В западне

Женя не отдернул руку, но и не усилил нажим. Он замер, чувствуя, как дрожит рука Тэкчжу, вцепившаяся в его запястье, как бешено бьется пульс под его пальцами, прижатыми к больному боку. Жар, исходящий от тела агента, пробивался даже сквозь слои льна и бархата. Это была не просто температура после попойки. Это был пожар, который сжигал ресурс, принадлежащий Жене. На долю секунды в ледяных глазах Богданова мелькнуло что-то, не вписывающееся в его обычный спектр эмоций — тень беспокойства, слишком острая для простой заботы об активе. Он смотрел на искаженное лицо Тэкчжу, на капли пота, стекающие по вискам, и его пальцы, вместо того чтобы причинить боль, вдруг разжались и совершили странное, почти ласковое движение — большой палец медленно, неосознанно погладил ткань пиджака в том месте, где секунду назад он причинял боль. — Тише, — произнес он, и его голос упал на октаву ниже, потеряв свою язвительную резкость. Это было похоже на команду бешеной собаке, но в интонации проскользнуло что-то интимное, тяжелое. — Тише, Волков. Не нужно стриптиза. Я верю тебе на слово. Женя медленно, аккуратно высвободил свое запястье из хватки Тэкчжу, но не убрал руку далеко. Он накрыл ладонью кулак агента, лежащий на столе, накрывая его полностью, согревая и фиксируя. — У тебя тахикардия, — констатировал он, глядя не в глаза, а на губы Тэкчжу, которые пересохли и потрескались. Женя поймал себя на желании провести по ним пальцем, чтобы увлажнить, но тут же одернул себя, сжав челюсти. — И ты горячий, как печь. Он перевел взгляд на официанта, который застыл в отдалении, чувствуя напряжение за столом. — Уберите абсент, — жестко приказал Женя, не терпящим возражений тоном. — И принесите воды. Много воды. И лед. Отдельно. Он вернулся взглядом к Тэкчжу. Его рука все еще накрывала кулак агента, и Женя, казалось, не замечал этого контакта, хотя его большой палец продолжал механически, успокаивающе поглаживать костяшки пальцев Тэкчжу. — Ты не будешь больше пить эту дрянь, — сказал он, и это прозвучало почти глухо. — Твоя печень, может, и выдержит, но я не хочу нести тебя до машины. Ты слишком... — он запнулся, подбирая слово, которое не выдало бы его с головой. — ...слишком дорогой костюм, чтобы валять его в пыли. Женя подался вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Ешь икру. Соль задержит воду. Мне нужно, чтобы ты остыл. Если температура поднимется еще выше... — он посмотрел в глаза Тэкчжу с мрачной серьезностью. — ...я отвезу тебя не в отель, а в клинику. И там тебя разденут уже врачи. А я буду стоять рядом и держать тебя за руку, пока они будут искать причину воспаления. Ты этого хочешь? Слово «клиника» подействовало лучше, чем ледяной душ. Угроза попасть в стерильную комнату, где чужие руки снимут с него одежду, ортез и найдут размокшую, вьевшуюся в кожу серу, заставила сердце пропустить удар. Врачи — это протоколы. Это вопросы. Это конец игры. Тэкчжу замер, глядя на свою руку, накрытую ладонью Жени. Этот жест — большой палец, поглаживающий костяшки — был сюрреалистичным. Тюремщик утешал заключенного, которого сам же и пытал. От этого прикосновения, сухого и уверенного, хотелось отдернуть руку, как от огня, но Тэкчжу заставил себя остаться неподвижным. — Никаких клиник, — тихо, но твердо произнес он, глядя на запотевший графин с водой, который официант бесшумно поставил на стол. — Врачи задают слишком много вопросов, на которые у твоего «Анатолия» нет ответов. Синяки, следы удушения, химический дисбаланс... Ты хочешь, чтобы меня оформили как жертву бытового насилия? Это испортит твой имидж идеального мужа. Он медленно высвободил пальцы из-под ладони Жени — не резким рывком, а плавным, усталым движением, словно у него просто затекла рука. Тэкчжу потянулся к стакану с водой. Его пальцы все еще дрожали, стекло звякнуло о зубы. Он пил жадно, большими глотками, чувствуя, как холодная жидкость тушит пожар в желудке, но не тот, что бушевал под ребрами. Там, под пластиком, кожа горела адским огнем. Размокшая сера уже, вероятно, оставила химический ожог второй степени. Боль была постоянной, ноющей, сводящей с ума, но именно она помогала держать лицо. — Я остыну, — сказал он, ставя пустой стакан на стол и беря ложечку с икрой. Рука слушалась плохо, но он заставил себя отправить деликатес в рот. — Видишь? Я ем. Я пью воду. Я послушный актив. Только не тащи меня к людям в белых халатах. У меня на них... аллергия. Тэкчжу откинулся на спинку стула, стараясь незаметно увеличить зазор между телом и ортезом хотя бы на миллиметр, чтобы дать доступ воздуху к обожженной коже. — Просто дай мне посидеть. Без абсента. Без твоих пальцев на моих синяках. И без угроз вскрытия. Это ведь входит в стоимость «Menu Dégustation»? Тишина за десертом? Женя проследил взглядом за тем, как рука Тэкчжу выскользнула из-под его ладони. Пальцы Богданова медленно сжались в кулак на пустой скатерти, хватая воздух там, где секунду назад было чужое тепло. Это тихое отступление раздражало его иррационально сильно — не как потеря контроля, а как отказ от предложенного перемирия. — Аллергия на спасителей, — повторил он с ледяной усмешкой, но в его голосе больше не было угрозы, только усталая констатация. — Хорошо. Врачи отменяются. Ты прав, их протоколы скучны, а вопросы бестактны. Я сам буду твоим протоколом. Он взял со стола серебряное ведерко, позвякивая щипцами, но проигнорировал инструмент. Женя погрузил руку прямо в лед, выуживая крупный, прозрачный кубик голыми пальцами. Холод обжег кожу, но он даже не поморщился. — Тишина включена в счет, — произнес он, поднимаясь со своего места. Женя обошел стол и встал за спиной Тэкчжу. Его присутствие нависло тяжелой тенью, загораживая ослепительный вид на Макао. — Не дергайся, — тихо скомандовал он. Женя наклонился и прижал ледяной кубик к шее Тэкчжу, прямо