убрали, но запах остался. Тэкчжу первым делом включил воду в раковине на полную мощность, создавая шумовую завесу. Его взгляд метнулся в угол. Куча грязных полотенец. Сердце забилось где-то в горле. Он упал на колени перед кучей, отшвыривая тяжелые, влажные махровые ткани. Вот они. Его черные боксеры. Мокрый, жалкий комок. Тэкчжу дрожащими пальцами развернул белье. Картонный коробок внутри размяк, превратившись в кашу, но спички... Головки были темно-коричневыми от влаги, но сера еще держалась. Дерево набухло. Он осторожно, стараясь не раздавить мягкий картон, вытащил останки коробка. Куда? В карман новых брюк нельзя — останется мокрое пятно. Тэкчжу посмотрел на свой черный ортез. Между жестким пластиком и неопреновой подкладкой был крошечный зазор. Тепло тела должно высушить их. Он запихнул размокший комок спичек под ортез, прямо к ребрам. Холодный, мокрый картон охладил кожу, но он лишь стиснул зубы. Через пять минут он вышел. Выбритый бритвой Жени, одетый в новые брюки и рубашку, которая скрывала ортез и его тайну. Он все еще был бледен, под глазами залегли тени, но он стоял прямо. — Я готов, — произнес он, опираясь о косяк двери, чтобы скрыть дрожь в коленях. — Веди меня в банк, дорогой. Надеюсь, там дают кофе, потому что твой аспирин — дерьмо. Женя вдавил окурок в хрусталь пепельницы, словно ставил жирную, грязную точку в воспоминаниях о прошедшей ночи. Дым, сизый и густой, последний раз крутнулся в луче безжалостного солнца и растворился. Он поднялся с кресла — движение было плавным, текучим, как ртуть. Никакой усталости. Этот человек питался чужой энергией, и сейчас он был сыт. — Аспирин не лечит, он только глушит сигнал бедствия, — заметил он, подходя к Тэкчжу. Запах дорогого табака и мужского запаха мыла ударил в ноздри, перебивая стерильность ванной. — А кофе... кофе в Макао пьют те, у кого чистая совесть или много времени. У нас нет ни того, ни другого. Кофеин получишь в машине, если будешь вести себя тихо. Он остановился вплотную, вторгаясь в личное пространство с хозяйской бесцеремонностью. Женя протянул руку к груди Тэкчжу. Жест был медленным, дающим время испугаться, но его пальцы лишь поправили воротник рубашки, скрывая выглядывающий край черного пластика ортеза. Он задержал ладонь на ткани, прямо над тем местом, где под пластиком и кожей прели размокшие спички, но не надавил. — Ты не проверил карман, — констатировал он, и его глаза сузились, сканируя бледное лицо агента. — Гордость? Или страх, что я положил туда что-то похуже денег? Женя сам, без спроса, скользнул рукой в боковой карман брюк Тэкчжу. Его костяшки ощутимо, намеренно задели бедро, вызывая фантомную вспышку вчерашней боли. Он выудил тонкую пачку купюр и с небрежностью сунул её в нагрудный карман рубашки Тэкчжу, прямо у сердца. — Пятьсот. Купишь себе сувенир. Или еще одну порцию гордости, она у тебя быстро заканчивается. Он развернулся на каблуках, направляясь к тяжелой входной двери. — Идем. Лифт ждет. В банке ты должен выглядеть не как жертва изнасилования, а как скучающий рантье, которого утомляет собственное богатство. Спину ровнее, Волков. Ты несешь на себе не только синяки, но и мои инвестиции. Купюры в нагрудном кармане зашуршали — сухой, казенный звук, резонирующий с гулким биением сердца. Тэкчжу скосил глаза вниз, на этот жест подачки, но не стал вынимать деньги. Он позволил Жене купить этот раунд. Пятьсот долларов — это такси до аэропорта, взятка портье или... коробка сухих спичек и бутылка растворителя. — Гордость в Макао — дефицитный товар, — произнес он, и его губы скривились в вымученной усмешке, которая больше напоминала гримасу боли. — На пятьсот долларов её не купишь. Но я ценю чаевые за ночную смену. Ты щедрый ублюдок. Когда рука Жени коснулась бедра, Тэкчжу не отшатнулся, но его тело на долю секунды стало каменным. Боль прошила таз раскаленной спицей, напоминая о каждом толчке, о каждом унизительном моменте в той кровати. Он подавил желание схватиться за ортез — там, под пластиком, к ребрам прилип мокрый картонный комок, холодя кожу. Этот холод был его единственным союзником, тайным компасом, указывающим на север, пока Женя тащил его на юг. Тэкчжу медленно расправил плечи. Позвоночник хрустнул, протестуя против вертикального положения, но он заставил себя выпрямиться. Маска «скучающего рантье» легла на лицо привычно, как вторая кожа, скрывая под собой руины человека. Взгляд стал пустым, немного надменным — взгляд того, кто уже привык к выходкам Жени. — Скучающий рантье... — повторил он, проверяя интонацию. Она была идеальной: ленивой и бархатной. — Прекрасно. Только учти, Женя: если рантье начнет блевать в лобби банка от твоего аспирина, это будет не перформанс, а физиология. Он шагнул к двери первым, стараясь не сгибать ноги в коленях слишком сильно, чтобы минимизировать трение