В западне

Пробуждение пришло не с болью, а с запахом. Аромат жареного мяса, розмарина и крепкого кофе перебил больничный дух антисептика, нагло вторгаясь в наркотический сон. Тэкчжу открыл глаза и обнаружил, что мир изменился. Болото исчезло. Под ним была сухая, хрустящая свежестью простыня. На нем — чистая, сухая футболка, явно великая ему на размер, пахнущая кондиционером и телом Жени. Богданов сидел в кресле у кровати, закинув ноги на пуфик. На коленях — ноутбук, в руке — бокал с чем-то темным, похожим на гранатовый сок или густое вино. В комнате горел лишь торшер, создавая уютный, почти домашний полумрак, который казался декорацией к триллеру. — Шесть часов, — констатировал Женя, не отрывая взгляда от экрана. Его пальцы лениво бегали по тачпаду. — Твой антракт затянулся. Я даже успел поскучать и поработать. И, как видишь, провести санитарную обработку. Он наконец поднял глаза на Тэкчжу. Взгляд был ясным, цепким, сканирующим состояние «актива» после перезагрузки. — Ты был тяжелым, Ас. И сговорчивым. Мне нравится, когда ты спишь. Никаких возражений, когда я снимал с тебя грязное белье и перекладывал на сухое. Ты позволяешь делать с собой всё, стоит только вколоть тебе правильную дозу. Женя кивнул на сервировочный столик рядом с кроватью. Там стояла тарелка с нарезанным стейком — каждый кусочек на один укус, словно для ребенка или инвалида. — Ешь. Тебе нужно мясо, чтобы зарастить дыру в боку. Вилку удержишь, или мне снова поиграть в сиделку? Тэкчжу медленно сел, чувствуя, как чужая футболка скользит по плечам — слишком свободная, слишком мягкая, пропитанная запахом «Tom Ford» и табака. Это была не одежда, а метка собственности, вторая кожа, которую на него натянули, пока он был в отключке. Осознание того, что его переодевали, мыли и перекладывали, как манекен, вызвало волну глухой, бессильной злости, но лидокаин смазал углы, оставив только холодное презрение к собственной беспомощности. — Сговорчивость трупа — это не комплимент моим манерам, Женя, это диагноз твоим наклонностям, — сказал он, с трудом фокусируясь на лице Богданова. Голова была тяжелой, словно налитой свинцом, но мир больше не вращался каруселью. — Тебе, видимо, нравится играть в куклы. Жаль, что я не пластиковый. Он посмотрел на тарелку. Мясо, нарезанное идеальными кубиками, выглядело унизительно — как пайка для беззубого старика или цепного пса, которого боятся кормить с руки. Тэкчжу взял вилку — металл приятно холодил пальцы, единственное твердое и настоящее в этом театре абсурда. Рука дрогнула, выдавая слабость, но он сжал челюсти и отправил кусок стейка в рот. Вкус крови, соли и жареного мяса ударил по рецепторам, пробуждая звериный голод. — Вилку я удержу, — сказал он, прожевав и глядя Жене прямо в глаза. Взгляд Тэкчжу был тяжелым, еще мутным от наркотиков, но в нем уже тлел упрямый огонь. — А вот насчет твоей шеи не уверен. Так что держи дистанцию, сиделка. Я ем, потому что мне нужны силы, чтобы снять с себя эту тряпку, а не чтобы тебя благодарить. Женя с показательной медлительностью закрыл крышку ноутбука. Экран погас, отрезая единственный источник холодного света, и комната погрузилась в теплый, интимный полумрак торшера. Он отставил свой бокал на столик, наблюдая, как Тэкчжу, дрожащей рукой, но с упрямством голодного волка, отправляет в рот кусок мяса. — Пластик не гниет, Ас. И не истекает сукровицей, когда в него вшивают глупость, — заметил он, поднимаясь с кресла. Женя подошел к кровати неслышно, оказавшись нависающей тенью над жующим агентом. — А насчет тряпки... Это египетский хлопок. И он останется на тебе. Не потому, что я фетишист, хотя вид тебя в моей одежде имеет определенный шарм. А потому, что твоя кожа сейчас не выдержит ничего грубее. Он взял со столика графин с темным, густым вином и наполнил второй бокал. — Вилка в шею — это банально. К тому же, у тебя нет сил даже на то, чтобы проткнуть стейк, не говоря уже о моих мышцах. Ешь. Белок нужен для регенерации. Я не хочу, чтобы мой «актив» превратился в скелет. Женя поставил бокал перед Тэкчжу, рядом с тарелкой. — «Amarone». Густое, крепкое, восстанавливает кровь. Пей. И не смотри на меня так, будто я подсыпал туда яд. Если бы я хотел тебя убить, я бы просто не вызывал вчера доктора. И сейчас ты бы уже остывал, а не жаловался на гардероб. Он сел на край кровати, бесцеремонно нарушая границы, и протянул руку к лицу Тэкчжу. На этот раз не для удара и не для ласки. Он тыльной стороной ладони коснулся лба, проверяя температуру с деловитостью ветеринара. — Жар спал. Лидокаин работает. Скажи спасибо химии, Волков. Она — твой единственный друг в этом городе. После меня, конечно. Тэкчжу дернулся от руки, как от ожога, резко отворачивая голову в сторону. Этот жест ветеринара — снисходительная проверка, жив ли дорогой скот, — вызвал вспышку злости, которая пробилась даже сквозь ватную пелену обезболивающих. — Химия — это наемник, Женя. Ей платишь — она работает. А дружба в твоем исполнении выглядит как стокгольмский синдром с доставкой в номер, — сказал он, глядя на Богданова исподлобья. — Не льсти себе. Ты не друг. Ты — хроническое воспаление, которое ни один лидокаин не берет. Он потянулся к бокалу. Пальцы сомкнулись на тонкой ножке, и темно-бордовая жидкость качнулась, оставляя на стекле маслянистые, густые следы, похожие на венозную кровь. Тэкчжу сделал большой глоток. «Amarone» было терпким, тяжелым, с привкусом земли и перезревших ягод. Оно обожгло горло, но тут же теплом разлилось по желудку, смывая тошнотворный привкус лекарств. — Восстанавливаешь баланс? — он криво усмехнулся, ставя бокал обратно и с остервенением накалывая очередной кусок стейка. — Сначала пускаешь кровь ведрами, потом вливаешь марочное вино по капле. Это экономически невыгодно, Богданов. Дешевле было дать мне сдохнуть, чем кормить этим мясом. Тэкчжу прожевал, чувствуя, как животный белок падает в пустой желудок тяжелым камнем. Он посмотрел на свою грудь, скрытую в чужой, слишком просторной ткани. — А хлопок... — он брезгливо оттянул