под линией челюсти, там, где под кожей бешено билась сонная артерия. Вода, тающая от жара тела, потекла тонкой струйкой за воротник новой рубашки, по ключице, смешиваясь с потом. — Ты горишь, как факел, — прошептал он почти в самое ухо, и в этом шепоте проскользнула та самая, тщательно скрываемая тревога, которую он маскировал под собственничество. — Если этот лед не собьет температуру... мы вернемся в номер и я положу тебя в ванну со льдом целиком. Он медленно повел тающим кубиком вниз, по шее, к расстегнутому вороту, остужая воспаленную кожу. Другая его рука легла на здоровое плечо Тэкчжу — не удерживая, а скорее заземляя, предлагая опору, если тот решит упасть. — Ешь икру, Волков. И дыши. Я не трону тебя. Пока ты не перестанешь дрожать. Женя остался стоять сзади, продолжая водить льдом по шее и затылку агента, превратившись в странного, пугающего сиделку в костюме от «Tom Ford». Он смотрел на профиль Тэкчжу, на капли воды, бегущие по смуглой коже, и ловил себя на мысли, что этот вид вызывает у него желание не ударить или трахнуть, а укрыть чем-то тяжелым и спрятать от всего мира, включая самого себя. Холодная струйка воды, скользнувшая за воротник, прочертила на раскаленной коже ледяную дорожку, заставив Тэкчжу судорожно втянуть воздух. Этот контраст — арктический холод на шее и химическое пекло под ребрами — был почти невыносим. Вода текла вниз, к ключицам, угрожая добраться до ортеза, до размокшего картона, и это пугало больше, чем сама лихорадка. — Ты не лечишь, Женя, — выдохнул он, не оборачиваясь, чувствуя спиной жар чужого тела, который давил тяжелее атмосферного столба. — Ты консервируешь. Замораживаешь мясо, чтобы оно не испортилось до следующего ужина. Он проглотил еще одну ложку икры, едва ощущая вкус. Соль скрипела на зубах. Тэкчжу наклонился вперед, над столом, чтобы капли воды с шеи падали на скатерть, а не текли под рубашку, к его тайнику. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в воспаленном боку, но он держал спину, превратив позвоночник в натянутую струну. — Ванна со льдом отменяется, — твердо произнес он, глядя на свое искаженное отражение в темном окне. — Если ты погрузишь меня в лед, сердце остановится от шока. И тогда твои инвестиции превратятся в замороженный полуфабрикат. Тебе ведь нужен живой актив? Он поймал руку Жени у своей шеи — на этот раз не агрессивно, а останавливающе, накрыв его холодные, мокрые пальцы своими, горячими и сухими. — Хватит. Я остываю. Просто дай мне доесть твою чертову белугу и отвези в отель. Я лягу спать. Без льда. Без ванн. И, если повезет, без твоих рук на моем горле хотя бы на пару часов. Женя замер, глядя на их руки: его, мертвенно-бледную от льда, и Тэкчжу — горячую, сухую, лихорадочную. Этот контраст температур был почти электрическим. Он не отдернул пальцы, позволив Тэкчжу удерживать его. На секунду в глазах Богданова мелькнуло что-то похожее на поражение — не в битве воль, а в битве с собственной паранойей. Живой жар чужой ладони был убедительнее любых слов. — Полуфабрикаты меня не интересуют, — медленно произнес он, и лед, выскользнув из его пальцев, с глухим стуком упал обратно в ведерко. — Мне нужно, чтобы сердце билось. Иначе, как я узнаю, что ты меня ненавидишь? Он разжал пальцы, позволяя воде стечь с его ладони на руку Тэкчжу, смешиваясь с их общим теплом. — Доедай. Мы уходим. Ванна отменяется. Но спать ты будешь под моим присмотром. И если ты решишь сгореть во сне... я тебя разбужу. Женя не стал ждать десерта. Он бросил на стол черную карту — на этот раз свою, не желая тратить время на пин-коды и подписи «Анатолия». Через пять минут они уже были в лифте, падающем вниз, к земле. Всю дорогу до отеля Женя молчал, но это молчание было тяжелым, осязаемым. Он сидел рядом, не касаясь Тэкчжу, но его взгляд то и дело скользил по профилю агента, отмечая каждое изменение: испарину на висках, тяжелое дыхание, неестественную скованность. Богданов боролся с желанием снова положить руку на лоб или расстегнуть воротник рубашки, чтобы дать ему воздуха. Он подавлял эти импульсы, напоминая себе, что это просто актив, который требует ремонта. В номере он не дал Тэкчжу и шагу ступить лишнего. — В постель, — скомандовал он, указывая на огромную кровать, которую горничные уже успели привести в идеальный порядок. — Прямо так. В одежде. Я не хочу тебя сейчас трогать, чтобы не спровоцировать новый приступ твоей... аллергии. Женя подошел к мини-бару, достал бутылку воды и поставил её на тумбочку, рядом с упаковкой жаропонижающего, которое, видимо, заказал заранее, пока они ехали в лифте. — Две таблетки. И вода. Пей. Он стоял над кроватью, глядя на Тэкчжу сверху вниз. В полумраке спальни его лицо казалось высеченным из камня, но в голосе пробивалась трещина. — У тебя есть время до утра, Волков. Если температура не спадет... я вызову врачей. И мне плевать на твои шрамы и секреты. Я не дам тебе сдохнуть от воспаления легких или что там у тебя. Ты меня понял? До утра. Это твой дедлайн на выздоровление. Две белые таблетки легли на ладонь тяжелым грузом — химический компромисс между жизнью и вскрытием. Тэкчжу проглотил их разом, запив теплой водой из бутылки, чувствуя, как пластик горлышка стучит о зубы. Жаропонижающее. Оно собьет общую температуру, но не потушит тот локальный ад, который разгорался под его ребрами. — Дедлайн принят, — хрипло отозвался он, ставя бутылку обратно. — Никаких врачей. Я лучше сдохну в лихорадке, чем позволю незнакомцам копаться в моем белье. Он забрался в постель, как был — в бархатном костюме, который теперь казался свинцовым скафандром. Тэкчжу лег на здоровый бок, спиной к Жене, свернувшись в тугой, напряженный узел. Это положение позволяло хоть немного ослабить давление ортеза на химический ожог, но каждое движение простыней вызывало вспышку боли, от которой темнело в