Свинцовый склеп

Йокогама осталась позади — пульсирующим созвездием огней, зажатым в тисках портовых кранов и амбиций одного человека. Чуя вел байк на автомате, почти не глядя на дорогу. Его гравитация больше не была разрушительной, она стала тяжелой, свинцовой, прижимая «Призрак» к асфальту так плотно, словно он пытался пустить корни в эту землю, чтобы его не унесло ветром сомнений. Они остановились в небольшом, старом отеле на самом побережье, далеко за чертой города. Это было место, где время замирало: выцветшие обои, запах морской соли, въевшийся в дерево, и бесконечный, ритмичный рокот прибоя за окном. Хозяин отеля даже не взглянул на их окровавленные манжеты и бледные лица — в таких местах за лишние деньги гостям продают не уют, а забвение. Дазай закрыл дверь на засов и выключил телефоны — оба. Звук упавших на тумбочку гаджетов показался оглушительным. В номере не было пафоса северного крыла Мафии, только две узкие кровати и балкон, выходящий прямо в бездну океана. Чуя вышел на балкон. Ночной ветер трепал его волосы, обжигая холодом разгоряченную кожу. Он смотрел на горизонт, где черное небо сливалось с такой же черной водой. — Если я оригинал... — начал он, не оборачиваясь. Его голос был едва слышен за шумом волн. — То почему я чувствую себя таким пустым? Будто внутри меня нет ничего, кроме этого бога, а всё остальное — наносное, придуманное Мори или приютом. Дазай подошел сзади, не касаясь, но заполняя собой всё пространство за спиной Чуи. — Пустота — это не признак отсутствия души, Чуя. Это признак того, что старые стены рухнули. Мори разрушил твою ложную память, но он не смог разрушить то, что ты построил сам. Дазай медленно обнял его со спины, просунув руки под куртку и прижимаясь щекой к лопатке Чуи. В этом жесте было столько несвойственной Дазаю земной, почти отчаянной нежности, что Чуя невольно вздрогнул. — Посмотри на океан, — прошептал Дазай. — Он кажется бесконечным и неуправляемым. В нем живут монстры, способные потопить города. Но разве от этого он перестает быть океаном? Разве он становится «искусственным», потому что мы не видим его дна? Ты — этот океан, Чуя. В тебе есть Арахабаки, да. Но вода, шторм и соль — это ты. Твоя человечность не в том, откуда ты взялся, а в том, что ты делаешь с этой силой прямо сейчас. Чуя медленно развернулся в его объятиях. В тусклом свете луны его лицо казалось высеченным из мрамора, но глаза... в них плескалась такая живая, человеческая боль, которую не под силу воспроизвести ни одной лаборатории мира. — Ты действительно веришь в это? — Чуя вцепился в предплечья Дазая. — Что я — это я? Не второй номер, не сосуд? — Я верю своим чувствам, — Дазай смотрел прямо в его лазурные глаза, и в этот момент в его взгляде не было ни тени привычной тьмы. — А мои чувства говорят мне, что я стою на этом балконе с самым упрямым, шумным и живым человеком в этом проклятом мире. Клоны не умеют так смотреть, Чуя. У них в глазах — расчет. У тебя — пожар. Чуя потянул Дазая на себя, вовлекая в поцелуй — глубокий, со вкусом соли и горького отчаяния, которое постепенно превращалось в надежду. Они ввалились обратно в номер, не разрывая контакта, и рухнули на одну из кроватей. Здесь, в этом богом забытом отеле, под шум прибоя, всё остальное перестало существовать. Не было Портовой Мафии, не было Мори с его папками, не было Верлена, который где-то в темноте точил свои ножи. Были только два подростка, которые нашли друг друга в эпицентре катастрофы. Дазай медленно расстегивал пуговицы на рубашке Чуи, его пальцы подрагивали — редкое проявление слабости, которое он позволял видеть только здесь. — Завтра мы вернемся и сожжем всё, что они о тебе написали, — выдохнул он в губы Чуи. — Но сегодня... сегодня ты просто Чуя. Мой Чуя. Накахара закрыл глаза, подставляя шею под горячие поцелуи Дазая. Впервые за долгое время он почувствовал, что почва под ногами не уходит — её заменяли руки Дазая, удерживающие его в этой реальности крепче любой гравитации. В комнате отеля не было ничего, кроме шума волн и прерывистого, тяжелого дыхания, которое, казалось, заполняло всё пространство между старыми стенами. Свет луны, просачиваясь сквозь полузадернутые шторы, ложился на кровать неровными серебристыми полосами, очерчивая контуры их тел — переплетенных, влажных от пота и дрожащих от невыносимого напряжения. Дазай