ворот футболки двумя пальцами, словно она была заражена. — Это просто еще один слой упаковки. Ты завернул меня в свой запах, чтобы пометить территорию. Но учти: даже в шелках и египетском хлопке я буду искать выход. И в следующий раз я буду умнее. Спичек не будет. Будет что-то, что нельзя вырезать скальпелем и зашить нитками. Женя наблюдал за тем, как Тэкчжу ест — жадно, преодолевая слабость, с той звериной витальностью, которую не смог вытравить даже скальпель. Это зрелище успокаивало его странные, колючие нервы. Живой. Ест. Огрызается. Значит, инвестиция не сгорела. — Экономика — это наука для тех, у кого ограниченный ресурс, — лениво заметил он, подливая вина в бокал Тэкчжу, как только уровень жидкости опустился на палец. — У меня ресурс безлимитный. Я могу позволить себе купить клинику, сжечь её и построить новую, просто чтобы сменить вид из окна. Так что не считай мои деньги, Волков. Считай свои лейкоциты. Он протянул руку и, игнорируя протестующий жест Тэкчжу, поправил ворот футболки, который тот оттянул. Женя разгладил ткань на плече агента, намеренно задерживая ладонь на теплом хлопке. — Запах... — усмехнулся он, глядя в расширенные зрачки Тэкчжу. — Это не метка территории. Это камуфляж. Пока ты пахнешь мной, местные демоны тебя не тронут. Они знают, чья это добыча. В этой футболке ты выглядишь... безобидным. Как подросток, который стащил одежду старшего брата. Это обманчиво, я знаю, но мне нравится этот визуал. Женя откинулся в кресле, скрестив пальцы и наблюдая за реакцией. — А насчет «умнее»... — его глаза блеснули холодным азартом. — Удиви меня. Спички были пошлыми. В следующий раз попробуй что-то более элегантное. Психологический террор? Отравление? Я люблю интеллектуальные дуэли. Только учти: если ты проиграешь снова, наказание будет творческим. Я зашью в тебя не нитки, а GPS-трекер. Прямо под кожу. Чтобы я мог найти тебя даже в аду. Он кивнул на тарелку. — Доедай. И ложись. Завтра мы улетаем. Макао мне наскучил. Слишком влажно, слишком много китайцев и слишком плохие воспоминания о твоей самодеятельности. Мы летим в место, где климат суше. И где стены толще. — Россия? — спросил он сам себя, пробуя слово на вкус, глядя на реакцию Тэкчжу. — Или, может быть, частный остров в Средиземном? Где никто не услышит, если ты решишь покричать без лидокаина. Слово «подросток» резануло по ушам сильнее, чем скрежет вилки о тарелку. Тэкчжу посмотрел на свою руку, утопающую в рукаве чужой футболки. Это была не одежда «старшего брата» — это была смирительная рубашка из египетского хлопка. Он чувствовал себя унизительно маленьким и слабым в этой тряпке, но гордость не позволяла ему кутаться в одеяло. — У тебя извращенное понятие о семье, Богданов, — выплюнул он, отодвигая пустую тарелку. Вино ударило в голову тяжелым, темным хмелем, смешиваясь с остатками лидокаина. Мир слегка покачнулся. — Если бы мой старший брат сделал со мной то, что ты делал со мной всё это время, я бы сжег его дом, а не себя. Так что оставь свои ролевые игры для шлюх. Я ношу это, — он дернул ворот футболки, — только потому, что ты уничтожил мою одежду. Тэкчжу откинулся на подушки, чувствуя, как силы, полученные от еды, уходят на борьбу с гравитацией. Угроза про GPS вызвала у него лишь кривую, пьяную усмешку. — Трекер... — протянул он, глядя в потолок, где плясали тени от торшера. — Вшивай. Хоть чип, хоть антенну. Мой организм отторгает инородные тела, Женя. Ты видел, что случилось со спичками. Твоя электроника сгниет во мне так же быстро. Я токсичен для твоего контроля. При упоминании России и «стен толще» его пальцы непроизвольно сжались на ножке бокала, рискуя раздавить хрупкое стекло. Холод. Изоляция. Чужая территория, где Богданов — царь и бог, а он — никто. — Только не Сибирь снова, — пробормотал он, и в голосе проскользнула настоящая, нескрываемая усталость. Он вспомнил прошлый раз, когда они там были. — Я ненавижу этот холод. Если ты опять повезешь меня в снега, то на этот раз я точно сдохну от пневмонии раньше, чем ты успеешь придумать новую пытку. Вези лучше на остров. Там хотя бы есть скалы, с которых можно сброситься. Он допил вино залпом, как воду, и поставил бокал на тумбочку с громким стуком. — Я сыт. Твоим мясом, твоим вином и твоим гостеприимством. Выключи этот чертов торшер. Если мы завтра улетаем в твой личный ГУЛАГ, мне нужно выспаться. Женя забрал пустой бокал из ослабевших пальцев Тэкчжу, словно отнимал опасную игрушку у ребенка. Стекло звякнуло о поднос — звук поставил точку в ужине. — Токсичность вызывает привыкание, — заметил он, глядя на Тэкчжу сверху вниз с тем особым выражением лица, с каким коллекционер смотрит на редкий, ядовитый экземпляр в своей витрине. — А я склонен к зависимостям. Твой организм может отторгать пластик и серу, но я — не инородное тело. Я — среда обитания. Привыкай. Он подошел к торшеру. Теплый свет очерчивал его фигуру, делая её похожей на монолит. — Сибирь... — задумчиво протянул Женя, словно взвешивая эту идею, так же вспоминая как они были там вместе с Тэкчжу. — Ты же знаешь, там красиво. Белое безмолвие, кедры и волки. Тебе разве не нравилось тогда? Снова бы выл на луну вместе с местными. Но ты прав, пневмония мне сейчас не нужна. В прошлый раз ты там чуть не умер. А я так или иначе дорожу своим активом. Мертвый актив не приносит дивидендов, а лечение в тайге — это хлопотно. Щелчок. Комната провалилась в темноту, разбавленную лишь узкой полоской света из коридора, которая падала на лицо Тэкчжу, перерезая его пополам. — Будет остров. Скалы, море и солнце, — голос Жени прозвучал из темноты, обволакивая. — Но не надейся на прыжок. Я привяжу тебя к шезлонгу. Ты будешь загорать, пить соки и ненавидеть меня под шум прибоя. Это полезно для легких и для смирения. Женя не ушел. Он наклонился над кроватью, поправляя одеяло — жест, в котором забота была неотличима от тюремного надзора. Его рука задержалась у головы Тэкчжу, почти касаясь волос. — Спи. ГУЛАГ — это не место на карте, Анатолий. ГУЛАГ — это то, что у тебя в