глазах. Там, в темноте под пластиком и одеждой, мокрая сера продолжала свою разъедающую работу, вплавляясь в кожу. — Выключи свет, — попросил он в подушку, и голос его звучал глухо, как из-под воды. — И перестань на меня смотреть. Твой взгляд тяжелее одеяла. Если ты хочешь, чтобы я выжил до утра — дай мне темноту. Тэкчжу закрыл глаза, но сон не шел. Он слушал дыхание Жени за спиной, ожидая, когда тот уйдет или уснет. Ему нужно было время. Хотя бы десять минут тишины, чтобы сунуть руку под ортез, отодрать присохший картон от мяса и перепрятать то, что от него осталось, в сухое место. Пока Женя стоял над ним, он был парализован. Щелчок выключателя погрузил комнату в вязкий, синий полумрак. Свет города пробивался сквозь плотные шторы лишь тонкими полосами, разрезая спальню на зоны тени и неона. Женя не ушел. Тэкчжу почувствовал, как матрас прогнулся под весом чужого тела — Богданов сел на край кровати, прямо за его спиной, нарушая желанное одиночество. — Темнота — это просто отсутствие фотонов, Ас. Она не спрячет тебя от меня, — тихо произнес он. В тишине чиркнула зажигалка, вспыхнув оранжевым светлячком, и запах дорогого табака поплыл по комнате, смешиваясь с запахом пота и едва уловимым, но тревожным ароматом чего-то еще — горячего, химического. — Я буду здесь. Слушать, как ты дышишь. Если ритм собьется — я вмешаюсь. Женя затянулся, выдохнув дым в сторону потолка. Он положил тяжелую ладонь на плечо Тэкчжу, поверх бархатного пиджака. Ткань под его рукой была влажной и горячей, словно под ней работал ядерный реактор. — Ты варишься в этом костюме, — заметил он с раздражением, в котором сквозила странная, навязчивая забота. — Бархат, пластик, лихорадка... Ты хочешь получить тепловой удар во сне? Это глупо. Рука Жени скользнула с плеча на спину, нащупывая напряженные мышцы под тканью. — Давай снимем пиджак. Оставим рубашку. Тебе станет легче дышать. Его пальцы уверенно, по-хозяйски потянули за лацкан, намереваясь расстегнуть пуговицу на животе, что неизбежно привело бы к смещению одежды и обнажению ортеза, под которым плавилась кожа. Женя действовал без спроса, уверенный в своем праве облегчить страдания своей собственности. — Нет, — выдохнул Тэкчжу, и его пальцы, влажные и слабые, судорожно вцепились в лацканы пиджака, стягивая их на груди. Это был жест не скромности, а панической защиты: бархат сейчас был единственной преградой между любопытством Жени и химической катастрофой, которую он прятал и которая разъедала ему бок. Он дернулся от руки русского, сворачиваясь в еще более плотный, болезненный узел. Ткань скользнула по воспаленной коже под ортезом, и боль прошила ребра раскаленной иглой. Тэкчжу стиснул зубы так, что челюсть свело, маскируя гримасу агонии под приступ сильного озноба. — Мне холодно, — соврал он, и ложь вышла убедительной, потому что его действительно колотило — от боли, от страха и от интоксикации. — Оставь. Не смей меня раздевать. Меня трясет... Если ты снимешь с меня этот слой, я просто тебя убью. Он натянул одеяло до самого носа, создавая кокон, который должен был скрыть не только ортез, но и предательский запах мокрой серы, который, как ему казалось, уже начинал просачиваться сквозь слои дорогой ткани. Глаза Тэкчжу лихорадочно блестели в темноте, следя за огоньком сигареты. — Ты хотел быть моим протоколом? — прошептал он в подушку, и голос его дрожал. — Тогда запиши: пациенту требуется тепло и дистанция. Сиди и кури. Делай что хочешь. Но не прикасайся ко мне своими руками. Женя медленно, с садистской аккуратностью задавил окурок в пепельнице на тумбочке. Огонек погас, и последняя струйка дыма растворилась в воздухе, уступая место тому самому, странному запаху, который беспокоил его обоняние. Это был не запах болезни или секса. Это пахло чем-то едким, техническим, словно в комнате зажгли фейерверк и тут же его потушили. — Озноб — это когда организм пытается сварить сам себя, — произнес он в темноте, и матрас снова прогнулся. Женя не ушел. Он поднял ноги и лег на кровать, прямо поверх одеяла, вплотную к спине Тэкчжу. — Ты просишь дистанции, но дрожишь так, что кровать ходит ходуном. Я не дам тебе рассыпаться. Он обнял Тэкчжу тяжелой рукой поверх кокона из одеяла, прижимая его к своей груди, фиксируя в жестком, собственническом захвате. Теперь Тэкчжу был зажат между жаром собственного тела, бархатом, пластиком ортеза и горячим, монолитным телом Жени. Это была ловушка тепла. Женя уткнулся лицом в волосы Тэкчжу, вдыхая его запах. И тут, в непосредственной близости от шеи и плеча, химическая нота стала отчетливой. Она пробивалась сквозь дорогой парфюм, сквозь запах «Tom Ford». — Ты пахнешь... — Женя нахмурился в темноте, проводя носом по линии волос за ухом Тэкчжу, спускаясь ниже, к вороту пиджака. — ...странно. Не лекарствами. И не потом. Он чуть приподнял голову, втягивая воздух носом, как гончая, взявшая след. — Что это? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение, смешанное с подозрением. — Ты пахнешь так, словно только что вышел из лаборатории пиротехника. Или из ада. Это от таблеток? Или твой организм уже начал разлагаться на элементы таблицы Менделеева? Рука Жени, лежащая поверх одеяла на груди Тэкчжу, сместилась чуть ниже, инстинктивно ложась именно на ту зону, где под слоями ткани был спрятан источник запаха. Он не давил, просто положил ладонь, но тепло его руки, даже через пуховое одеяло, начало взаимодействовать с локальным пожаром под ребрами агента. — Спи, — выдохнул он, решив пока списать это на ольфакторную галлюцинацию или побочный эффект химии. — Но если к утру этот запах не исчезнет... я найду его источник. Даже если придется разобрать тебя по винтикам. Тяжесть руки поверх одеяла вдавила размокшую, ядовитую кашу в кожу так сильно, что у Тэкчжу перехватило дыхание. Это было уже не жжение — это было ощущение, будто