ткани о воспаленную кожу. Походка вышла чуть скованной, но вполне аристократичной — словно у него была старая травма от поло, а не последствия жестокого изнасилования. — Идем, — бросил он через плечо, нажимая кнопку вызова лифта. — Покажи мне, где ты хранишь свои грязные деньги. Я надеюсь, ручка для подписи не будет такой же тяжелой, как твоя рука. Лифт рухнул вниз, глотая этажи в скоростном падении, от которого закладывало уши. Женя стоял чуть позади, наблюдая за прямой спиной «рантье» в зеркальной панели. Осанка была безупречной, но слишком жесткой, словно позвоночник заменили на стальной штырь. Женя знал эту жесткость — так держатся люди, у которых каждый шаг отдается вспышкой боли в пояснице или ребрах. Это знание доставляло ему темное, садистское удовлетворение. — Если тебя стошнит, Ас, постарайся сделать это в сторону, — заметил он, когда двери разъехались, выпуская их в душный полумрак подземного паркинга. — Испорченный салон «Майбаха» стоит дороже, чем вся твоя прошлая жизнь вместе с доблестью и орденами. Водитель уже открыл заднюю дверь. В салоне работал кондиционер, создавая арктическую свежесть. Как только они сели, и тяжелая дверь отрезала их от внешнего мира, Женя достал из подстаканника высокий картонный стакан. — Кофе, — он протянул его Тэкчжу. — Двойной эспрессо. Черный, горький и горячий. Пей осторожно. Ожог неба — это меньшее из того, что может случиться с твоим ртом сегодня. Кофе был обжигающим, густым и горьким, как жженая резина. Тэкчжу сделал большой глоток, намеренно обжигая небо, чтобы перебить фантомный привкус чужой спермы и железа во рту. Боль от ожога отрезвляла. Он поставил стакан на край стола — звук картона о полированное дерево прозвучал глухо, как удар сердца в пустой грудной клетке. — Мой рот пережил и худшее, Богданов. — бросил Тэкчжу, не глядя на Женю, но адресуя слова ему. Пока машина пробиралась сквозь плотный трафик Макао, Женя не смотрел в окно. Он смотрел на Тэкчжу. На то, как подрагивают его пальцы, сжимающие стакан, на испарину, выступившую на висках. Тэкчжу выглядел как смуглая, фарфоровая ваза, склеенная плохим клеем — красивая, но готовая рассыпаться от щелчка. — Банк «Swiss Credit Asia», — объявил Женя, когда машина остановилась у стеклянного небоскреба, похожего на осколок льда. — Никаких очередей, никаких кассирш с уставшими глазами. Только мрамор, тишина и люди, которые умеют хранить секреты лучше, чем священники. Они поднялись на тридцатый этаж. Приватный сектор встретил их стерильной белизной и запахом денег — той особой смесью дорогой бумаги и кондиционированного воздуха. Их уже ждали. Невысокий, седой китаец в очках с золотой оправой поднялся навстречу из-за огромного стола красного дерева. — Мистер Богданов, — он поклонился, затем перевел взгляд на Тэкчжу. Взгляд был цепким, сканирующим, но абсолютно лишенным эмоций. — И мистер... Волков. Мы подготовили документы. Женя сел в кресло, жестом приглашая Тэкчжу занять место рядом. Китаец пододвинул по полированной столешнице папку из толстой кожи и тяжелую перьевую ручку «Монбланс». — Образцы подписи, сэр. Три варианта. И сканирование сетчатки для доступа к ячейке. Женя откинулся на спинку, скрестив пальцы на животе. Он наблюдал. Это был момент истины. Не физический, а ментальный. — Подписывай, Анатолий, — произнес он мягко, но в этой мягкости лязгнул металл. — Вспомни, как пишется твоя новая фамилия. «В-о-л-к-о-в». Не ошибись. Рука не должна дрогнуть. Иначе мистер Лау подумает, что я привел к нему человека под дулом пистолета. А мы ведь не хотим расстраивать мистера Лау? Он ждал, глядя, как Тэкчжу берет ручку. Это был тест на тотальное стирание личности. Одна подпись — и Квон Тэкчжу официально исчезнет, уступив место бумажному фантому. — Пистолет... это лишнее. Ты и так держишь его у моего виска, просто он невидимый. Он сел в кресло. Медленно. С достоинством человека, садящегося на электрический стул. Мягкая кожа приняла его тело, но каждое микродвижение отзывалось в тазу тупой, ноющей пульсацией. Тэкчжу перевел взгляд на мистера Лау, затем на документы. Буквы плясали перед глазами, но он заставил их замереть. «Анатолий Вадимович Волков.» Тэкчжу взял «Монбланс». Ручка была тяжелой, холодной, идеально сбалансированной. Его пальцы дрогнули — лишь на долю секунды, микроспазм, вызванный истощением нервной системы. Он стиснул корпус ручки так, что побелели костяшки, силой воли купируя тремор. Он не стал пробовать перо на черновике. Он сразу коснулся бумаги. Росчерк вышел резким, агрессивным, с острыми углами. Это была не подпись, а шрам на бумаге. — Волков... — пробормотал он, ставя третью, финальную подпись. — Ирония в том, что ты даешь мне имя хищника, предварительно вырвав клыки. Тэкчжу отложил ручку и отодвинул папку мистеру Лау. — Сетчатка? — спросил он, глядя на прибор, похожий на