голове. И я только что назначил себя его начальником. ——— Турбины ревели ровно, убаюкивающе, создавая вакуум тишины внутри салона бизнес-джета «Bombardier». За иллюминаторами простиралась бесконечная, слепящая синева — они летели над облаками, где солнце было ярким и жестоким. Внутри салона пахло кожей, дорогим кофе и тем неуловимым запахом замкнутого пространства, где двое людей вынуждены делить кислород на высоте десяти тысяч метров. Женя сидел в глубоком кресле, просматривая документы. На нем были легкие брюки и поло — образ расслабленного отпускника, если бы не пистолет, который лежал на столике рядом с чашкой эспрессо, просто так, как часть сервировки. Тэкчжу лежал на диване напротив, пристегнутый ремнем безопасности не столько для защиты, сколько для фиксации. На нем была все та же просторная одежда, скрывающая перевязанный бок. Женя перелистнул страницу, не поднимая глаз. — Как самочувствие, Ас? — спросил он лениво. — Мы подлетаем к точке невозврата. Через час будем на месте. Надеюсь, ты не планируешь блевать при посадке? Обивка новая. Турбины вибрировали, и эта мелкая, монотонная дрожь отдавалась в зашитом боку тупой, ноющей болью, словно внутри ворочался инородный предмет. Тэкчжу лежал, глядя в иллюминатор на ослепительно-белую пустыню облаков. Она напоминала те самые снега, которыми Женя угрожал ему вчера, но здесь, на высоте десяти тысяч метров, холод был за стеклом. Внутри было душно от запаха кожи, кофе и тяжелого, давящего присутствия Богданова. Ремень безопасности перетягивал живот, фиксируя его на диване как груз, готовый к сбросу. — Твоя обивка мне не по карману, Женя, — хрипло отозвался он, не поворачивая головы от окна. Голос был слабым, сухим, связки все еще саднили. — Не волнуйся. Если меня вывернет, я постараюсь попасть на тебя. Химчистка твоего поло стоит дешевле, чем перетяжка салона. Он медленно, с усилием повернул голову. Взгляд скользнул по чашке эспрессо и остановился на пистолете. Черный матовый металл на полированном дереве столика. Это было приглашение или насмешка? Тэкчжу знал ответ. В его нынешнем состоянии — полулежа, с распоротым боком и ватными от лекарств мышцами — он не успеет даже дотянуться до оружия, не то что снять с предохранителя. Женя сломает ему руку быстрее, чем он моргнет. — Точка невозврата была пройдена, когда ты решил поиграть в хирурга в пентхаусе, — он встретился взглядом с Богдановым, и в его глазах, несмотря на серость и синяки под глазами, все еще тлел упрямый, злой огонек. — Куда мы летим? На твой остров доктора Моро? Надеюсь, там нет зеркал. Я устал смотреть на то, во что ты меня превращаешь. Тэкчжу дернул плечом, пытаясь ослабить натяжение ремня, который врезался в тело при каждом крене самолета. — И убери пушку. Она портит твой образ беззаботного отпускника. Или ты боишься, что я перегрызу ремень и захвачу самолет зубами? Это паранойя, Женя. Лечится электричеством. Тебе бы понравилось. Женя медленно, с ленивой грацией хищника, который сыт, но не прочь поиграть с едой, протянул руку к пистолету. Его пальцы коснулись холодного металла, оглаживая ствол, но он не поднял оружие. Вместо этого он просто щелкнул предохранителем — сухой, металлический звук в тишине салона прозвучал громче любого слова. — Паранойя, Ас, — это когда ты боишься теней. А я боюсь только скуки, — ответил он, скользя взглядом по пристегнутому Тэкчжу, оценивая натяжение ремней на его груди. — Зубы... Я помню твои зубы. Они острые. Но сейчас ты не в состоянии прокусить даже эту обивку. Ты прав, электричество лечит. Но я предпочитаю механику. Она надежнее. Он отложил документы, которые, по сути, были лишь декорацией его спокойствия. — Остров доктора Моро... — Женя усмехнулся, и в этой улыбке не было ничего от доброго доктора. — Лестно. Но там создавали зверей из людей. А я делаю обратное. Я пытаюсь вернуть человеку человеческий облик, выбив из него зверя. Зеркала будут. Я хочу, чтобы ты видел каждый этап своей... эволюции. Самолет начал снижение. Пол под ногами дрогнул, и нос джета наклонился вниз, к бирюзовой воде. Давление в салоне изменилось, закладывая уши. Женя видел, как Тэкчжу поморщился, когда гравитация вдавила его в диван, тревожа свежий шов на боку. — Терпи, — бросил он равнодушно, глядя в иллюминатор, где уже показалась полоска белого песка и густая зелень джунглей, разрезанная полосой частной взлетно-посадочной полосы. — Мы садимся. Это не Россия. Это Таиланд. Частный сектор. Здесь нет снега, Волков. Здесь есть только солнце, которое выжжет из тебя всю дурь, и море, которое смоет твои грехи. Шасси коснулись бетона с жестким толчком. Самолет подпрыгнул, ремни врезались в тело Тэкчжу, удерживая его на месте. Женя даже не шелохнулся в своем кресле. Когда гул турбин стих, сменившись тихим свистом вспомогательной силовой установки, Женя отстегнул свой ремень и встал. Он взял пистолет, сунул его за пояс — привычным, автоматическим движением — и навис над Тэкчжу. — Добро пожаловать в рай, — произнес он, расстегивая замок на ремнях, стягивающих грудь агента. — Вставай. Если сможешь. Если нет — я вынесу тебя, как невесту. Но учти, порог здесь высокий, а я могу споткнуться. Нарочно. Металлический язык пряжки выскользнул из замка, и давление ремня исчезло, оставив после себя фантомное чувство незащищенности. Тэкчжу медленно, с осторожностью сапера, спустил ноги с дивана. Пол самолета был твердым и не вибрировал, но его собственное тело предательски дрожало, готовое рассыпаться от смены положения. — Невеста с гниющим боком — это плохая примета для медового месяца, Женя, — сказал он, хватаясь здоровой рукой за спинку кресла, чтобы подтянуть себя вверх. — Оставь порог для своих шлюх. Я войду сам. Или вползу. Но без твоих рук на моей заднице. Он встал. Мир качнулся, как палуба в шторм. Боль в боку, разбуженная вертикальным положением, вгрызлась в ребра с новой силой, заставив потемнеть в глазах. Тэкчжу замер, пережидая головокружение, и его пальцы побелели, впиваясь в кожаную обивку кресла. Он стоял, сгорбившись, тяжело