к боку приложили раскаленный утюг. Он закусил край наволочки, чтобы не заорать, и сжался еще сильнее, превращаясь в тугой, дрожащий узел, пытающийся защитить свою уязвимую сердцевину. Боль пульсировала в боку, отдаваясь в ключицу и пах, создавая единую симфонию распада. — Это абсент... — прохрипел он в подушку, и голос его был глухим, булькающим, полным боли, которую он отчаянно маскировал под тошноту. — Ты сжигал сахар. Ты вливал в меня горящий спирт и полынь. Теперь я потею этим дерьмом. А ты удивляешься, что от меня пахнет гарью? Он попытался дернуть плечом, чтобы сбросить руку Жени, но это было бесполезно — монолит не сдвинуть дрожью. Тепло русского проникало сквозь пух одеяла и бархат пиджака, катализируя химическую реакцию под ортезом. Сера въедалась в мясо, и Тэкчжу казалось, что он чувствует, как кожа пузырится. — Слезь с меня... — выдохнул он, и на этот раз в голосе прозвучала неподдельная, животная мольба. — Твоя рука... она тяжелая. Мне больно дышать. Если ты хочешь разобрать меня на винтики — начни с того, чтобы дать мне воздуха. Иначе утром ты найдешь здесь только пепел. Он замер, перестав сопротивляться, позволяя темноте и боли утянуть себя на дно. Тэкчжу закрыл глаза, имитируя провал в глубокое, наркотическое беспамятство, надеясь, что «запах ада» спишут на метаболизм умирающего от интоксикации организма. Это была его единственная ставка: притвориться мертвым, чтобы выжить. Мольба, в которой смешались боль и агрессия загнанного зверя, возымела действие — или, возможно, Жене просто надоело слушать этот хриплый, умирающий шепот. Тяжесть его тела исчезла. Он медленно убрал руку с груди Тэкчжу, и матрас спружинил, возвращаясь в исходное положение, когда Богданов перекатился на спину, освобождая пространство. — Пепел — это полезное удобрение, — пробормотал он в темноту, глядя в стену, где плясали тени от уличных огней. — Но я предпочитаю живые растения. Даже если они ядовитые. Он не ушел. Женя повернулся на бок, лицом к спине Тэкчжу, но на этот раз не касаясь его. Между ними осталась прослойка воздуха — сантиметров пять, не больше. Эта дистанция была компромиссом. Богданов лежал рядом, как сторожевой пес у порога, охраняя не сон, а собственность. Запах гари никуда не делся. Он висел в спертом воздухе спальни тонкой, раздражающей нотой, пробиваясь сквозь аромат кондиционера и дорогого белья. Женя поморщился, втягивая носом воздух. Абсент... Возможно. Химия дешевого алкоголя, смешанная с химией сломанного организма. Он решил принять эту версию как временную аксиому, чтобы не включать свет и не начинать допрос в три часа ночи. — Дыши, — тихо произнес он, и его голос был спокойным, лишенным той давящей вибрации, что была днем. — Воздуха здесь достаточно. Это просто паника. Твое тело боится темноты, потому что знает: в темноте я вижу лучше. Женя закрыл глаза, но его слух остался настроенным на частоту дыхания Тэкчжу. — Утром, Волков, — добавил он, и это прозвучало как приговор, отложенный до рассвета. — Утром мы снимем с тебя этот бархатный саван. И если я найду под ним хоть что-то, кроме синяков... пеняй на себя. Спи. У тебя есть четыре часа на регенерацию. Четыре часа превратились в вечность, измеренную ударами пульса в обожженном боку. Тэкчжу лежал, не смея шелохнуться, превратив свое дыхание в беззвучную тень тяжелого, размеренного ритма Жени. Он ждал. Ждал, пока рука русского расслабится во сне, пока его присутствие за спиной перестанет быть давящим монолитом и станет просто весом спящего тела. Когда дыхание Богданова стало глубоким и ровным, Тэкчжу начал движение — миллиметр за миллиметром, вытекая из-под одеяла, как ртуть. Холод пола обжег ступни, но это было благословением. Он скользнул к двери ванной, двигаясь в полной темноте по памяти, стараясь, чтобы бархат брюк не шуршал. Замок двери щелкнул едва слышно — магнитная защелка сработала мягко. Тэкчжу не стал запираться на задвижку — резкий звук металла мог стать триггером. Вместо этого он сразу же включил воду в раковине на полную мощность, создавая шумовую завесу, которая скрыла бы его действия. Только тогда он позволил себе посмотреть в зеркало. Из стекла на него глядел призрак в мятом бархате, с серым лицом и горящими, тёмными глазами. Тэкчжу дрожащими пальцами рванул рубашку, пуговицы отлетели в раковину, звякнув о фаянс. Он расстегнул липучки ортеза. Запах ударил в нос мгновенно — резкий, тошнотворный дух серы, смешанный с запахом горелой кожи. Под черным пластиком было месиво. Картонная коробка и спичечные головки распались в ядовитую бурую кашу, которая въелась в плоть. Кожа под ней слезла лоскутами, обнажив мокрое, багровое мясо. Химический ожог был глубоким, с четкими краями прямоугольной формы — клеймо неудачника. — Блять... — беззвучно выдохнул он, глядя на свою рану. Тэкчжу схватил полотенце, намочил его ледяной водой и начал счищать эту дрянь с себя. Боль была такой, что колени подогнулись, и он едва удержался за край раковины. Он сдирал остатки серы вместе с сукровицей, смывая их в унитаз. Коричневые разводы исчезли в водовороте смыва, унося с собой его единственный план и оставляя взамен лишь дыру в боку. Он залез под душ, прямо так, не до конца раздевшись, сбрасывая бархатные брюки на мокрый пол. Вода била в рану, вымывая остатки химии, но запах, казалось, въелся в поры. Тэкчжу намыливал бок снова и снова, кусая губы до крови, чтобы не завыть. Ему нужно было смыть этот «запах ада», о котором говорил Женя. Смыть улики. Смыть саму память о том, что он пытался сопротивляться. Через десять минут он стоял перед зеркалом — мокрый, дрожащий, чистый до скрипа. Ожог на ребрах пылал алым пятном, но серы больше не было. Пахло только дорогим отельным мылом и хлоркой. Тэкчжу насухо вытер ортез изнутри, молясь, чтобы пластик не впитал запах, и снова застегнул его на теле. Жесткий