бинокль, который китаец пододвинул к краю стола. — Пожалуйста. Записывайте. Глаза — это единственное, что у меня осталось своего. Он наклонился к аппарату, упираясь лбом в холодный упор. Красный луч сканера прошелся по глазному дну, ослепляя, выжигая остатки образа Квон Тэкчжу, оцифровывая его новую, фальшивую сущность. Он не моргнул. Он смотрел в эту красную бездну широко открытыми глазами, в которых, несмотря на покорность процедуры, застыл холодный, мертвый блеск. Когда аппарат пискнул, подтверждая запись, Тэкчжу откинулся на спинку кресла. Он чувствовал, как мокрый картонный комок под ортезом начинает нагреваться от тела, становясь неприятно теплым и липким. — Всё? — он повернул голову к Жене, и на его губах играла улыбка висельника. — Я теперь официально твоя собственность по законам Швейцарии? Или мне еще нужно помочиться на угол этого стола, чтобы пометить территорию? Мистер Лау проигнорировал ремарку о моче с профессиональной глухотой человека, который ежедневно отмывает деньги картелей и диктаторов. Он сверился с монитором, на котором застыл цифровой слепок сетчатки Тэкчжу, и удовлетворенно кивнул. — Данные сохранены. Доступ открыт, — произнес он бесстрастно, словно речь шла о покупке холодильника, а не души. — Добро пожаловать в семью клиентов «Swiss Credit», мистер Волков. Китаец протянул Жене черный бархатный конверт. Богданов принял его двумя пальцами, взвесил на ладони, словно проверяя плотность пустоты внутри, и поднялся. — Территорию метят звери, Анатолий, — заметил он, глядя на Тэкчжу сверху вниз с ленивой, сытой улыбкой. — А цивилизованные люди используют нотариусов. Идем. Не будем заставлять мистера Лау дышать твоим пессимизмом. Обратный путь к лифту прошел в тишине. Но как только двери кабины сомкнулись, отрезая их от стерильного мира банка, Женя шагнул вплотную к Тэкчжу, загоняя его в угол зеркальной клетки. Он вскрыл конверт и достал оттуда карту — тяжелый кусок черного титана с платиновым чипом. На лицевой стороне выбито имя: «ANATOLY VOLKOV». — Держи, — Женя сунул карту в нагрудный карман рубашки Тэкчжу, туда же, где лежали жалкие пятьсот долларов. Металл лязгнул о купюры. — «Centurion». Безлимитная. Ты можешь купить на неё этот небоскреб, если захочешь. Или остров. Или армию шлюх. Он наклонился, и его губы почти коснулись уха Тэкчжу. — Но есть нюанс. Я получаю уведомление о каждой транзакции. В ту же секунду. Купишь кофе — я узнаю. Купишь билет на самолет — я узнаю еще до того, как принтер напечатает посадочный талон. И тогда... — Женя провел рукой по груди Тэкчжу, поглаживая место, где под рубашкой и ортезом прятался секрет. — ...тогда я заблокирую не карту. Я заблокирую твое дыхание. Лифт звякнул, достигнув паркинга. — А теперь шопинг. Тебе нужна одежда. Настоящая, а не то, что я выбрал наугад. Мы едем в «The Plaza». И Анатолий... — Женя придержал дверь лифта рукой, не давая ей открыться. — ...постарайся тратить мои деньги с удовольствием. Я хочу видеть, как ты продаешься за кашемир и шелк. Это возбуждает меня почти так же, как твои крики. Он отпустил дверь. — После вас, мистер Волков. Титановая карта оттянула карман рубашки, словно в него положили кусок обогащенного урана. Тэкчжу почувствовал этот вес физически — холодный металл через тонкую ткань прижался к месту, где сердце все еще пыталось сбить ритм после угрозы. «Безлимитная». В мире Жени это слово означало не отсутствие границ, а отсутствие выхода. Каждая покупка — GPS-маяк. Каждый чек — отчет надзирателю. — Ты путаешь возбуждение с жадностью, Женя, — бросил он, выходя из лифта в душный воздух паркинга, стараясь не морщиться от прострела боли в пояснице. — Ты хочешь видеть не как я продаюсь, а как я становлюсь таким же, как ты. Потребителем пустоты. Кашемир не скроет того факта, что под ним — мясо, которое ты отбил. В машине он сполз по кожаному сиденью чуть ниже, чтобы ослабить давление ортеза на ребра. Там, в тесном зазоре между пластиком и кожей, размокший коробок спичек начинал нагреваться от тепла его тела. Влажная сера и картон, смешанные с потом, начали неприятно щипать кожу — слабый, химический ожог, который был сейчас единственным настоящим, «своим» ощущением в этом стерильном салоне «Майбаха». Это раздражение было его якорем. Пока там жжет — он помнит, кто он. Не Анатолий. Не Волков. А человек, у которого есть план поджога. — «The Plaza»... — Тэкчжу посмотрел в тонированное окно на проплывающие мимо небоскребы, похожие на золотые слитки. — Отлично. Я куплю самые дорогие костюмы, чтобы тебе было что рвать на мне сегодня вечером. Но учти: я буду выбирать долго. И я выберу красный. На нем кровь видна хуже всего. А тебе ведь нравится чистота в отчетах, муж? Женя рассмеялся — тихо, сухо, выдыхая дым в сторону тонированного стекла. Ему нравилось, как Тэкчжу пытается превратить свое поражение