навис над Чуей, упираясь коленями в матрас по обе стороны от его бедер. Его пальцы, всё еще перебинтованные на костяшках, медленно и почти благоговейно скользили по груди Чуи, очерчивая рельеф мышц, которые сейчас были напряжены, как стальные струны. Каждый дюйм кожи Накахары отзывался на это прикосновение — он выгибался навстречу, подставляя себя под ласки Дазая, словно это было единственное лекарство от пустоты, которую выжег в его душе Мори. — Ты здесь, Чуя... — прошептал Дазай, и его голос сорвался, теряя привычную ледяную уверенность. — Ты настоящий. Я чувствую твой жар. Чуя закинул руки за голову, вцепляясь пальцами в спинку кровати так сильно, что старое дерево жалобно скрипнуло. Его бедра мелко дрожали, когда Дазай начал спускаться поцелуями ниже, оставляя влажные, обжигающие следы на животе и линии паха. Физическая реальность этого момента была настолько плотной, что гравитация вокруг них снова начала подводить: простыни под Чуей стали приподниматься, а капли пота на его лбу замерли в воздухе, искрясь в лунном свете. Когда Дазай подготовил его, действуя с непривычным терпением и нежностью, Чуя почти взмолился. Ему нужно было это заземление, этот резкий, неоспоримый акт присутствия в чужой жизни. Он потянул Дазая за плечи на себя, заставляя его вернуться к своим губам. — Давай же, ‘Саму... — выдохнул он в самый рот Осаму. — Докажи мне, что я из плоти и крови. Сделай это. Дазай вошел в него медленно, одним тягучим движением, и Чуя резко вскинул голову, прикусывая губу до крови, чтобы не закричать. Это была острая, заполняющая всё его естество боль, которая тут же начала переплавляться в густое, темное удовольствие. Он чувствовал Дазая внутри себя — его пульс, его ритм, его тяжесть. В этот момент не было никаких кодов, никаких «экземпляров номер два», был только этот физический контакт, разрушающий любые сомнения. Ритм нарастал, становясь рваным и отчаянным. Дазай двигался в нем, полностью отдаваясь этому процессу, его бинты разматывались, цепляясь за пальцы Чуи, связывая их вместе в этом хаотичном танце. Чуя обхватил его ногами за талию, притягивая еще ближе, вжимаясь в него всем телом, словно пытаясь впитать Дазая через поры кожи. Каждый толчок выбивал из него рваный стон, и в этих звуках было больше жизни, чем во всех отчетах Мафии. Их пальцы переплелись, и Дазай с силой прижал руки Чуи к матрасу. Накахара смотрел на него снизу вверх — его глаза, обычно ясные и лазурные, сейчас потемнели до цвета ночного океана, в них плескалось чистое, первобытное обожание. Он чувствовал, как Дазай сжимает его ладони, как его тело содрогается от каждого движения, и понимал: искусственные существа не могут так нуждаться друг в друге. Финал накрыл их одновременно, как штормовая волна, смывающая всё на своем пути. Чуя выгнулся дугой, его гравитация на мгновение вспыхнула, заставляя всю мебель в комнате на секунду оторваться от пола, а затем с грохотом вернуться на место. Он уткнулся лицом в изгиб шеи Дазая, тяжело и часто дыша, чувствуя, как его собственное сердце бьется в унисон с сердцем напарника — два живых, неровных ритма в тишине прибрежного отеля. Они долго лежали в темноте, не разрывая объятий, пока их кожа медленно остывала, а дыхание не становилось ровным. Дазай накрыл их обоих одеялом, продолжая перебирать влажные рыжие пряди волос Чуи. — Ты чувствуешь? — тихо спросил Дазай, когда тишина стала совсем прозрачной. — Что? — Чуя прижался ухом к его груди, слушая мерный стук. — Свою душу. Она сейчас очень громко кричит о том, что она на месте. Чуя ничего не ответил, лишь крепче сжал пальцы на предплечье Дазая. Тишина, последовавшая за первым пиком, была лишь временным затишьем перед новой волной. Дазай не отстранился; он остался внутри, чувствуя, как пульсируют и медленно расслабляются внутренние мышцы Чуи, обволакивая его горячим, влажным кольцом. Чуя лежал, раскинувшись на измятых простынях, его грудь часто и высоко вздымалась. Взгляд был расфокусирован, направлен куда-то в потолок, где тени от штор танцевали свой медленный танец. Он чувствовал себя выпотрошенным, но в самом лучшем смысле этого слова — из него вытравили всю ту ядовитую ложь, что влил в него Мори. Дазай начал двигаться снова — неторопливо, почти лениво, смакуя каждое мимолетное сокращение мышц Чуи. Он приподнялся на локтях, нависая над напарником, и