дыша, чувствуя, как пот мгновенно выступает на лбу — холодный, липкий пот слабости. Люк открылся, и в салон ворвался влажный, густой воздух Таиланда. Это был не рай. Это была парная. Жара ударила в лицо, как мокрое полотенце, обещая превратить заживление раны в новый круг ада. — Эволюция... — выдохнул Тэкчжу, делая первый, неуверенный шаг к выходу, стараясь не смотреть на Женю, который нависал рядом, готовый то ли поддержать, то ли толкнуть. — В этом климате все гниет быстрее. Ты привез меня сюда, чтобы ускорить процесс разложения? Или надеешься, что солнце выжжет из меня остатки воли раньше, чем гангрена доберет остальное? Женя надел солнечные очки, скрывая глаза за зеркальными линзами, в которых отразилось искаженное лицо Тэкчжу и джунгли за его спиной. Он шагнул на трап первым, обдав агента волной уверенности и дорогого одеколона, который тут же утонул в запахе раскаленного бетона и гниющей растительности. — Гангрена — это удел тех, у кого нет страховки и хозяина, — бросил он через плечо, легко сбегая по металлическим ступеням вниз, в пекло. — А у тебя есть я. Я не дам тебе сгнить, Ас. Я превращу твое тело в идеальный механизм, который работает на солнечной энергии и моем слове. Он остановился у открытого джипа «Wrangler», припаркованного прямо у трапа. Водителя не было. Женя сам открыл пассажирскую дверь и обернулся, наблюдая, как Тэкчжу преодолевает спуск. Каждый шаг агента был маленькой победой над гравитацией и болью. Женя смотрел на это с клиническим интересом, не делая попыток помочь, пока Тэкчжу не оступился на последней ступеньке. Тогда он шагнул вперед — быстро, резко. Его рука перехватила Тэкчжу за локоть здоровой руки, дернув вверх и вперед, не давая упасть на бетон, но и не проявляя нежности. Рывок отозвался в теле агента наверняка вспышкой боли, но Женя лишь усилил хватку, заталкивая его на сиденье джипа. — Вползай, — скомандовал он, захлопывая дверь за Тэкчжу с металлическим лязгом. — И пристегнись. Дороги здесь... специфические. Трясет сильнее, чем в турбулентности. Женя обошел машину, прыгнул за руль и завел двигатель. Мотор рыкнул, выбрасывая облако выхлопных газов. — Держись за ручку, Волков. Мы едем домой. Вилла на утесе. Только ты, я и океан. Никаких стен, кроме тех, что обрываются в воду. Тебе понравится акустика твоих криков там. Он вдавил педаль газа в пол, и джип сорвался с места, поднимая пыль, унося их прочь от цивилизации в зеленую, душную пасть джунглей. Рывок джипа вдавил Тэкчжу в сиденье, и свежие швы на боку отозвались вспышкой «белого шума», на мгновение заглушившего рев мотора. Он судорожно вцепился здоровой рукой в ручку над дверью, повисая на ней, как туша на крюке, пытаясь хоть немного амортизировать удары жесткой подвески. Каждая кочка, каждый корень, перееханный колесами, били прямо в воспаленное мясо, превращая поездку в средневековую пытку на дыбе. Ветер, врывавшийся в открытое окно, не приносил прохлады. Это был горячий фен, дующий в лицо запахом гниющих орхидей и бензина. Пот лил градом, разъедая глаза, футболка прилипла к спине, но Тэкчжу не смел пошевелиться, замирев в единственно возможном положении, которое не вызывало рвоту от боли. — Дом... — выплюнул он это слово вместе с дорожной пылью, глядя на профиль Жени, который вел машину с пугающей, расслабленной уверенностью. — У тебя странные понятия о недвижимости, Богданов. Дом — это там, где тебя не пытаются разобрать на запчасти. А это... это просто очередной полигон. Джунгли расступились, и впереди, на фоне неба, показалась белая вилла, нависающая над обрывом, как кость, торчащая из перелома. Океан внизу бился о скалы с тяжелым, ритмичным гулом. — Без стен... — Тэкчжу посмотрел вниз, в синюю бездну, от которой отделяла лишь полоска дороги. — Значит, лететь будет долго. Ты уверен, что не боишься, что я утяну тебя с собой? Утопленники, говорят, хватаются за живых очень крепко. Женя резко крутанул руль, и джип пошел юзом, поднимая фонтан гравия и пыли. Он ударил по тормозам в последний момент, когда капот «Wrangler» навис над пустотой. Машина качнулась на подвеске и замерла в полуметре от обрыва. Тишина наступила мгновенно, нарушаемая лишь тяжелым, влажным дыханием океана где-то далеко внизу и треском остывающего на жаре металла. — Утопленники — это балласт, Ас. А я не люблю лишний вес, — ответил он, глуша двигатель и вынимая ключи. — Чтобы утянуть меня на дно, тебе придется отрастить жабры. Или хотя бы научиться стоять на ногах без помощи поручня. Он вышел из машины, хлопнув дверью с сухим, хлестким звуком. Обогнув капот, Женя подошел к стороне пассажира. Он распахнул дверь, и горячий ветер с океана ударил в салон, принеся с собой соленые брызги, долетающие даже сюда, на высоту скалы. Вид был головокружительный: синяя бездна, белая пена прибоя и острые, как зубы дракона, черные камни внизу. — Выходи, — скомандовал он, протягивая руку. Но не для помощи, а как требование. — Добро пожаловать домой. Здесь нет соседей, нет полиции и нет свидетелей. Если ты закричишь, тебе ответят только чайки. Женя схватил Тэкчжу за руку и рывком вытянул из машины, ставя на ноги прямо на краю, на узкой полоске гравия между бампером и пропастью. Он не дал ему упасть, прижав спиной к раскаленному металлу джипа, блокируя своим телом. — Смотри вниз, — приказал он, указывая подбородком на бушующие волны. — Это твой единственный выход. Все остальные двери закрыты на мои ключи. Прыгнешь? Или побоишься испортить мою статистику выживаемости? Раскаленный металл джипа обжег спину даже через ткань футболки, добавляя к пульсирующей боли в боку еще и внешний термический удар. Тэкчжу зашипел сквозь зубы, но не отстранился. Отстраняться было некуда — позади была только гравитация и острые, как бритва, скалы, о которые разбивались волны. Соленый ветер хлестнул по лицу, выбивая слезы, но он заставил себя смотреть вниз, в эту бурлящую, пенистую мясорубку. — Статистика... — выплюнул он, и слово потонуло в реве океана. Тэкчжу перевел взгляд с бездны на Женю. Солнце било в