в эстетический манифест. — Красный... — протянул он, стряхивая пепел в встроенную пепельницу. — Смело. Цвет кардиналов и шлюх из квартала красных фонарей. Тебе пойдет и то, и другое. Но учти, Ас: на красном кровь темнеет и становится похожей на грязь. Если ты планируешь кровотечение, выбирай черное. Это практичнее. Машина плавно затормозила у парадного входа «The Plaza». Швейцары в ливреях бросились открывать двери, словно встречали членов королевской семьи. Женя вышел первым, поправил пиджак и протянул руку, чтобы помочь «Анатолию» выбраться. Этот жест на публике выглядел как галантность, но Тэкчжу знал: это контроль. Точка опоры, которая в любой момент может стать болевым захватом. Внутри торгового центра царила атмосфера храма: высокие потолки, мрамор, золото и благоговейная тишина, нарушаемая лишь тихим шелестом пакетов и цокотом каблуков. Воздух здесь был дорогим, прохладным и лишенным запахов реальной жизни. Женя уверенно повел Тэкчжу мимо витрин с часами и ювелиркой прямо в бутик «Tom Ford». Видимо, у него была слабость к этому бренду, или он просто хотел заменить испорченный вчера костюм на идентичный, чтобы стереть память о неудаче. — Нам нужен полный гардероб, — бросил он управляющему, который материализовался перед ними через секунду. — Костюмы, обувь, белье. И что-нибудь для вечера. Мой партнер любит... яркие акценты. Женя прошел в глубину зала и вальяжно устроился на кожаном диване в зоне примерочных. Ему тут же предложили эспрессо и воду. Он принял кофе, закинул ногу на ногу и кивнул Тэкчжу на подиум перед зеркалами. — Встань туда, Анатолий. Пусть с тебя снимут мерки. И не сутулься. Ты сейчас стоишь дороже, чем этот магазин. Портной, молодой парень с сантиметровой лентой на шее, подошел к Тэкчжу с профессиональной деликатностью. — Позвольте, сэр, — он начал снимать мерки, касаясь Тэкчжу быстро, легко, почти невесомо. Женя наблюдал за этим процессом поверх чашки кофе. Его взгляд был тяжелым, осязаемым. Он следил за тем, как руки портного касаются плеч Тэкчжу, как сантиметровая лента обхватывает его грудь поверх ортеза, что вызвало у портного секундное замешательство, но он тактично промолчал. Когда портной опустился на колени, чтобы измерить длину брюк, и его руки оказались в опасной близости от паха Тэкчжу, Женя с громким стуком поставил чашку на блюдце. — Аккуратнее, — произнес он ледяным тоном, от которого портной замер. — У него там... спортивная травма. Очень чувствительная зона. Женя перевел взгляд на Тэкчжу, и в его глазах плясали бесы. — Ну же, выбери свой красный костюм. Вон тот, бордовый бархат в витрине. Я хочу видеть тебя в нем. Иди в примерочную. Я хочу приватное дефиле. Портной отдернул руки, словно обжегся, и его лицо залила краска профессионального смущения. Тэкчжу посмотрел на Женю через зеркало — взгляд был тяжелым, обещающим расплату за каждое слово. — Экстремальный контактный спорт, — пояснил он портному с ледяной вежливостью, но так, чтобы слышал Богданов. — Мой партнер забыл упомянуть, что правила в этой лиге отсутствуют, а судьи подкуплены. Он сошел с подиума, чувствуя, как ткань новых брюк неприятно натягивается на бедрах. Бархатный пиджак, который ему поднесли, был тяжелым, плотным и вызывающе роскошным. Цвет действительно напоминал запекшуюся кровь или старое вино — любимая палитра Жени. — Приватное дефиле... — Тэкчжу выхватил вешалку из рук консультанта. — Надеюсь, у вас в примерочных нет скрытых камер, Женя. Или ты транслируешь это на свой закрытый канал для извращенцев? Он задернул за собой тяжелую штору примерочной, отрезая себя от зала, от запаха эспрессо и от пронизывающего взгляда. Оставшись один в тесном, но роскошном пространстве, окруженном зеркалами, Тэкчжу первым делом прислонился лбом к прохладному стеклу, выдыхая боль. Рука метнулась под рубашку. Ортез сидел плотно, но пальцы нащупали влажный, мерзкий комок картона. Кожу под ним пекло — сера и размокшая бумага вступали в реакцию с потом, создавая химический компресс. Тэкчжу поморщился, но не стал вынимать «закладку». Эта боль была его таймером. Пока жжет — он не сломлен. Он с трудом стянул с себя одежду, стараясь не тревожить ноющее тело лишними движениями. Бархатные брюки скользнули по ногам. Ткань была мягкой, теплой, удушающей. Пиджак лег на плечи, скрывая черный пластик ортеза под слоем дорогого ворса. Тэкчжу застегнул одну пуговицу. В зеркале отразился не избитый беглец, а дьявольски красивый, мрачный аристократ, готовый к выходу в свет или на эшафот. Он резко отдернул штору. Тэкчжу вышел в зал, сунув руки в карманы бархатных брюк. Он прошел к дивану, где сидел Женя, и остановился, глядя на него сверху вниз с вызовом. — Ну как? — спросил он, и в голосе звучала злая ирония. — Достаточно пошло для твоего вкуса? Или мне нужно добавить трость и монокль, чтобы окончательно