каркас лег на открытую рану. В глазах потемнело. Он надел чистый халат, спрятав под махровой тканью и ортез, и ожог. Улики уничтожены. Осталось только тело, которое кричало о помощи. Тэкчжу вышел из ванной, оставляя за спиной шум воды, и на цыпочках вернулся в темную, прохладную спальню, где на кровати, раскинувшись хозяином, спал Женя. Ему нужно было вернуться под бок к чудовищу до того, как оно откроет глаза. Матрас прогнулся под весом вернувшегося тела, и Женя, который лежал неподвижно, словно мертвец, мгновенно открыл глаза в темноте. Сон слетел с него, как шелуха, уступая место инстинкту хищника, почувствовавшего движение в периметре. Он не дернулся, не схватил пистолет. Он просто протянул руку и схватил Тэкчжу за пояс халата, когда тот пытался скользнуть под одеяло. — Ты мокрый, — голос Жени был хриплым спросонья, но в нем лязгнул металл. — И холодный, как лягушка. Он рывком притянул Тэкчжу к себе, заставляя его спину вжаться в свою горячую, сухую грудь. Женя зарылся носом в мокрые волосы агента, жадно втягивая воздух. Запах серы и гари исчез. Его место занял резкий, стерильный аромат отельного мыла, хлорки и влажной махровой ткани. Это был запах операционной, а не спальни, но он был чистым. — Смыл с себя грехи? — пробормотал Женя, проводя ладонью по грубой ткани халата, под которой прощупывались ребра жесткости ортеза. — Или пытался утопиться в раковине, но передумал? Его рука скользнула ниже, обхватывая Тэкчжу поперек туловища. Тяжелое предплечье легло прямо поверх того места, где под халатом и пластиком пульсировала свежая, сырая рана от химического ожога. Женя не знал о ней. Он просто хотел вернуть свою собственность на место, зафиксировать её. Он сжал объятия, прижимая Тэкчжу к себе плотнее, чтобы согреть. — Дрожишь... — констатировал он, чувствуя, как тело агента вибрирует мелкой судорогой. — Бархат в углу? Правильно. Он пропитался твоим бредом. Женя закинул тяжелую ногу на ноги Тэкчжу, окончательно блокируя его движения, и уткнулся лбом ему в затылок. — Спи. Теперь ты пахнешь приемлемо. Как стерильный инструмент. Это мне нравится больше, чем запах серы. Он глубоко вздохнул и закрыл глаза, не ослабляя давления руки на больной бок. — Но если ты встанешь еще раз до будильника... я прикую тебя к спинке кровати. И тогда ты будешь ходить под себя. Спокойной ночи, Волков. Тяжесть руки, упавшей поперек тела, вдавила жесткий пластик ортеза в открытое, сырое мясо ожога с силой гидравлического пресса. Тэкчжу закусил край наволочки, чтобы не завыть, и вкус хлопка смешался с металлическим привкусом крови на прокушенной губе. Это была идеальная, извращенная пытка: его палач обнимал его, думая, что греет, а на деле — прижигал клеймо, вдавливая каждый миллиметр химической раны в ребра. — Стерильность... — выдохнул он в подушку, когда первая волна боли чуть отступила, сменившись пульсирующей, тошнотворной дурнотой. — Инструменты кипятят, Женя. Ты просто доводишь процесс до конца. Остаток ночи прошел в вязком, липком бреду. Тепло Жени, вместо того чтобы успокоить, работало как термостат в инкубаторе для воспаления. Тэкчжу то проваливался в черную яму сна, то выныривал от резкой боли при каждом неосторожном вздохе спящего рядом мужчины. К утру его колотило уже не от холода, а от жара, который разгорался в боку и отравлял кровь токсинами распада. Когда за окном забрезжил серый рассвет, Тэкчжу даже не попытался открыть глаза. Он чувствовал, как простынь под ним снова промокла насквозь, но теперь этот пот был холодным и липким, как клей. Ортез, казалось, прирос к коже. — Твой дедлайн истек, — прохрипел он в тишину, не шевелясь, потому что любое движение грозило оторвать присохшую к ране ткань халата вместе с мясом. — И, кажется, я его провалил. Я горю, муж. И на этот раз лед не поможет. Вызывай своих коновалов, или готовься выносить тело. Женя открыл глаза мгновенно, словно и не спал, а просто выключил питание на несколько часов. В комнате стояла та самая серая, пыльная тишина рассвета, которая делает все предметы плоскими и безжизненными. Но то, что лежало рядом с ним, было слишком живым — в плохом, патологическом смысле. Жар от тела Тэкчжу пробивался даже сквозь плотную ткань халата, и этот жар был влажным, липким, пахнущим болезнью. — Выносить тело — это дорого и хлопотно, — произнес он голосом, лишенным утренней хрипотцы, абсолютно трезвым и злым. — Я предпочитаю реанимацию. Богданов сел рывком, сбрасывая с них обоих одеяло. Холодный воздух кондиционера ударил по мокрой простыне. Женя увидел, в каком состоянии его «актив»: бледный до синевы, с заострившимися чертами лица, дрожащий крупной, неконтролируемой дробью. Но больше всего его насторожил запах. Тот самый, который он списал на абсент. Теперь, смешанный с запахом сукровицы и гноя, он был безошибочно узнаваем. Это был запах некроза. — «Коновалы» будут, — Женя грубо схватил Тэкчжу за лацканы халата и рванул ткань в стороны. Пояс, завязанный небрежно, легко поддался. Халат распахнулся, обнажая черный пластиковый каркас ортеза на голом, мокром теле. — Но сначала я хочу видеть, что именно ты там гноишь. Он не стал спрашивать разрешения. Его пальцы, привыкшие ломать и вскрывать, вцепились в липучки ортеза. Звук раздираемой ткани «velcro» прозвучал в тишине как выстрел. Женя потянул пластиковую пластину на себя, отрывая её от бока. Вместе с пластиком потянулась и кожа, прилипшая к внутренней подкладке. Женя замер. Его глаза расширились, зрачки сузились в точки. На боку Тэкчжу, прямо на ребрах, красовался четкий, прямоугольный ожог — багровое, мокнущее мясо с белесыми краями, где кожа слезла лоскутами. Геометрия раны была идеальной. Размер спичечного коробка. Пазл сложился мгновенно: исчезнувшие спички в баре, странная поза за обедом, запах серы ночью. — Спички?... — выдохнул Женя, и в его голосе смешались