зеркальные линзы, скрывая глаза русского, но Тэкчжу чувствовал этот взгляд кожей. — Ты держишь меня не потому, что хочешь спасти. Ты держишь, потому что если я упаду, твой спектакль закончится раньше времени, и ты останешься один в пустом зале. Он демонстративно расслабил ноги, повисая всем весом на руке Жени и на раскаленном крыле машины. Это был вызов: если Богданов разожмет пальцы хоть на секунду, гравитация сделает свое дело. Тэкчжу знал, что это блеф, но в его состоянии, на грани болевого шока и истощения, грань между блефом и суицидом стерлась. — Ну же, — прохрипел он, глядя в свое искаженное отражение в очках. — Отпусти. Проверим твои рефлексы. Или ты боишься, что океан заберет меня быстрее, чем ты успеешь насладиться процессом? Прыгать самому — это пошло. А вот уронить дорогую вещь... это в твоем стиле. Давай, Женя. Сделай это. Или тащи меня в дом, пока я не получил солнечный удар на твоем гребаном пороге в твой ебучий ад. Женя даже не покачнулся, когда Тэкчжу повис на его руке мертвым грузом, пытаясь превратить гравитацию в сообщника. Его пальцы лишь сильнее впились в предплечье агента, сжимая мышцы до синяков, до боли, перекрывая кровоток. Зеркальные линзы отразили искаженное страдание на лице Тэкчжу, но лицо самого Жени осталось недвижимым, как у статуи, отлитой из бронзы и высокомерия. — Дорогие вещи не роняют, Ас. Я люблю их ломать, — произнес он спокойно, перекрикивая шум океана. — Медленно. Вдумчиво. Чтобы слышать каждый хруст. А падение — это слишком быстро. Это для дешевых подделок, у которых нет гарантийного срока. Он резко дернул Тэкчжу на себя, отрывая его от раскаленного металла джипа. В следующее мгновение, не давая опомниться и восстановить равновесие, Женя подхватил его под колени и спину. Движение было плавным, но в нем чувствовалась та грубая, звериная сила, с которой хищник тащит добычу в логово. Тэкчжу оказался на руках у своего тюремщика — унизительно беспомощный, прижатый к груди, в которой сердце билось ровно, как метроном. Женя понес его к дому, игнорируя тяжесть. Он поднялся по широким бетонным ступеням и толкнул бедром тяжелую стеклянную дверь. Внутри их встретил арктический холод кондиционеров. Тишина здесь была абсолютной, ватной, отрезавшей рев океана, как нож отрезает кусок мяса. Просторный холл с панорамными окнами от пола до потолка создавал иллюзию полета над бездной, но стекло было бронированным. Женя прошел в центр гостиной и свалил Тэкчжу на огромный, низкий белый диван. Не бросил, но опустил с той небрежностью, с какой кидают спортивную сумку после тренировки. — Солнечный удар отменяется, — констатировал он, снимая очки и бросая их на стеклянный столик. Его глаза, привыкшие к полумраку, холодно скользнули по фигуре Тэкчжу, распластанной на белой коже. — А спектакль... Спектакль только начинается. Добро пожаловать в партер, Волков. Здесь лучший вид на твое падение. Он подошел к бару, встроенному в стену из темного камня. — Воды? Или сразу перейдем к обезболивающим? Твой вид говорит о том, что ты готов продать душу за таблетку. К счастью, твоя душа уже у меня, так что таблетка будет за счет заведения. Белая кожа дивана, холодная и скользкая, как брюхо мертвой рыбы, обожгла спину сквозь влажную от пота футболку. Тэкчжу с шипением втянул воздух, когда швы на боку натянулись от резкой смены положения. Контраст температур — из доменной печи джунглей в криокамеру виллы — был ударом под дых. Его затрясло, и на этот раз он даже не пытался это скрыть. Зубы выбивали дробь, которая в ватной тишине комнаты казалась оглушительной. — Душа — это метафизика, Женя... — прохрипел он, с трудом поворачивая голову на подушке дивана, чтобы следить за движениями своего тюремщика. В глазах темнело, но он цеплялся за сознание из чистого упрямства. — А ты... ты материалист. Ты купил мясо. Не путай мясную лавку с храмом. Моя душа осталась там, куда твоему бизнес-джету не долететь. Он попытался приподняться на локте, но рука соскользнула по гладкой коже, и Тэкчжу рухнул обратно, глухо ударившись затылком. Унижение от собственной немощи жгло сильнее, чем спирт на открытой ране. — Таблетки, — выдохнул он, глядя в потолок, который был таким же безупречно белым и равнодушным, как и все здесь. — Давай сюда свою химию. Если ты хочешь наслаждаться спектаклем, актер должен быть в состоянии стоять на ногах. Иначе это не драма, а... кукольный театр с поломанными марионетками. И воды. Без льда. Я и так уже... в морге. Женя хмыкнул, услышав про храм и мясную лавку. Звук стакана, опустившегося на столешницу бара, был единственным, что нарушило стерильную тишину. Он налил воду — комнатной температуры, как и было заказано, — и выдавил из блистера две капсулы. — Душа — это валюта бедных, Ас. Те, у кого нет активов, торгуют метафизикой, — произнес он, неслышно подходя к дивану. Женя опустился на корточки у изголовья, оказавшись на одном уровне с лицом Тэкчжу. В его глазах не было жалости, только холодный расчет владельца, оценивающего ущерб. — А я предпочитаю материю. Её можно потрогать, взвесить... и сломать. Он просунул руку под затылок Тэкчжу, пальцы жестко, но профессионально приподняли тяжелую, мокрую от пота голову. Другой рукой он поднес к губам агента сначала капсулы, а затем стакан. — Пей, — скомандовал он тихо. — Это не просто химия. Это твой поводок к реальности. Без них ты сгоришь от болевого шока, а мне не нужен пепел на итальянской коже. Женя смотрел, как Тэкчжу глотает, как дергается его кадык. На секунду его взгляд задержался на пульсирующей жилке на шее агента — там, где жизнь билась о тонкую кожу. Он поймал себя на желании накрыть это место ладонью, почувствовать ритм, убедиться, что механизм работает. Богданов резко одернул себя, убирая руку из-под головы Тэкчжу, как только стакан опустел. — Морг здесь есть, — буднично сообщил он, поднимаясь и вытирая руки платком, словно после грязной работы. — В подвале. Холодильная камера для вин и... прочих скоропортящихся продуктов. Но ты туда не пойдешь. Пока я не разрешу. Он бросил