превратиться в клоуна из твоих фантазий? Женя медленно отставил чашку с недопитым эспрессо. Фарфор звякнул о блюдце — звук был тихим, но в ватной тишине бутика он прозвучал как судейский гонг. Богданов не спешил с ответом. Он скользнул взглядом по фигуре Тэкчжу, поднимаясь снизу вверх: от носков лакированных туфель, по длинным спортивным ногам, обтянутым темным бархатом, к его талии и широким плечам. Костюм сидел дьявольски хорошо. Плотная, ворсистая ткань поглощала свет, делая силуэт Тэкчжу четким, графичным и опасным. Он выглядел не как клоун, а как падший принц, изгнанный из рая за особо тяжкие грехи. — Клоуны вызывают смех, Анатолий, — произнес Женя, поднимаясь с дивана. Он подошел вплотную, вторгаясь в личное пространство, и протянул руку. Его пальцы коснулись лацкана пиджака, поглаживая мягкий ворс. — А ты вызываешь желание согрешить. Трость была бы лишней. Ты и так держишься на одной лишь злости, это лучшая опора. Женя поправил идеально сидящий воротник, и его костяшки скользнули по шее Тэкчжу, задевая пульсирующую вену. — И никаких камер. Я эгоист и собственник. Я предпочитаю наслаждаться эксклюзивом в режиме реального времени. То, что я вижу, принадлежит только моей сетчатке. Он отступил на шаг, окидывая Тэкчжу финальным, оценивающим взглядом собственника. — Мы берем это. И серый в полоску. И брюки. Всё. Женя повернулся к замершему в почтительном ожидании персоналу, но не потянулся за бумажником. Вместо этого он кивнул на нагрудный карман Тэкчжу, где лежала титановая карта. — Плати, муж. — Его губы растянулись в улыбке, которая не касалась глаз. — Доставай карту. Почувствуй вес этой покупки. Ты сейчас купишь себе новую кожу за мои деньги. Введи пин-код... скажем, дату твоей "смерти". Это будет символично. Он скрестил руки на груди, ожидая спектакля. — Ну же. Консультанты ждут. Не будь скупым. Покупай себя, Волков. С потрохами. Титановая карта выскользнула из кармана, холодная и тяжелая, как лезвие ножа. Тэкчжу взвесил её на ладони, чувствуя, как под ортезом, в районе нижних ребер, размокшая сера начинает печь кожу уже не просто теплом, а настоящим химическим ожогом. Эта боль была его секретным топливом — она не давала расслабиться в бархате и забыть, что он находится на вражеской территории. Он медленно подошел к кассе, где уже стоял бледный портной, стараясь не встречаться с ним глазами. — Символизм — это удел поэтов и маньяков, Женя, — бросил Тэкчжу через плечо, протягивая карту дрожащему сотруднику. — Ты удачно совмещаешь в себе и то, и другое. Когда терминал пискнул, запрашивая пин-код, Тэкчжу замер на секунду. Дата его смерти. День, когда сгорел фургон во Владивостоке. День, когда его вычеркнули из списков живых. Он набрал цифры. Четко. Жестко. Ударяя по кнопкам с силой, словно вбивал гвозди в крышку собственного гроба. Пик. Транзакция одобрена. — Поздравляю, — Тэкчжу забрал чек, даже не глянув на сумму, от которой у нормального человека случился бы инфаркт. Он скомкал бумажку и небрежно бросил её на прилавок. — Ты только что купил самую дорогую вешалку в Азии. Он повернулся к Жене, сунув руки в карманы бархатных брюк, чтобы скрыть, как они дрожат от напряжения и боли в обожженном боку. — Кожа куплена. Душа продана. Что дальше по списку, муж? Ошейник с бриллиантами? Или мы наконец пойдем туда, где я смогу выпить что-то крепче твоего эспрессо? Потому что этот костюм душит меня сильнее, чем твоя любовь. Женя подошел неслышно, ступая по мягкому ковру как хищник по мху. Он извлек титановую карту из кармана Тэкчжу двумя пальцами — аккуратно, словно вынимал скальпель из раны. Пластик исчез в недрах его пиджака. — Любовь — это асфиксия, Ас, — заметил он, глядя на скомканный чек на прилавке с равнодушием бога. — Если ты можешь свободно дышать, значит, тебя не любят, а просто терпят рядом. А я тебя не терплю. Я тобой наслаждаюсь. Он щелкнул пальцами, и вышколенный персонал тут же подхватил многочисленные пакеты с логотипами бренда. Женя не собирался нести ничего тяжелее своей зажигалки. — Ошейник с бриллиантами — это вульгарно. Это для пуделей, которых носят в сумках, — продолжил он, беря Тэкчжу под локоть. Хватка была стальной, корректирующей, заставляющей идти в ногу. — А выпить... Да. Тебе нужно выпить. Но не в баре. Мы едем в «Robuchon au Dôme». Самая высокая точка Макао. Я хочу пообедать, глядя на этот город сверху вниз. Это помогает пищеварению. Они вышли из бутика в прохладу торгового центра. Женя чувствовал, как тело Тэкчжу напряжено, как под слоем бархата мышцы сведены судорогой. Он списал это на последствия ночи и неудобный ортез, но странный жар, исходящий от бока агента, привлек его внимание. — Ты горишь, — заметил Женя, когда они вошли в лифт. Он положил ладонь на талию Тэкчжу, со стороны того самого бока, где под пластиком и кожей прел химический секрет. Его