изумление и холодная, белая ярость. — Ты засунул их под ортез? Чтобы что? Сжечь себя или меня заживо? Или устроить пожар в моей постели? Он отшвырнул ортез на пол. Пластик с глухим стуком ударился о ковер. Женя навис над Тэкчжу, глядя на рану с отвращением и странным, пугающим восхищением идиотизмом этой попытки. — Ты идиот, Волков. Ты не просто сжег кожу. Ты устроил себе химический ожог в замкнутом пространстве. Это сера. Она въелась в мясо. Женя схватил телефон с тумбочки, не сводя глаз с раны. — Доктор. Срочно. В пентхаус. У нас химический ожог и сепсис. И захватите скальпель. Придется чистить до кости. Он бросил трубку и схватил Тэкчжу за подбородок, заставляя смотреть на себя. — Ты хотел боли? Ты ее получил. Теперь лежи и не смей отключаться. Я хочу, чтобы ты был в сознании, когда из тебя будут выскребать твою глупость. Звук отдираемого пластика смешался с влажным, тошнотворным звуком отходящей кожи, и мир перед глазами взорвался ослепительно-белыми пятнами. Тэкчжу выгнулся дугой на мокрой простыне, но крик застрял в пересохшем горле, превратившись в сиплый, булькающий хрип. Холодный воздух кондиционера ударил в обнаженное, сырое мясо, и это ощущалось так, словно на рану вылили ведро жидкого азота. Боль была абсолютной, она вытеснила все остальные чувства, оставив только пульсирующий центр агонии на ребрах, где химическая реакция за ночь проела путь почти до надкостницы. — Глупость... — прошептал он, и губы его дрогнули в подобии улыбки, которая больше напоминала оскал черепа. Взгляд Тэкчжу, затуманенный лихорадкой, с трудом сфокусировался на лице Жени, плывущем в мареве. — Это был... арсенал. Единственный, который я смог достать в твоем проклятом, золотом аду. Спички... они для огня, Женя. Не для постели. А для ублюдка, который держит поводок. Для хозяина. Он бессильно откинул голову на подушку, чувствуя, как липкий пот заливает глаза. Угроза скальпеля не испугала — боль уже стала его привычной средой обитания. Страшнее было то, что его последняя тайна теперь валялась на полу вместе с грязным пластиком, и он остался совершенно, унизительно безоружным. — Чисти... — выдохнул он, глядя в потолок, который начал медленно вращаться, как в центрифуге. — Выскребай. Можешь даже заспиртовать этот кусок мяса как сувенир. Это единственная часть меня, которая пыталась тебя убить, пока остальное тело... предавалось коллаборационизму. Зови зрителей, Богданов. Пусть смотрят, как из "Анатолия" вырезают остатки Квона. Мне уже всё равно. Мне поебать. Женя слушал этот бред с лицом человека, который смотрит на сломанный, невероятно дорогой механизм, который испортили из-за детской шалости. Слово «коллаборационизм» вызвало у него кривую, злую усмешку. Он не стал спорить о терминах. Вместо этого он молча, одним слитным движением подхватил Тэкчжу на руки — мокрого, скользкого от пота и гноя, — и понес обратно в ванную. В третий раз за сутки. Но теперь не для секса и не для воспитания. — Твой арсенал протух, Ас, — бросил он на ходу, внося его в кафельную прохладу. — Спички отсырели. Ты хотел сжечь меня и поводок, а сжег только собственную шкуру. Это не восстание. Это самострел в ногу. Причем гнилыми патронами. Он опустил Тэкчжу в пустую ванну и, не церемонясь, включил холодную воду, направив струю из душевой лейки прямо на багровое, дымящееся от воспаления месиво на ребрах. Вода ударила в открытую рану ледяным бичом. Женя знал, что это вызовет шок, но химию нужно было вымыть немедленно, пока она не проела плевру. Он удерживал Тэкчжу за плечо здоровой рукой, не давая вывернуться из-под струи, наблюдая, как вода в сливе окрашивается в розовый и как тот кричит. — Кричи, — разрешил он холодно, перекрывая шум воды. — «Коллаборационизм»... Красивое слово для того факта, что твое тело вчера кончало от моего члена, пока мозг планировал суицид. Ты прав, Волков. Твое тело умнее тебя. Оно выбрало удовольствие, а ты выбрал гниение. Ты настоящий идиот. В дверь пентхауса настойчиво, тяжело постучали. Доктор. Женя выключил воду, бросил лейку на дно ванны и схватил полотенце, накрывая им дрожащего, мокрого Тэкчжу. — А насчет сувенира... — он наклонился к самому уху агента, пока вытирал здоровую сторону груди. — Я не буду ничего вырезать на память. Этот шрам останется на тебе. Кривой и уродливый. Каждый раз, когда ты будешь смотреть на него в зеркало, ты будешь видеть не «попытку убийства», а памятник своей глупости. Он выпрямился, услышав, как открывается электронный замок — у охраны был доступ. — Лежи смирно. И если ты попытаешься укусить доктора... я зашью тебе рот без наркоза. Или воспользуюсь им как в прошлый раз. Холодная вода не смыла боль, она лишь загнала её глубже, превратив горящий бок в кусок льда с раскаленным ядром. Тэкчжу стучал зубами — звук был громким, костяным, перекрывающим шум шагов в гостиной. Он вцепился в край ванны здоровой рукой, чувствуя, как гладкая керамика скользит под мокрыми, онемевшими пальцами. Унижение от наготы перед грядущим вторжением посторонних смешалось с безразличием умирающего зверя. — Шрам... — выдавил он, глядя на Женю снизу вверх мутным, расфокусированным взглядом. Губы едва слушались, разбитые и синие от холода. — Это будет не памятник глупости. Это будет карта, Женя. Карта того места, где я пытался прогрызть решетку. И каждый раз, глядя на него, ты будешь помнить, что я — не твой домашний пес. Я волк, который готов отгрызть себе лапу, чтобы уйти из капкана. Даже если капкан — это ты. Дверь ванной распахнулась, впуская в стерильное пространство запах дорогого антисептика и чужого, тревожного присутствия. Тэкчжу скосил глаза. Доктор оказался невысоким, плотным азиатом с чемоданом, который выглядел как набор для расчленения. За его спиной маячил еще один силуэт — ассистент или охрана, неважно. Важно было то, что теперь его тело стало