платок на столик. — Спи. Когда проснешься, боль вернется. Но к тому времени я придумаю, как развлечь нас обоих. А пока... наслаждайся ролью сломанной куклы. В ней есть свое очарование. Тишина, например. Горькая капсула проскользнула в глотку, оставляя за собой химический след, который тут же смыла прохладная вода. Тэкчжу глотал жадно, чувствуя, как жидкость тушит пожар в горле, но не тот, что бушевал в боку. Стерильный холод комнаты, который секунду назад казался спасением, теперь пробирал до костей, превращая мокрую футболку в ледяной компресс на лихорадке. — Морг в подвале... — эхом повторил он, и его губы, побелевшие от боли, растянулись в слабой, ядовитой ухмылке. Глаза уже закрывались, веки налились свинцом — то ли от усталости, то ли таблетки были слишком мощными. — Как предсказуемо. Вино и трупы. Идеальный погреб для такого коллекционера, как ты. Только смотри не перепутай бутылки в темноте... Тэкчжу откинул голову на жесткий валик дивана. Белый потолок поплыл перед глазами, превращаясь в мутное, молочное пятно. Сознание ускользало, утягиваемое в черную воронку медикаментозного сна, но он цеплялся за последний шанс оставить слово за собой. — Сломанные куклы... — прошептал он уже на грани слышимости, не открывая глаз. — У них внутри осколки, Женя. Не порежься, когда будешь... играть. Тишина... она обманчива. В ней слышно, как тикает таймер. Рука, сжимавшая край дивана, разжалась, и пальцы бессильно скользнули по дорогой коже. Дыхание выровнялось, став тяжелым и глубоким. Тэкчжу провалился в темноту, где не было ни боли, ни океана, ни холодных глаз его надзирателя — только вязкая, черная пустота без сновидений. Женя постоял минуту над отключившимся телом, разглядывая бледное, искаженное болью лицо, которое во сне потеряло свою защитную маску ярости. Тишина в комнате стала абсолютной, лишь едва слышное гудение климат-контроля напоминало, что время не остановилось окончательно. — Таймеры тикают только для тех, кто боится опоздать, — произнес он в пустоту, наклоняясь и легко, как пустую оболочку, поднимая Тэкчжу с дивана. — А у нас с тобой вечность. И осколки... я люблю собирать пазлы. Особенно те, о которые можно порезаться. Он понес его не в гостевую, а в хозяйскую спальню — огромный стеклянный куб, нависающий над океаном. Здесь не было стен, только бронированное стекло, отделяющее кондиционированный рай от тропического ада. Женя сгрузил Тэкчжу на широкую кровать, застеленную серым шелком, который холодил кожу не хуже льда. Он не стал укрывать его, оставив лежать так — раскинутым, уязвимым, доступным для его взгляда. ——— Небо за стеклом налилось тяжелым, кровоточащим пурпуром. Солнце падало в океан, окрашивая воду в цвет венозной крови — той самой, что недавно была на руках Жени. Богданов стоял у стеклянной стены, спиной к закату, наблюдая за тем, как Тэкчжу начинает выныривать из медикаментозного небытия. Женя успел принять душ, смыв с себя дорожную пыль и чужой пот. Теперь он был в свежей белой льняной рубашке, расстегнутой на груди, с мокрыми волосами, зачесанными назад. В руке он держал стакан с ледяной водой, по стеклу стекали капли конденсата. — Просыпайся, — его голос прозвучал негромко, но в акустике стеклянной комнаты он отразился от стен, ударив по ушам пробуждающегося. — Ты пропустил самое интересное. Закат сегодня в тон твоей гематоме. Женя сделал шаг к кровати, заслоняя собой угасающий свет. Его тень упала на лицо Тэкчжу, длинная и черная. — Как ощущения, Ас? Осколки внутри уже шевелятся, или наркоз все еще держит тебя в вате? Ужин на террасе. Если ты, конечно, сможешь встать без моей помощи. Я ставки не делаю, но я бы поставил против тебя. Багровый свет, заливающий стеклянный куб, ударил по глазам, стоило только разлепить веки. Это был не закат — это была открытая артерия неба, кровоточащая прямо в океан. Весь мир вокруг казался окрашенным в этот тошнотворный, воспаленный цвет, от которого начинало мутить даже сквозь остатки наркотического тумана. Тэкчжу с трудом оторвал голову от подушки. Шелковая простыня, скользкая и прохладная, напомнила ему о том, как тело соскальзывает в небытие, но голос Жени — гулкий, властный, отражающийся от стекла — вернул его обратно. — Гематома... — просипел он, и собственный голос показался ему чужим, словно он говорил сквозь слой ваты. Тэкчжу сел, чувствуя, как комната качнулась, а кровать под ним превратилась в зыбкий плот. — У тебя профессиональная деформация, Богданов. Нормальные люди видят в этом романтику, а ты — диагноз. Он с ненавистью посмотрел на свежую рубашку Жени. Белый лен, ни пятнышка, ни складки. Контраст с его собственным состоянием — мятый, пропитанный химией и болью, с зашитым боком — был унизительным. Тэкчжу спустил ноги с кровати. Пол был холодным, каменным. — Ставки... — он криво усмехнулся, упираясь здоровой рукой в матрас, чтобы компенсировать головокружение. — Ставь все, что у тебя есть. Я встану. Не ради твоего ужина. А ради того, чтобы не лежать здесь, как сервированное блюдо для тебя, пока ты наслаждаешься видом. Рывок вверх дался тяжело. Боль в боку проснулась, недовольная движением, и вгрызлась в ребра тупой, ноющей хваткой, но Тэкчжу устоял. Он пошатнулся, схватился за край прикроватной тумбочки, сбив какой-то журнал, но не упал. Его колени дрожали, перед глазами плыли красные круги, смешиваясь с закатом, но он выпрямился, глядя на Женю сквозь пелену. — Видишь? — выдохнул он, тяжело дыша. — Я стою. Твоя ставка прогорела. А теперь веди на свою террасу. Пока я не решил, что мне больше нравится этот пол. Женя медленно отпил ледяной воды, глядя на Тэкчжу поверх ободка стакана. Его взгляд скользнул по дрожащим коленям агента, по побелевшим костяшкам пальцев, вцепившихся в тумбочку, и остановился на упавшем журнале. «Architectural Digest» валялся на полу, открытый на странице с минималистичными интерьерами, которые теперь казались насмешкой над хаосом, творящимся с телом Тэкчжу. — Ты стоишь, — согласился он, и в голосе прозвучала ленивая, снисходительная нота, с