его волосы, растрепанные и влажные, щекотали кожу Чуи. — Осаму… — Чуя выдохнул это имя как молитву и проклятие одновременно. Его ладони скользнули по бедрам Дазая, притягивая его ближе, заставляя войти глубже. — Не останавливайся. Я всё еще… чувствую себя слишком легким. Прижми меня к земле. Осаму послушно опустился, вжимаясь своим торсом в его грудь. Кожа к коже, сердце к сердцу. Он начал двигаться быстрее, более акцентированно, находя те самые точки, которые заставляли Чую терять остатки самообладания. Каждое движение сопровождалось влажным звуком, который в тишине номера звучал оглушительно интимно. Дазай перехватил одну руку Чуи и сплел их пальцы, прижимая ладонь Накахары к подушке рядом с его головой. Второй рукой он начал ласкать Чую спереди, обхватывая его и двигаясь в такт своим толчкам. Чуя зажмурился, его лицо исказилось в гримасе, балансирующей между мукой и экстазом. Он чувствовал, как внутри него всё плавится. Каждый толчок Дазая отдавался глубоко в животе, прошивая всё тело электрическим разрядом. Он подавался бедрами навстречу, инстинктивно подстраиваясь под ритм, ища того самого давления, которое окончательно сотрет границы между его «я» и миром вокруг. — Ты такой… живой, — прошептал Дазай, кусая Чую за мочку уха, а затем спускаясь к шее, оставляя на ней яркие, багровые отметины. — Вещи не умеют так дрожать. Вещи не умеют так звать по имени. Воздух в комнате стал густым, наэлектризованным. Под воздействием бесконтрольной гравитации Чуи несколько капель воды, пролитых из стакана на тумбочке, поднялись вверх и зависли в воздухе, дрожа в такт их движениям. Накахара чувствовал, как напряжение внутри него достигает критической точки. Это было похоже на то, как Арахабаки рвется наружу, но на этот раз это была не разрушительная сила бога, а чистая, концентрированная энергия жизни. Он вскинул ноги, переплетая их на пояснице Дазая, и потянул его на себя для поцелуя, который пах солью и страстью. Когда Дазай в последний раз толкнулся максимально глубоко, замирая и изливаясь внутрь него, Чуя выгнулся дугой, его пальцы судорожно впились в плечи Осаму, оставляя глубокие царапины. В этот момент он не просто верил, что он человек — он это знал. Никакой симулятор не смог бы выдержать такого накала чувств, не сгорев дотла. Они обрушились на кровать вместе, сплетенные в один бесформенный узел из конечностей, простыней и тяжелого дыхания. Дазай уткнулся лбом в плечо Чуи, чувствуя, как его собственное тело постепенно тяжелеет, становясь реальным и весомым. — Теперь… точно оригинал, — прохрипел Чуя через силу, пытаясь выровнять дыхание. Дазай лишь крепче прижал его к себе, слушая, как медленно затихает буря в сердце его напарника. За окном океан продолжал свой вечный спор с берегом, но здесь, в этом номере, битва за душу Чуи Накахары была выиграна. Когда дыхание Чуи наконец выровнялось и стало глубоким, Дазай не пошевелился. Он боялся, что даже малейшее движение разрушит этот хрупкий момент абсолютного покоя. Чуя спал, уткнувшись носом в изгиб плеча Осаму, его пальцы всё еще слабо сжимали край одеяла, а на лице, обычно застывшем в маске дерзости или ярости, теперь отражалась лишь бесконечная, детская усталость. Дазай смотрел в потолок, слушая мерный рокот прилива за окном. В голове, которая обычно работала как отлаженный механизм, просчитывая сотни вариантов убийств и предательств, сейчас было непривычно тихо. Дазай всегда считал, что он — пустота. Черная дыра, обернутая в бинты, неспособная чувствовать тепло, лишь имитирующая его, чтобы лучше понимать людей. Но сейчас, ощущая тяжесть тела Чуи и жар его кожи, он осознавал нечто пугающее. Он не просто привык к Чуе. Он стал от него зависим. Эта зависимость не была похожа на верность пса или преданность подчиненного. Она — нечто более фундаментальное и жуткое. Для Дазая, который видел мир как серый, скучный театр абсурда, Чуя стал единственным ярким пятном, единственным источником подлинности. «Если он исчезнет, — подумал Дазай, и эта мысль отозвалась физической болью где-то под ребрами, — мир снова станет плоским. Снова станет немым». Он осторожно, почти невесомо, коснулся рыжих волос, рассыпавшихся по подушке. Чуя был его якорем. Его единственной связью с человечеством, которое Осаму так презирал и в которое так отчаянно хотел верить. Дазай понимал, что Мори знает об