пальцы легли почти вплотную к месту ожога, надавливая на бархат. — Лихорадка? Или тебя так возбуждает трата моих денег? Он не убрал руку. Напротив, он притянул Тэкчжу ближе к себе, усиливая давление на больной бок, глядя в его бледное лицо с клиническим интересом. — Надеюсь, ты доживешь до десерта. Потому что если ты рухнешь в обморок прямо в ресторане... мне придется делать тебе искусственное дыхание. А я не уверен, что ты заслужил этот поцелуй жизни. Двери лифта открылись, выпуская их в холл отеля. — Машина ждет. Терпи, Волков. Боль — это единственное доказательство того, что ты все еще существуешь вне моей воли. Давление ладони на бок, где размокшая сера вступала в медленную, едкую реакцию с потом и кожей, отозвалось вспышкой чистой, химической боли. Тэкчжу пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки до крови, чтобы подавить рефлекторный спазм. Этот ожог был его секретом, его крошечным очагом сопротивления, и он не собирался выдавать его криком. — Парниковый эффект, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, делая шаг в сторону, якобы чтобы обойти группу туристов, но на деле — разрывая контакт с горячей рукой Жени. — Ты заковал меня в пластик и бархат в субтропиках. Если я горю, то это не страсть, Богданов. Это тепловой удар. В машине он сел максимально далеко от Жени, прижавшись плечом к прохладному стеклу двери. Боль в боку стала фоновой, пульсирующей, как зубная боль, но она помогала держать фокус. — Искусственное дыхание оставь для своих кукол, — добавил он, глядя на мелькающие за окном неоновые вывески. — В твоем исполнении это будет просто еще один способ перекрыть кислород. Я предпочту сдохнуть от гипоксии, чем от твоего «спасения». «Grand Lisboa» возвышался над городом гигантским, безвкусным золотым лотосом. Лифт, несущий их к куполу, был еще одной пыткой перегрузкой, вдавливающей внутренности в позвоночник. Когда двери открылись в «Robuchon au Dôme», их встретил запах трюфелей, звон хрусталя и вид, от которого кружилась голова даже у тех, кто твердо стоял на ногах. Весь Макао лежал внизу — рассыпанная горсть драгоценных камней на черном бархате ночи. Метрдотель, вышколенный до состояния робота, провел их к лучшему столику у панорамного окна. Тэкчжу рухнул в кресло, чувствуя, как бархат костюма натягивается на бедрах. Он посмотрел вниз, в бездну за стеклом. Высота была опьяняющей. Один шаг — и полет. — Заказывай, — он кивнул на меню, даже не открыв его. — Я хочу только лед. Много льда. И что-нибудь, что горит, когда его пьешь. Ты ведь любишь смотреть, как люди сгорают? Вот и обеспечь мне внутреннее возгорание. Женя даже не открыл меню. Он отбросил его на край стола с небрежностью, которую могут позволить себе только люди, для которых цены в правой колонке — это просто набор цифр, не имеющих отношения к реальности. — «Menu Dégustation», — бросил он метрдотелю, не сводя глаз с Тэкчжу. — И икры. Много. Имперской. Моему другу нужно восполнить белок. Когда официант, поклонившись, спросил о напитках, Женя улыбнулся — тонко, но в этой улыбке мелькнул оскал. — Он просит огня. Принесите ему абсент. Традиционная подача. С сахаром и пламенем. А мне — минеральной воды. Кто-то из нас должен оставаться трезвым, чтобы запомнить, как другой будет падать. Официант исчез, растворившись в полумраке зала. Женя подался вперед, сцепив пальцы в замок на белоснежной скатерти. Хрустальная люстра над их головами, огромная и сложная, отражалась в его глазах тысячей холодных искр. — Внутреннее возгорание... — повторил он, пробуя слова на вкус. — Осторожнее с желаниями, Ас. Здесь, на высоте двухсот метров, кислорода меньше. Огонь горит ярче, но сгораешь ты быстрее. Он заметил, как Тэкчжу едва заметно морщится, прижимая локоть к боку. Женя списал это на тесноту ортеза. Ему и в голову не приходило, что кто-то в здравом уме будет добровольно держать химический реагент у собственной кожи. — Тебе больно сидеть? — спросил он с притворным сочувствием, но в голосе звенело торжество. — Кресла здесь мягкие, но твое тело помнит жесткость. Это хорошо. Память тела — самая надежная. Она не позволяет врать. Через минуту перед Тэкчжу возникла сложная конструкция: бокал с мутно-зеленой жидкостью, специальная ложечка и кубик сахара. Официант чиркнул зажигалкой. Голубое пламя охватило сахар, карамелизуя его, заставляя плавиться и капать в полынь. Запах аниса и горячего спирта ударил в нос — резкий, лекарственный, дурманящий. — Пей, — скомандовал Женя, глядя на пляшущий огонек. — Ты просил то, что горит. Это 70 градусов чистой галлюцинации. Говорят, Ван Гог отрезал себе ухо после абсента. Посмотрим, что захочешь отрезать себе ты. Голубое пламя на кубике сахара танцевало, отражаясь в темном стекле панорамного окна, за которым простиралась бездна. Тэкчжу смотрел на этот огонь завороженно, почти с