публичным объектом. Тэкчжу не стал прикрываться полотенцем. Это было бы смешно. Он лежал в воде, окрашенной его собственной кровью и сукровицей, демонстрируя развороченный бок как трофей проигранной войны. — Впускай своих мясников, — прохрипел он, откидывая голову на холодный бортик ванны и закрывая глаза, чтобы не видеть блеск инструментов. — И не трать нитки на мой рот. Я буду молчать. Кричать перед зрителями — это твоя прерогатива, режиссер. Режь. Чисти. Наслаждайся. Женя молча выдернул пробку из слива. Вода, розовая от сукровицы, с хлюпаньем устремилась вниз, унося с собой тепло, оставляя Тэкчжу дрожать на холодном эмалированном дне. — Волки, которые грызут свои лапы, умирают от потери крови в лесу, — произнес он равнодушно, выпрямляясь и поворачиваясь к вошедшему доктору. — А ты не в лесу. Ты в пентхаусе. И здесь не дают умереть, здесь ремонтируют. Доктор — низкорослый китаец с непроницаемым лицом — даже не посмотрел на Женю. Он мгновенно оценил обстановку: запах, цвет раны, состояние пациента. Он щелкнул замками чемодана, раскладывая на мраморной столешнице инструменты: скальпель, зажимы, флаконы с растворами. — Химический ожог, третья степень в центре, обширный некроз краев, — констатировал он сухим, скрипучим голосом, надевая перчатки. — Сера, вступившая в реакцию с потом в замкнутом пространстве. Это по сути серная кислота, мистер Богданов. Нужно иссекать. Прямо сейчас. В больницу везти нельзя — сепсис уже в крови, дорога займет время. Женя кивнул. — Делайте здесь. На кровати. Он снова подхватил Тэкчжу — мокрого, обмякшего, похожего на кусок сырого мяса — и понес в спальню. Там он швырнул его на матрас, предварительно застеленный специальной непромокаемой пеленкой, которую достал из чемодана врач. — Держите его, — бросил доктор, набирая в шприц обезболивающее. — Лидокаин обколет края, но центр... центр придется чистить по живому, там ткани уже мертвы, но глубже — нервы живые. Будет больно. Женя навис над Тэкчжу. Он не стал привязывать его. Он просто навалился сверху, придавливая его здоровое плечо и бедра своим весом, фиксируя жестко, как в борцовском захвате. Его лицо оказалось в сантиметрах от лица Тэкчжу. — Ты обещал молчать, — напомнил он, глядя в мутные, лихорадочные глаза агента. — Сейчас проверим твою выдержку. Смотри на меня. Не на нож. На меня. Доктор подошел сбоку. В его руке блеснул скальпель. Первое касание металла к воспаленной, обожженной плоти было даже не болью — это был холод, за которым последовала вспышка, словно к боку поднесли паяльную лампу. Врач начал срезать омертвевшую, пропитанную серой кожу, открывая доступ к живому мясу. Женя почувствовал, как тело под ним выгнулось дугой, как мышцы закаменели в спазме. Он сжал плечо Тэкчжу так, что пальцы должны были оставить синяки. — Терпи, — прорычал он. — Ты сам это сделал. Это твоя работа. Наслаждайся своим "артом". Он свободной рукой жестко схватил Тэкчжу за челюсть, поворачивая его лицо к себе, не давая отвернуться или закрыть глаза. — Не отключаться! Смотри в глаза! Ты хотел быть волком? Так не скули, как побитая сука. Скальпель вошел в мясо с тошнотворным, влажным хрустом, и мир мгновенно схлопнулся до размера белой вспышки под веками. Это была не просто боль — это был разряд тока, пропущенный через оголенные нервы. Тэкчжу дернулся всем телом, как рыба на крючке, пытаясь вырваться из-под тяжести Жени, но тот держал намертво. Крик, который должен был разорвать горло, превратился в сдавленный, звериный сип. Зубы лязгнули, едва не прикусив язык, а челюсть в железной хватке Богданова хрустнула. Взгляд Тэкчжу, полный безумной, черной агонии, вцепился в глаза Жени как в единственный якорь в этом шторме. Он не отвел глаз. Он смотрел прямо в расширенные зрачки своего мучителя, видя в них свое искаженное отражение. Пот заливал лицо, смешиваясь со слезами, которые выступили рефлекторно, но он не моргал. Его рука, свободная от захвата, слепо шарила по простыне, пока не нашла предплечье Жени — то самое, что прижимало его к матрасу. Пальцы впились в ткань рубашки и мышцы под ней с силой тисков, пытаясь передать часть этой боли, раздробить чужую кость в ответ на свою разрезанную плоть. — Не... сука... — выдохнул он сквозь стиснутые зубы, когда доктор сделал новое, глубокое движение, вычищая химическую грязь из живой ткани. Воздух со свистом втягивался в легкие. Запах собственной паленой плоти, смешанный с ароматом дорогого одеколона Богданова, вызывал рвотные позывы, но Тэкчжу глотал их вместе с кровью. Он превратил свое тело в камень под ножом, оставив живыми только глаза. В них плескалась не мольба о пощаде, а чистое, концентрированное обещание: если он выживет после этой разделки, он запомнит каждый штрих скальпеля. — Еще... — прохрипел он, когда боль стала фоновым белым шумом, оглушающим сознание. — Пусть режет глубже. Вырежи из меня все, что тебе не нравится. Останется только ненависть. Ее скальпелем не взять. Женя не шелохнулся, хотя ногти Тэкчжу, казалось, пробили ткань рубашки и вошли в его собственную плоть. Он принял эту боль как плату за входной билет в первый ряд этого кровавого спектакля. Ему нравилось, как глаза агента темнеют от боли, но не гаснут. Это был не взгляд жертвы, которую ведут на убой. Это был взгляд зверя, попавшего в капкан, который смотрит на охотника с обещанием перегрызть глотку, как только лапа заживет. — Ненависть — это хороший консервант, — прошептал он, наклоняясь так низко, что его дыхание смешалось с тяжелым, прерывистым дыханием Тэкчжу. — Держись за нее. Она стерильна. Она не даст тебе сгнить. Доктор сменил скальпель на иглу. Звук прокола живой, воспаленной кожи был тихим, но в натянутой тишине комнаты он казался громче выстрела. Женя чувствовал, как тело под ним содрогается от каждого стежка, как мышцы каменеют, пытаясь создать броню там, где ее