этой слабости. Босс Портовой Мафии видел, как Дазай меняется рядом с Накахарой, как его холодный расчет дает сбои, когда дело касается безопасности «рыжего слизняка». И это делало их обоих уязвимыми. «Ты говоришь, что ты — искусственный сосуд, Чуя... — Дазай горько усмехнулся про себя. — Но на самом деле сосуд — это я. Пустой сосуд, который ты до краев наполнил своим шумом, своей яростью и своей жизнью». Осаму закрыл глаза, вдыхая запах моря и кожи Чуи. Он понимал, что эта душевная зависимость — его самый страшный приговор. Он больше не мог просто уйти из жизни, не мог просто сдаться, потому что за его спиной всегда стоял этот невыносимый, громкий и бесконечно живой человек. — Я не позволю им забрать тебя, — прошептал Дазай в темноту номера, и в его голосе не было ни капли иронии. — Ни Верлену, ни Мори, ни самому Богу. Если ты — клон, то я сожгу этот мир, чтобы доказать, что он недостоин даже твоей тени. Чуя во сне что-то неразборчиво пробормотал и теснее прижался к Дазаю, словно чувствуя эту клятву. Осаму обнял его крепче, наконец позволяя себе закрыть глаза. Он лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть слишком громко. В этой полутьме, под аккомпанемент разбивающихся о скалы волн, маски, которые он носил годами, осыпались, как сухая штукатурка. Он всегда знал, что он — «неполноценный человек». Это не было самобичеванием, скорее сухой констатацией факта, медицинским диагнозом души. Осаму смотрел на мир как на экран телевизора, в котором крутят фильм на чужом языке: он выучил слова, он научился имитировать смех, страх и гнев, но он никогда не чувствовал их внутри. В его груди всегда была лишь гулкая, ледяная каверна, заполненная серым туманом. До тех пор, пока в его жизни не появился Чуя. Дазай перевел взгляд на спящего парня. Чуя был его полной противоположностью. Он был осязаемым, громким, его эмоции были настолько плотными, что их можно было потрогать руками. И самое странное — когда Дазай касался его, этот серый туман в груди на мгновение рассеивался. Рядом с Чуей Дазай переставал быть наблюдателем. Ярость Чуи заставляла кровь Осаму течь быстрее. Глупость Чуи вызывала у него почти физическое желание язвить, которое было живее любого продуманного плана. Даже сейчас, после их близости, Дазай чувствовал странное покалывание в кончиках пальцев — эхо того жара, который Чуя излучал каждой клеткой своего тела. «Я — паразит», — подумал Дазай с внезапной, беспощадной честностью. — «Я питаюсь его человечностью, потому что своей у меня нет». Он был как бледная луна, которая светит только потому, что где-то рядом горит это бешеное, неукротимое солнце. Без Чуи Дазай снова стал бы тенью. Снова стал бы тем мальчиком из больничной палаты, который не понимал, зачем люди продолжают дышать, если в этом нет никакого вкуса. Чуя считал себя монстром из-за Арахабаки, но для Дазая именно этот «монстр» был самым человечным существом во вселенной. Дазай осторожно придвинулся ближе, почти утыкаясь носом в затылок Чуи. Он чувствовал запах его волос — смесь дешевого шампуня отеля, пороха и чего-то теплого, индивидуального. Впервые в жизни Дазаю было по-настоящему страшно. Не смерти — смерть была его давней мечтой. Ему было страшно потерять этот единственный источник жизни. Если Мори или Верлен заберут Чую, они заберут единственное доказательство того, что Дазай Осаму тоже существует, что он — не просто набор химических реакций и стратегических схем. «Я сделаю тебя человеком, Чуя. Даже если мне придется ради этого окончательно перестать быть им самому». Дазай осторожно коснулся чужой шеи, там, где точка пульса, позволяя себе эту слабость — просто чувствовать тепло другого тела. В эту минуту, в этом захудалом отеле, «неполноценный человек» Дазай Осаму был почти счастлив. Рассвет просочился в комнату серыми и бледно-золотыми полосами. Чуя проснулся первым от непривычной тишины и тяжести чужой руки на своей талии. Прошлый вечер и ночь навалились на него не похмельем, а странной, звенящей чистотой в голове. Он больше не чувствовал себя «пустым сосудом» — тело ныло вполне по-человечески, напоминая о каждом движении Дазая. Через десять минут они сидели за колченогим деревянным столом на балконе. Перед ними дымились две щербатые кружки с самым дешевым кофе, который только можно было найти в этом отеле: горьким, пережаренным и