нежностью. Это была крошечная, прирученная катастрофа в бокале. Запах жженого сахара и аниса смешивался с запахом его собственного страха и пота, создавая аромат неизбежности. — Ван Гог был любителем, — тихо произнес Тэкчжу, не отрывая взгляда от капающей карамели. — Он направил лезвие на себя, потому что слышал голоса. Я же слышу только твой голос, Женя. И поверь, мое желание взяться за нож имеет куда более рациональную природу. Он не стал ждать, пока официант погасит пламя водой. Тэкчжу наклонился и резко, коротко дунул на сахар. Огонь погас, оставив после себя струйку сизого дыма. Тэкчжу взял бокал. Стекло было теплым. — За твою память, — произнес он, глядя Жене в глаза. — Надеюсь, она у тебя такая же хорошая, как у твоего банковского счета. Потому что я намерен оставить в ней неизгладимый след. Он опрокинул содержимое в себя одним глотком. Горячая, густая, горькая лава обожгла горло, пищевод и рухнула в желудок, где мгновенно вступила в реакцию с остатками утреннего аспирина и ночного алкоголя. Глаза увлажнились, дыхание перехватило. Это был удар кувалдой по печени, но он принес с собой странную, звенящую ясность. Тэкчжу с стуком поставил пустой бокал на скатерть. Он специально прижал локоть к боку, вдавливая жесткий край ортеза в воспаленную кожу. Размокшая сера под пластиком отозвалась резким, химическим жжением, словно к телу приложили горчичник из битого стекла. Боль отрезвила. Боль сфокусировала. — Еще, — хрипло потребовал он, кивнув на пустой бокал. — Ты обещал мне галлюцинации. Пока я вижу только самодовольного русского бандита в дорогом костюме. Это скучно. Я хочу видеть демонов. Они, по крайней мере, честнее. Женя чуть склонил голову, наблюдая за тем, как капля зеленой жидкости стекает по уголку губ Тэкчжу. Его забавляла эта бравада. Агент пил яд как воду, пытаясь смыть реальность, но реальность сидела напротив него в льняном костюме и улыбалась. — Демоны приходят только к тем, кто в них верит, — ответил он, лениво махнув рукой официанту, требуя повторить. — А ты, Ас, слишком рационален для ада. Ты будешь видеть меня до конца своих дней. Это и есть твоя персональная преисподняя. Официант, возникший словно джинн, тут же наполнил бокал, но на этот раз без огненного шоу — просто ледяной, мутный от воды абсент. Следом на стол опустилось серебряное блюдо с черной икрой на ледяной подушке и тонкими, почти прозрачными тостами. Женя взял перламутровую ложечку — холодную, гладкую, как кость. Он зачерпнул горку икры, черной и блестящей, как нефть. — Открой рот, — это прозвучало не как просьба, а как спокойная констатация факта. — Ты пьешь на голодный желудок. А я не хочу тащить твое бесчувственное тело через весь отель. Это дурной тон. Он поднес ложечку к губам Тэкчжу, глядя на него с тем же выражением, с каким вчера кормил его мясом. Ничего не изменилось. Костюмы стали дороже, декорации — выше, но суть осталась прежней: рука дающая — это рука владеющая. — Ешь. Это белуга. Один килограмм стоит как твоя почка на черном рынке. Почувствуй вкус своей цены. Женя заметил, как на виске Тэкчжу пульсирует жилка, как его лицо покрывается мелкой испариной, несмотря на прохладу кондиционеров. — Тебе жарко, — заметил он, не убирая ложку от губ агента. — Твой метаболизм сходит с ума. Или это совесть жжет тебя изнутри? Говорят, предатели горят в аду. Ты, видимо, решил начать заранее. Он подался вперед, вглядываясь в расширенные зрачки Тэкчжу. — Ну же. Глотай. Запей своим абсентом. И расскажи мне, какие демоны вылезают из углов, когда ты закрываешь глаза. Может, я знаю их по именам. Холод перламутра коснулся горячих, пересохших губ, и Тэкчжу послушно приоткрыл рот, принимая подношение. Икринки лопнули на языке взрывом концентрированной соли и жира. Вкус был богатым, тяжелым — вкус абсолютной власти. Он проглотил, чувствуя, как желудок сжимается, принимая пищу, но разум отторгает сам факт кормления. Он тут же потянулся к бокалу, запивая деликатес большим глотком ледяного абсента. Полынь и анис смешались с солью, создавая тошнотворный, но действенный контраст. — Моя почка стоит дороже, — прохрипел он, опуская бокал на скатерть. Пальцы левой руки непроизвольно сжались в кулак. — Она отфильтровала столько твоего дерьма за последние сутки, что теперь это винтажный экземпляр. Музейная редкость. Под жестким пластиком ортеза мокрая кашица из серы и картона начала печь по-настоящему зло. Это было похоже на то, как если бы к боку приложили раскаленную монету. Химический ожог разъедал кожу, но Тэкчжу лишь сильнее прижал локоть к телу, вдавливая этот очаг боли в себя. Это жжение было его топливом, его тайным реактором. — Совесть... — Тэкчжу усмехнулся, и улыбка вышла кривой, пьяной, но опасной. — Совесть — это рудимент, Женя. У нас в профессии её удаляют вместе с аппендиксом на первом курсе. То, что ты