нет. Он перехватил руку Тэкчжу, которая рвала его рукав, и переплел свои пальцы с его — жестко, до хруста, ломая сопротивление, но давая опору. — Смотри на меня, — повторил он, когда Тэкчжу попытался закрыть глаза на очередном узле нити. — Не смей уходить в темноту. Ты хотел быть здесь, в сознании? Так будь. Чувствуй, как тебя шьют. Каждый стежок — это напоминание о том, кто здесь хирург, а кто — пациент. Когда последний узел был затянут и доктор начал накладывать стерильную повязку, Женя, наконец, ослабил давление. Он был мокрым от чужого пота, его рубашка прилипла к телу, а на предплечье наверняка остались следы от пальцев Тэкчжу. — Живучий, — выдохнул он с оттенком извращенного уважения, проводя большим пальцем по мокрой от слез скуле агента, размазывая влагу по горячей коже. — Теперь у тебя есть новый шрам и новая причина меня ненавидеть. Пользуйся. Тишина, упавшая на комнату после сухого щелчка ножниц, обрезающих нить, давила на барабанные перепонки сильнее, чем собственный хрип. Тэкчжу чувствовал, как адреналин, державший его в сознании на пике боли, стремительно вымывается из крови, оставляя после себя ватную, тошнотворную слабость. Тело, только что натянутое как струна, рухнуло в матрас, превратившись в мешок с костями и пульсирующим огнем в боку. Он дернул головой, уходя от большого пальца Жени, размазывающего слезы по скуле. Это прикосновение — влажное, теплое, собственническое — сейчас, после скальпеля, казалось омерзительнее самого разреза. — Не льсти себе... — выплюнул он, и слова выкатывались изо рта тяжело, как камни, вместе с привкусом железа от прокушенного языка. — Ты не хирург, Женя. Ты отвратительный мясник, который научился носить дорогие костюмы. Разница только в ценнике на фартуке. Тэкчжу с трудом разлепил веки, глядя на Богданова снизу вверх. Взгляд плыл, фокус сбивался, но ненависть действительно работала как нашатырь, не давая окончательно провалиться в черноту. — Новый шрам... — он попытался усмехнуться, но губы лишь дрогнули в гримасе боли. — Спасибо. Я добавлю его в коллекцию. Прямо рядом с тем местом, где должна была быть моя свобода. И где всегда теперь останется ненависть к тебе. Грудь вздымалась тяжело, прерывисто. Повязка на боку стягивала кожу, напоминая о каждом стежке, прошитом через живое мясо. — А теперь слезь с меня, — прохрипел он, закрывая глаза, потому что свет резал их невыносимо. — Или ты ждешь аплодисментов за успешную операцию? Спектакль окончен. Зрители могут расходиться. Я хочу сдохнуть в одиночестве, пока действует гребаный лидокаин. Женя медленно, подчеркнуто небрежно поднялся с кровати, забирая свое тепло и тяжесть, оставляя Тэкчжу наедине с холодом мокрой простыни и пульсирующей болью. Он одернул измятый, испорченный пиджак, скользнул взглядом по своему предплечью, где сквозь тонкий лен проступали следы от пальцев агента. — Мясники работают с мертвым мясом, Ас, — произнес он, расстегивая манжету и закатывая рукав, чтобы оценить ущерб своей коже. — А я работаю с живым. И разница в том, что мое мясо иногда кусается. Он кивнул доктору на дверь, даже не потрудившись достать бумажник — финансовые вопросы решались без его прямого участия, одним взглядом. Врач, собрав свои кровавые инструменты в чемодан с тихим, металлическим звоном, исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь запах спирта и стерильных бинтов. Женя подошел к столику, налил себе воды — на этот раз простой, без газа и льда. Он сделал глоток, глядя на распластанное на кровати тело Тэкчжу, похожее на сломанную куклу, которую грубо зашили, чтобы она не рассыпалась окончательно. — Спектакль окончен, когда гаснет свет, — сказал он, ставя стакан. — А у нас только антракт. Лидокаин даст тебе пару часов тишины. Используй их, чтобы придумать новую глупость. Или чтобы смириться. Он подошел к окну и задернул тяжелые шторы, погружая комнату в плотный, спасительный мрак. — Спи. Я буду в кабинете. Но дверь останется открытой. Если ты решишь умереть — сделай это громко. Я не люблю пропускать финальные сцены. Темнота сомкнулась за спиной Жени плотным, душным занавесом, но прямоугольник света из открытой двери в кабинет остался гореть в полумраке, как неотступный глаз надзирателя. Тэкчжу лежал неподвижно, слушая удаляющиеся шаги, которые звучали по паркету уверенно и властно, даже после всей этой грязи. Лидокаин начал действовать, превращая острую, разрывающую боль в тупое, ватное эхо где-то на периферии сознания. Это было обманчивое, синтетическое перемирие. Тэкчжу чувствовал себя странно легким, словно часть его тела просто отрезали и выбросили вместе с грязными бинтами. Но холод мокрой простыни под спиной был реальным. Влага от его пота, воды и сукровицы остыла, превратив роскошную постель в болото. Он с трудом, стиснув зубы до скрежета, пошевелился. Попытка отползти на сухую сторону кровати отозвалась в теле тяжелой, свинцовой слабостью. Мышцы, перегоревшие от напряжения, отказывались повиноваться. Он смог лишь немного сдвинуться, утыкаясь лицом в прохладную, еще не тронутую лихорадкой часть подушки. — Антракт... — прошептал он в темноту, и слово повисло в воздухе, смешиваясь с запахом спирта и лекарств. — Не надейся, что я просто просижу его в буфете. Рука — тяжелая, как чужая — скользнула по животу и коснулась свежей, шершавой поверхности повязки. Под ней больше не было спичек. Не было огня. Там была только дыра, зашитая чужими руками. Его маленький бунт провалился, оставив после себя шрам и унижение. Но пока лидокаин держал оборону, у него было время перегруппироваться. Тэкчжу закрыл глаза, позволяя наркотической дремоте утянуть себя вниз. Ему нужно было восстановить силы. Не для того, чтобы угодить Жене. А для того, чтобы в следующий раз, когда он решит устроить пожар, горело не его тело, а весь этот проклятый пентхаус. Вместе с хозяином.