подозрительно напоминающим мазут. Чуя обхватил кружку обеими ладонями, грея пальцы. Он был одет только в свои черные брюки, а на плечи была накинута измятая рубашка. В свете утра следы, оставленные Дазаем на его шее и ключицах, выглядели как клейма принадлежности. — Редкая гадость, — прохрипел Чуя, сделав глоток и поморщившись. — Даже в приюте кофе был приличнее. — Кофе для тех, кто хочет проснуться и немедленно начать ненавидеть мир, — отозвался Дазай. Он сидел напротив, подперев голову рукой. Его бинты были в беспорядке, а взгляд — непривычно спокойным. — Идеальный напиток для мафиози. Чуя долго смотрел на темную жидкость в кружке, а потом поднял глаза на напарника. — Вчера… то, что ты говорил. Про оригинал. И про то, что ты… зависим. Дазай замер. Он не ожидал, что Чуя решит препарировать их чувства так рано, без привычных шуток и язв. — Я не забираю свои слова обратно, — тихо сказал Дазай, глядя на море. — Ты для меня — единственный способ чувствовать, что я не просто программная ошибка в этой реальности. Ты — мой единственный контакт с тем, что люди называют «жизнью». Чуя поставил кружку на стол. — Это чертовски неправильно, Дазай. Мы оба сломаны. Я — парень, который не уверен, есть ли у него душа, а ты — парень, который уверен, что его душа мертва. Мы как два калеки, которые пытаются танцевать танго, подпирая друг друга. — Но мы ведь танцуем, — Дазай перевел на него взгляд, и в нем промелькнула тень той самой ночной искренности. — И пока мы это делаем, мы не падаем. Чуя усмехнулся — на этот раз без горечи. Он протянул руку через стол и накрыл ладонь Дазая своей. Его кожа была горячей, уверенной. — Значит, план такой: мы возвращаемся. Мы находим этого Верлена раньше, чем он найдет нас. И если он действительно «оригинал», я выбью из него всю правду. А потом… потом мы разберемся с Мори. Я не буду его комнатной собачкой. — Я уже начал писать сценарий нашего маленького переворота, — Дазай перевернул руку, переплетая свои пальцы с пальцами Чуи. — Мори думает, что он создал «Двойной Черный» как оружие. Он еще не понял, что создал нечто, что невозможно контролировать извне. Мы — замкнутая система, Чуя. Чуя кивнул, допивая остывающий кофе. — Замкнутая система. Мне нравится. Главное — не давать тебе больше выбирать отели. В следующий раз я хочу номер с нормальным душем и без запаха старой рыбы. — Обещаю, — Дазай улыбнулся, и на этот раз улыбка не была фальшивой. Дорога до Йокогамы на этот раз казалась короче. Ветер выдувал из головы остатки ночного марева, оставляя лишь холодную, расчетливую решимость. Они не поехали в штаб — ехать туда сейчас означало добровольно зайти в пасть к Мори. Вместо этого Чуя свернул к старому бильярдному клубу в промышленном районе, который служил неофициальным штабом «Флагов». Когда они вошли внутрь, там было непривычно тихо. Альбатрос не размахивал кием, а Пианист не пересчитывал купюры. Все сидели у барной стойки, обложенные картами города и распечатками с камер наружного наблюдения. — Живые, — коротко констатировал Липпман, первым заметив вошедших. Он выглядел уставшим, грим не полностью скрывал темные круги под глазами. — Мы уже думали, вы решили податься в бега. Мори рвет и мечет, официально вы «на задании», но он знает, что вы сорвались с поводка. Чуя прошел к стойке и просто сгреб в сторону чью-то папку, чтобы сесть. — К черту Мори. Рассказывайте, что у вас на этого блондина в шляпе. На Верлена. — Плохие новости, рыжик, — Альбатрос подал ему планшет. — Этот парень — не просто наемник. Он прошел через порт как призрак. За последние двенадцать часов — трое убитых из числа наших связных в Европе. Все убиты одним и тем же способом: их буквально раздавило собственной тяжестью. Чуя почувствовал, как по спине пробежал холодок. Это была его способность. Только, судя по отчетам, гораздо более отточенная и безжалостная. Дазай подошел к картам, игнорируя общее напряжение. Его взгляд быстро сканировал пометки Пианиста. — Он жесток, — заметил Дазай, указывая на точки на карте. — Он сужает круг вокруг тех, кто связан с прошлым Чуи. Лабораторные архивы, старые связи GSS... Он «заметает следы» твоего существования, Чуя. Он хочет, чтобы у тебя не осталось ничего, кроме него. — Он считает, что спасает его, — подал голос Док, протирая очки. — В его понимании «спасение» — это уничтожение всего, что делает Чую