какой дрессировщик отмечает, что зверь выполнил команду, пусть и неуклюже. — Но выглядишь так, словно гравитация нанесла тебе личное оскорбление. И, судя по цвету твоего лица, она побеждает. Он поставил стакан на столик, рядом с кроватью, и подошел к огромной стеклянной панели, служившей дверью на террасу. Одно нажатие кнопки — и тяжелое стекло бесшумно отъехало в сторону, впуская в стерильную прохладу спальни влажный, соленый жар тропического вечера и оглушительный рев океана. — Пол — это для тех, кто ползает, Ас. Или для тех, кого я туда положил, — бросил он через плечо, шагая в пурпурные сумерки. — Ты пока в категории «вертикальных». Пользуйся этим статусом, пока я не передумал. Терраса висела над обрывом, как капитанский мостик корабля, идущего прямо в ад. Ветер здесь был яростным, он трепал полы льняной рубашки Жени и грозил сдуть со стола легкие салфетки. Стол был накрыт на двоих: свечи в высоких стеклянных колбах, чтобы их не задуло, морепродукты на льду и бутылка белого вина, запотевшая от холода. Женя отодвинул один из тяжелых плетеных стульев, стоящий спиной к стене дома и лицом к океану. — Садись, — скомандовал он, перекрикивая шум волн. — И постарайся не упасть в обморок прямо в устрицы. Это дурной тон, а я ненавижу портить еду драматизмом. Он сам сел напротив, разливая вино. Свет угасающего солнца делал его лицо жестким, подчеркивая скулы и тени под глазами. — Ну? — Женя поднял бокал, салютуя Тэкчжу, который все еще стоял в дверях, цепляясь за косяк. — Твой выигрыш на столе. Еда. Воздух. И моя компания. Чего тебе еще не хватает для счастья? Можешь не отвечать. Я знаю. Свободы. Но её в меню нет. Ветер ударил в лицо влажным, горячим полотенцем, мгновенно забивая легкие запахом йода, соли и гниющих водорослей. Тэкчжу отклеился от дверного косяка. Путь от спасительного стекла до плетеного стула — всего пять шагов по террасной доске — показался марш-броском по минному полю. Ноги были ватными, каждый шаг отдавался в зашитом боку тупой, тянущей болью, словно нитки были привязаны к пяткам. Он рухнул на стул тяжело, неуклюже, едва не сбив коленом край стола. Плетенка скрипнула под его весом, и этот звук потонул в реве океана. Тэкчжу вцепился в край столешницы обеими руками — здоровой и той, что дрожала, — чтобы зафиксировать мир, который снова попытался накрениться. — Счастье в твоем исполнении выглядит как пытка с видом на море, — выдохнул он, и ветер тут же унес его слова, растрепав волосы и бросив прядь на глаза. Тэкчжу смахнул её резким, нервным движением. — А свобода... она вызывает несварение у тех, кто привык жрать с руки. Так что не переживай за мое меню. Я не голоден до твоих философских подачек. Он посмотрел на устрицы. Серые, скользкие, лежащие на тающем льду, они напоминали ему собственные внутренности, выставленные напоказ. Тошнота подкатила к горлу, но он подавил её глотком раскаленного воздуха. Тэкчжу потянулся к бокалу с вином, игнорируя еду. Его пальцы сомкнулись на холодной ножке. — За твою ебучую статистику, — произнес он с кривой усмешкой, поднимая бокал, в котором плескалось отражение багрового заката. — И за то, чтобы эти устрицы сдохли быстрее, чем я. Он пил жадно, не смакуя, позволяя ледяному вину заморозить внутренности, надеясь, что алкоголь доберется до мозга раньше, чем боль вернется в полную силу. Океан внизу ревел, как зверь в клетке, и Тэкчжу чувствовал с ним странное, мрачное родство. Женя наблюдал, как уровень жидкости в бокале стремительно падает, с тем же бесстрастным интересом, с каким ученый смотрит на химическую реакцию, грозящую взрывом. Он не стал вырывать бокал, позволил Тэкчжу допить до дна, лишь когда стекло с тихим стуком коснулось столешницы, он накрыл его ладонью, закрывая горлышко. — Белое вино, лидокаин и пустой желудок, — перечислил он ингредиенты этой катастрофы, глядя на Тэкчжу сквозь пламя свечи, которое металось на ветру внутри стекла. — Коктейль для самоубийц. Или для тех, кто хочет украсить мою террасу содержимым своего желудка. Я не позволю тебе испортить вечер рвотой, Ас. Он взял с ледяной крошки раковину устрицы — серую, грубую, холодную, как камень со дна. Женя сжал дольку лимона над моллюском. Кислый сок брызнул на склизкую плоть, заставив её едва заметно сократиться — рефлекс, который Тэкчжу, вероятно, узнал бы в своем теле. — Устрицы уже мертвы, — произнес он, поднося раковину к лицу Тэкчжу, почти касаясь его губ острым краем. Запах моря и лимона стал невыносимо резким. — Они не чувствуют боли, когда их поливают кислотой. В отличие от тебя. Женя не спрашивал. Он просто держал моллюска у рта агента, глядя ему в глаза с выжидающей жестокостью. — Ешь. Это чистый белок и цинк. Строительный материал для твоего ремонта. Открой рот, Волков. Или мне использовать тот же метод, что и с таблетками? Зажми нос и глотай. Не смей меня разочаровывать сейчас, когда мы так уютно сидим. Запах лимона, смешанный с духом сырой морской плоти, ударил в ноздри резче, чем нашатырь. Тэкчжу сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как желудок, полный только вина и желчи, сжался в спазме протеста. Холодный, грубый край раковины царапнул нижнюю губу, требуя входа. Он посмотрел в глаза Жене — в эти ледяные зеркала, где отражалась только чужая власть, — и понял, что сопротивление сейчас приведет лишь к тому, что его накормят насильно, как гуся для фуа-гра. Это было бы последней каплей унижения. Тэкчжу приоткрыл рот, и Женя наклонил раковину. Скользкий, холодный комок плоти, пропитанный кислотой, скользнул на язык. Вкус был омерзительным — вкус моря, соли и агонии моллюска. Тэкчжу судорожно глотнул, чувствуя, как устрица падает в желудок ледяным камнем, встречаясь там с горячим вином. Его передернуло, к горлу подкатил ком, но он с силой вдавил ногти в ладонь под столом, заставляя себя удержать это внутри. — Мертвые не чувствуют... — выдохнул он, когда спазм отступил, оставив на губах кислый привкус цитруса. Он поднял взгляд на Женю, и в его глазах, затуманенных алкоголем и болью, плескалась