видишь, — это не муки совести. Это... термодинамика. Энергия не исчезает, она накапливается перед взрывом. Он посмотрел в глаза Жене — прямо, нагло, игнорируя головокружение, которое усиливалось с каждой секундой. Абсент начинал размывать границы реальности, превращая лицо напротив в зыбкую маску. — А демоны... — Тэкчжу наклонился через стол, рискуя опрокинуть икру. — Мои демоны не прячутся по углам. Они сидят напротив меня, носят белый лен и думают, что если накормить жертву белугой, она забудет, где у неё зубы. Ошибаешься. Он взял бутылку абсента сам, игнорируя этикет, и плеснул себе еще, щедро пролив зеленую жидкость на белоснежную скатерть. Пятно расползлось, как кислота. — Скажи, Женя... А твои демоны? Они боятся огня? Или они, как ты, любят погорячее? Потому что мне кажется, что в этом городе скоро станет слишком душно даже для тебя. Женя посмотрел на расползающееся зеленое пятно с выражением брезгливой усталости, словно Тэкчжу только что сплюнул на алтарь. Он медленно, двумя пальцами, перехватил горлышко бутылки, забирая её из ослабевшей руки агента, и отставил на край стола, подальше от зоны поражения. — Ты неаккуратен, — констатировал он холодно. — Это «Robuchon», а не портовая рюмочная во Владивостоке. Здесь принято проливать кровь, а не алкоголь за триста долларов. Он взял крахмальную салфетку и небрежно бросил её поверх пятна, скрывая улику. Затем его взгляд вернулся к лицу Тэкчжу. Лихорадочный румянец, расширенные зрачки, неестественная поза с прижатым к боку локтем. Женя считывал эти сигналы как опытный диагност, но его диагноз был далек от медицины. — Мои демоны? — Женя усмехнулся, но в этой улыбке не было веселья, только скальпельная острота. Он протянул руку через стол. Его пальцы, сухие и прохладные, коснулись мокрого лба Тэкчжу, стирая испарину. — Мои демоны, Ас, живут в огне. Для них это климат-контроль. Ад — это не там, где жарко. Ад — это там, где я. Так что если ты устроишь пожар... ты просто добавишь уюта в мою гостиную. Рука Жени скользнула со лба вниз, по шее, нащупывая бешеный пульс на сонной артерии, а затем опустилась на плечо. Он чувствовал, как напряжены мышцы Тэкчжу, как его тело вибрирует от напряжения, удерживая что-то внутри. — А насчет зубов... — Женя вдруг резко, без предупреждения, сместил руку и с силой ткнул пальцем в бок Тэкчжу. Прямо туда, куда тот прижимал локоть. В точку между пластиком ортеза и ребрами. — ...зубы вырывают. Обычно вместе с языком, который слишком много болтает. Он надавил, ввинчивая палец в бархат пиджака, вдавливая жесткий край ортеза в воспаленную, обожженную химией плоть. — Что здесь? — спросил он вкрадчиво, глядя в глаза Тэкчжу и ловя малейшее изменение в мимике. — Ты защищаешь это место, как собака кость. Снова боль? Или ты что-то прячешь? Женя не ослаблял давления. Напротив, он навалился на стол, усиливая нажим. — Ты потеешь, Волков. И это не от икры. У тебя температура. Если ты решил сдохнуть от сепсиса назло мне — это плохой план. Я вылечу тебя, даже если придется вскрыть тебя прямо здесь, столовым ножом. Убери руку. Дай мне посмотреть. Боль вспыхнула под пальцем Жени ослепительной, белой вспышкой, мгновенно пробив пьяный туман абсента. Это было не просто давление на синяк — это было похоже на то, как если бы в открытую, разъеденную химией рану ткнули раскаленным гвоздем. Тэкчжу судорожно втянул воздух, и этот звук, похожий на свист пробитого легкого, был громче любого крика. Его здоровая рука метнулась через стол и вцепилась в запястье Жени мертвой хваткой. Пальцы побелели, ногти впились в дорогую ткань льняного пиджака, пытаясь остановить, отодвинуть эту пыточную конечность хоть на миллиметр. — Не смей... — прохрипел Тэкчжу, и на его лбу выступили крупные капли холодного пота. Он не отнял руку от бока, наоборот, прижал локоть еще сильнее, защищая свой жалкий, гниющий секрет ценой новой волны агонии. — Там то, что ты оставил вчера, мясник. Треснуло ребро... или ты просто отбил мне печень. Ты же хотел, чтобы я запомнил? Я запомнил. Он посмотрел на Женю безумным, полным боли и ярости взглядом. Абсент и адреналин смешались, стирая границы страха. — Хочешь посмотреть? — Тэкчжу вдруг разжал пальцы на запястье Жени и откинулся на спинку стула, раскинув руки в стороны, открывая грудь, но не снимая напряжения с больного бока. — Давай. Вскрывай. Прямо здесь, на столе, среди икры и хрусталя. Раздень меня перед всем рестораном. Пусть эти вежливые люди увидят, какого цвета любовь у русских олигархов. Его голос дрожал, срываясь на истерические ноты, но это была идеальная защита — скандал. — Ну же! Рви рубашку! Или ты стесняешься своих рукотворных шедевров при свете дня? Я горю от воспаления, которое ты мне подарил. Доволен? Теперь убери свои руки и дай мне допить этот чертов яд, пока я не потерял сознание от твоей «заботы».