человеком. Друзей, дома, привязанностей. — Значит, мы следующие в его списке, — Липпман криво усмехнулся и поправил свой безупречный галстук. — Какая честь. Погибнуть от рук европейского короля убийц в компании двух проблемных подростков. Чуя сжал кулаки так, что суставы хрустнули. — Никто из вас не погибнет. Я не позволю этому «брату» тронуть хоть кого-то из тех, кто мне дорог. Дазай, у тебя ведь уже есть план, как выманить этого ублюдка на свет? Дазай обернулся. В его глазах снова горел тот самый холодный, аналитический блеск, который заставлял врагов содрогаться. — О да. Если Верлен хочет «очистить» твою жизнь, мы дадим ему самую крупную мишень. Сегодня вечером в «Old World» будет закрытая встреча. Мы пустим слух, что вся верхушка Флагов и Двойной Черный соберутся там, чтобы отпраздновать твое «официальное вступление в должность». — Ты хочешь использовать нас как наживку? — Пианист поднял бровь. — Я хочу использовать себя как наживку, — поправил Дазай, бросив быстрый взгляд на Чую. — Верлен знает, что я — твой якорь. Пока я жив, ты — человек. Если он хочет «освободить» тебя, он придет за моей головой в первую очередь. Чуя резко встал, его гравитация на мгновение заставила бильярдные шары на столе подпрыгнуть. — Даже не думай об этом, ‘Саму! Я не дам тебе подставиться! — Успокойся, Чуя, — Дазай подошел к нему и положил руку на предплечье. — Ты ведь знаешь: он не сможет убить меня, пока ты рядом. Мы — Двойной Черный. Пора показать «старшему брату», что младшие уже давно выросли. Атмосфера в бильярдной немного разрядилась, но напряжение всё еще вибрировало в воздухе, как натянутая струна. «Флаги» не были просто коллегами — они были первой настоящей семьей, которую Чуя выбрал сам, и Дазай, вопреки своему обычному цинизму, понимал ценность этого щита. Чуя присел на край бильярдного стола, вертя в руках одну из гильз, которые Альбатрос всегда таскал в карманах как сувениры. — Вы ведь слышали, что сказал Мори, — негромко начал Чуя, не глядя на друзей. — Про Верлена. Про то, что я... искусственный. Пианист, методично протиравший стакан за стойкой, остановился. Липпман отставил бокал. В клубе воцарилась тишина, которую прерывал только гул старого холодильника. — Мы слышали достаточно, чтобы понять: Мори — сволочь, — отрезал Альбатрос, подходя к Чуе и тяжело хлопая его по плечу. — Слушай сюда, рыжий. Нам плевать, из чего ты сделан — из плоти, звездной пыли или лабораторных пробирок. Мы видели, как ты дерешься. Мы видели, как ты злишься за своих. Клоны не умеют так искренне ненавидеть овощи в пицце, как ты. — Альбатрос прав, — добавил Док, поправляя очки. — С биологической точки зрения, ты более живой, чем половина этого города. Твои реакции, твой метаболизм... Арахабаки — это просто энергия. Но то, как ты её направляешь, — это твой выбор. А выбор есть только у человека. Дазай стоял чуть поодаль, прислонившись к стене и наблюдая за этой сценой. Его поразило то, как легко «Флаги» приняли правду, которая едва не уничтожила Чую ночью. Он почувствовал странный укол — нет, не ревности, а чего-то похожего на облегчение. Он был не единственным, кто видел в Чуе человека. — Значит, вы готовы пойти против «Короля Убийц» ради... — Дазай на мгновение запнулся, подыскивая слово. — Радикального эксперимента? — Мы идем против него ради нашего друга, — поправил Липпман, ослепительно улыбнувшись своей «актерской» улыбкой, в которой сейчас было больше стали, чем шарма. — Верлен совершил главную ошибку профессионала: он сделал это личным. А в Йокогаме, если ты трогаешь одного из «Флагов», ты просыпаешься с целым городом врагов. Чуя поднял голову. В его глазах больше не было той потерянности, что в кабинете Мори. Поддержка друзей подействовала на него как лучшая подзарядка. — Спасибо, парни, — выдохнул он. — Тогда слушайте. Если Верлен придет, он будет использовать гравитацию. Дазай — наш главный козырь, он обнулит его, как только тот окажется в радиусе поражения. Но Верлен быстрее и опытнее. Нам нужно, чтобы вы прикрыли периметр и не дали ему уйти. Они провели этот час, обсуждая детали: углы обстрела, запасные выходы, ловушки с фальшивым светом от Липпмана. Но за профессиональными терминами скрывалось нечто большее — безмолвная клятва стоять друг за друга до конца. Перед самым выходом Дазай подошел к Чуе и поправил его шляпу, чуть сдвинув