темная, тяжелая ненависть. — Ты ошибся, "гурман". Она была жива, пока ты не лишил её среды обитания и не полил кислотой. Прямо как я. Он откинулся на спинку стула, тяжело дыша. Пот снова выступил на лбу, холодный и липкий. — Доволен? Ты скормил мне кусок чьей-то смерти. Надеюсь, это добавит пикантности твоему вечеру. А теперь налей мне еще вина. Если ты хочешь, чтобы я переварил этот твой «строительный материал» и не выплюнул его тебе на рубашку, мне нужно больше анестезии. Звук пустой раковины, ударившейся об лед, прозвучал как выстрел с глушителем. Женя наблюдал за тем, как Тэкчжу боролся с тошнотой, с той же бесстрастной внимательностью, с какой орнитолог наблюдает за подбитой птицей. Ему нравилась эта борьба — между физиологией и гордостью. — Скучно умирать молча? — переспросил он, беря бутылку. Стекло было влажным и скользким в его пальцах. — Возможно. Но устрица хотя бы не портит воздух пафосом перед тем, как её съедят. Он налил вино. Жидкость плеснула в бокал, золотистая и холодная, но Женя наполнил его лишь на треть. Дозировка — это власть. Он пододвинул бокал по мокрой столешнице, но не убрал руку, удерживая его за основание. Теперь, чтобы взять напиток, Тэкчжу пришлось бы коснуться его пальцев или вырвать бокал силой, которой у него не было. — Анестезия — это дезертирство, Ас. Ты пытаешься сбежать с поля боя, — Женя смотрел ему прямо в глаза, и в темноте наступающей ночи его зрачки казались черными провалами. — Я не для того тащил тебя через половину земного шара, чтобы ты спал пьяным сном. Мне нужно твое присутствие. Здесь и сейчас. Свободной рукой он взял из корзинки кусок грубого, подсушенного багета и небрежно бросил его на тарелку перед Тэкчжу. Хлеб звякнул о фарфор. — Сначала буфер. Хлеб впитает кислоту. Если тебя вывернет на мой лен, я не просто расстроюсь. Я заставлю тебя стирать эту рубашку. Вручную. В океане. Соленая вода на свежие швы... говорят, это бодрит лучше любого кофе. Женя наконец убрал руку от бокала, откидываясь на спинку плетеного кресла. Ветер усилился, раздувая полы его рубашки, но он сидел неподвижно, как часть этого пейзажа — красивая и опасная. — Жуй. Пей. И расскажи мне, стратег: на что ты рассчитывал с этими спичками? Думал, я испугаюсь запаха паленого мяса и отпущу поводок? Или ты просто хотел оставить мне на память что-то более существенное, чем засос? Сухая корка багета оцарапала небо, но Тэкчжу проглотил её почти не жуя, запивая большим глотком вина, чтобы протолкнуть этот ком в желудок. Хлеб и алкоголь упали на дно, смешиваясь с устрицей и желчью. Тошнота отступила на полшага, но взамен пришла тяжелая, свинцовая ясность. Он поставил бокал на стол — слишком резко, вино плеснуло через край на белую скатерть, оставляя пятно, похожее на свежую кровь. — Память? — переспросил он, и голос его, сорванный криком во время операции, звучал теперь как скрежет наждака по камню. Тэкчжу поднял глаза на Женю. В них не было страха перед угрозой стирки. В них плескалось темное, чистое желание уничтожать. — Ты слишком высокого мнения о своей сентиментальности, Богданов. Я не хотел оставлять тебе сувенир. Я хотел оставить тебе пепелище. Тэкчжу подался вперед, насколько позволял больной бок. Боль прострелила ребра, но он использовал её как топливо, чтобы не упасть лицом в тарелку. — Спички — это не для красоты. Это для огня. Я ждал, пока ты напьешься и уснешь. Пока твой «Tom Ford» пропитается парами спирта, как фитиль. — Он говорил тихо, но каждое слово падало между ними тяжелым камнем. — Я хотел поджечь этот чертов пентхаус вместе с тобой. Шелк, бархат, твои картины, твое тело... всё горит одинаково весело, Женя. Особенно когда облито абсентом. Он криво усмехнулся, глядя на реакцию русского. — А если бы не вышло сжечь тебя... я бы сжег твое имущество. Себя. Дотла. Чтобы ты проснулся утром и нашел в постели не «актив», а кучу обугленных костей, которые нельзя ни трахнуть, ни продать. Вот на что я рассчитывал. На то, что огонь очищает лучше, чем твоя вода. Женя слушал эту исповедь не перебивая, глядя на то, как вино, пролитое Тэкчжу, медленно впитывается в белоснежный лен скатерти, расползаясь уродливым, кровавым пятном. Он не отшатнулся от жара чужой ненависти, наоборот, он словно грелся об него, как ящерица на камне. — Обугленные кости... — задумчиво повторил он, поднимая взгляд на Тэкчжу. В его глазах не было страха, только холодное, почти научное любопытство и тень извращенного веселья. — Это было бы эпично. Пожар в центре Макао, два трупа в пентхаусе, заголовки в газетах... «Трагическая гибель русского олигарха и его... спутника». Романтично. Почти как Ромео и Джульетта, только с абсентом и спичками. Он протянул руку через стол и обмакнул указательный палец в лужицу пролитого вина. — Но ты забыл одну деталь, Ас. В том здании стоит система пожаротушения на основе инертного газа. Она сработала бы раньше, чем огонь добрался бы до штор. Мы бы не сгорели. Мы бы просто задохнулись. Или, что вероятнее, проснулись бы мокрыми, в пене, и с очень злой охраной над головой. Женя поднял палец, испачканный вином, и, подавшись вперед, провел влажную, липкую линию по тыльной стороне ладони Тэкчжу, которая судорожно сжимала край стола. Это было похоже на роспись кровью. — Ты плохой пироман, Волков. У тебя много страсти, но мало технической подготовки, — его голос стал жестче, ниже, перекрывая шум волн. — Ты хотел сжечь меня? Прекрасно. Я ценю масштаб. Но в следующий раз используй напалм. Спички — это для детей. Он откинулся назад, вытирая палец о салфетку с той же брезгливой элегантностью, с какой вытирал скальпель. — Огонь очищает, да. Но ты все еще здесь. Грязный, зашитый, пьяный и мой. Значит, твоя жертва не была принята. Боги огня отвергли тебя. Им не нужно твое пепелище. Им нужно, чтобы ты страдал здесь, в моем личном чистилище. Женя кивнул на тарелку с нетронутым хлебом. — Ешь корку. Впитай этот яд. И готовься. Завтра я начну учить тебя, как правильно разжигать огонь. И поверь, мы начнем не со спичек. Мы начнем с тебя.