её на глаза. — Видишь? — прошептал он. — Ты создал связи, которые сильнее лабораторных тестов. Теперь нам осталось только доказать это твоему «брату». — Мы докажем, — Чуя решительно кивнул и обернулся к Флагам. — По коням. Устроим этому европейцу «теплый» прием в стиле Мафии. Клуб «Old World» оправдывал свое название: тяжелые бархатные шторы, антикварная мебель и густой полумрак, прошитый багровыми лучами софитов. На первый взгляд — обычный закрытый вечер для элиты мафии. На деле — идеально выстроенная ловушка. Чуя сидел за центральным столиком, нарочито расслабленный, с бокалом дорогого вина, к которому так и не прикоснулся. Дазай устроился на барном стуле спиной к стойке, лениво вертя в руках пустой бокал. «Флаги» рассредоточились: Альбатрос у входа, Пианист за пультом, Липпман и Док в тени второго яруса, Айсмен за баром. Тишина наступила мгновенно — физическое ощущение того, как воздух в помещении внезапно стал разреженным и ледяным. Музыка, которую ставил Пианист, не оборвалась, но начала замедляться, словно проигрыватель тонул в патоке. Двери клуба не распахнулись — они просто медленно, с достоинством отворились. В проеме стоял Поль Верлен. Высокий, безупречно элегантный в своем черном пальто и шляпе, он выглядел не как убийца, а как падший ангел, сошедший с классического полотна. Его глаза, точь-в-точь как у Чуи, но лишенные тепла, сканировали зал с пугающим безразличием. Но шокировал не он. Справа от Верлена стоял человек, которого Дазай узнал мгновенно по описаниям из секретных архивов. Артур Рембо. Тот самый исследователь, который считался погибшим при взрыве Арахабаки годы назад. Его лицо было бледным, как у покойника, а взгляд — затуманенным, словно он находился под действием сильного гипноза или транса. — Какая трогательная картина, — голос Верлена был подобен хрусту льда. — Маленький брат окружил себя комнатными собачками и думает, что это защитит его от истины. Чуя медленно встал. Стол под его рукой пошел трещинами. — Оставь моих друзей в покое, Верлен. Твои дела со мной, а не с ними. — Ты ошибаешься, Чуя, — Верлен сделал шаг вперед, и гравитация в зале взбесилась. Бокалы на столах начали лопаться один за другим. — Твои друзья — это мусор, который мешает тебе увидеть свою истинную природу. А это... — он кивнул на Рембо, — живое напоминание о том, откуда мы пришли. Рембо вернулся, чтобы помочь мне забрать тебя домой. Туда, где нет боли, нет мафии и нет этого неполноценного мальчика, — Верлен перевел ледяной взгляд на Дазая. Рембо медленно поднял руку. Пространство вокруг него начало искажаться, превращаясь в золотистый куб гиперпространства. — Дазай, сейчас! — крикнул Чуя, срываясь с места. Но Верлен оказался быстрее. Он не стал атаковать Чую. Он просто щелкнул пальцами, и гравитационный импульс такой силы, что бетонный пол пошел волнами, ударил в сторону «Флагов». — Нет! — Чуя рванулся на перехват, но золотое поле Рембо преградило ему путь, отрезая его от друзей и Дазая. — Сначала я покажу тебе, как легко рвутся твои «связи», — прошептал Верлен, оказываясь прямо перед Дазаем. — Без своего предохранителя ты наконец-то станешь Богом, Чуя. Золотистые стены гиперпространства Рембо отсекли Чую от остального зала, превратив его в яростного зверя в клетке. Верлен стоял перед Дазаем, его рука была занесена для удара. Гравитационный пресс уже начал дробить кости «Флагов» — Альбатрос упал на одно колено, сплевывая кровь, а Липпман и Док были прижаты к стене невидимым титаническим весом. — Прощай, маленькая помеха, — Верлен прищурился, глядя на Дазая. Но удар не достиг цели. Ткань реальности прямо перед лицом Верлена разошлась, как старая мешковина, и оттуда высунулась рука в белой перчатке, которая шутливо щелкнула «короля убийц» по носу. — Та-да-а-ам! Неужели вы собирались начать финал без главных звезд шоу? — из пространственного разлома, кружась в каскаде белых перьев, выскочил Николай Гоголь. Верлен отпрянул, нахмурившись. А из тени у входа, мягко ступая по битому стеклу, вышел второй гость. Федор Достоевский. В своей неизменной ушанке, с бледным лицом и глазами, в которых отражалась вековая усталость. Чуя замер внутри золотого куба, его кулак, занесенный для удара по преграде, задрожал. — Федор?.. Николай?.. — Давно не виделись, Чуя, — негромко произнес Федор. — С того самого дня, когда мы вчетвером стояли у ворот приюта и решали, в какую сторону бежать. Мы с Колей выбрали путь во тьму, а ты... ты всегда стремился к свету, даже если этот свет — костры Портовой Мафии. Гоголь заливисто рассмеялся, картинно кланяясь. — О да! Мы разделились, чтобы найти свою судьбу, но судьба — дама ироничная! Она привела нас обратно к нашему маленькому Богу, которого обижает какой-то заезжий француз! Верлен вскинул руку, концентрируя гравитацию. — Кто вы такие? Еще одни призраки из его фальшивого прошлого? — Мы его единственное настоящее прошлое, — Федор холодно улыбнулся. — И мы не позволим тебе сломать то, что мы помогали строить. Николай, покажи гостю наш фирменный хаос. — С удовольствием! — Гоголь взмахнул полой плаща. По всему залу «Old World» начали открываться пространственные разломы. Это было безумие в чистом виде: пули, выпущенные охраной, влетали в одну дыру и вылетали из другой, сбивая люстры. Обломки мебели и брызги вина летали в воздухе, создавая непроницаемую завесу. Гравитационное давление на «Флагов» внезапно исчезло — Гоголь просто «вырезал» кусок пространства под ними и перенес их в безопасную зону за барную стойку. Федор подошел к золотому кубу Рембо. Он не атаковал. Он просто коснулся поверхности кончиками пальцев. — Артюр Рембо... Твоя способность — это шедевр, но у нее есть один изъян. Она питается твоей волей, которой у тебя почти не осталось. Куб пошел трещинами. — Чуя, сейчас! — Дазай, воспользовавшись неразберихой, проскользнул сквозь один из разломов Гоголя и возник прямо рядом с Верленом, хватая его за запястье. Синее сияние «Исповеди» мгновенно обнулило черную дыру, которую Верлен пытался создать. Чуя, наконец свободный от золотой клетки, почувствовал, как ярость внутри него кристаллизуется в холодную решимость. Он вспомнил слова Дазая в отеле. «Ты — оригинал». Если его приютские друзья — эти двое безумцев — здесь, значит, его жизнь не была подделкой. — Верлен! — взревел Чуя, отталкиваясь от пола так сильно, что под ним образовался кратер. — Ты пришел убить моих друзей, чтобы сделать меня «чистым»? Но ты забыл одну деталь: у меня есть семья и в Мафии, и в аду! Чуя сконцентрировал всю свою гравитацию в одном кулаке. Дазай удерживал Верлена, лишая его сил, а Гоголь создал пространственный «коридор» для ускорения. — Это тебе за «Флагов»! — кулак Чуи врезался в челюсть Верлена с силой падающего метеорита. Ударная волна вынесла Верлена сквозь несущую стену клуба прямо на ночную улицу Йокогамы. В разрушенном зале воцарилась тишина. Гоголь приземлился рядом с Федором, поправляя цилиндр. — Какое исполнение! Федя, ты видел этот хук? Чистое искусство! Федор посмотрел на Чую, затем на Дазая. В его взгляде не было враждебности, только глубокая, печальная мудрость. — Мы задержали его на мгновение, Чуя. Но Верлен не сдастся. В нем живет та же бездна, что и в тебе. И теперь он примет свою истинную форму. Чуя тяжело дышал, глядя на пролом в стене. — Спасибо... за то, что пришли. — Мы всегда придем, — Николай подмигнул. — Но теперь нам пора исчезнуть. У Дьявола и его Клоуна свои дела в этом городе. Закончи это, Чуя. Покажи ему, что значит быть человеком, за которым стоят друзья. Снаружи, на залитой лунным светом мостовой, Поль Верлен медленно поднимался из груды строительного мусора. Его идеальное пальто было изорвано, а лицо искажено первобытной яростью. Вокруг него пространство начало схлопываться: фонарные столбы скручивались в спирали, а асфальт под ногами превращался в пыль. — Ты выбрал человеческую слабость, Чуя, — прорычал Верлен, и его голос зазвучал на низкой частоте, от которой закладывало уши. — Тогда я уничтожу всё, что ты считаешь своим миром. Черная материя начала окутывать его тело, разрастаясь в чудовищный силуэт. Чуя стоял на краю пролома в стене клуба. Он чувствовал, как внутри него Арахабаки рвется навстречу «брату», требуя крови и разрушений. Он оглянулся на Дазая. Тот стоял рядом, бледный, но с непоколебимым взглядом. — Дазай... — негромко позвал Чуя. — Если я это сделаю... ты ведь здесь, верно? — Я никуда не уйду, слизняк, — Дазай сделал шаг ближе, его рука замерла в сантиметре от плеча Чуи, готовая в любой момент прервать кошмар. — Сделай то, что должен. Я вытащу тебя. Чуя глубоко вздохнул, закрывая глаза. Он больше не боялся стать монстром, потому что знал: его человечность держит не ДНК, а руки этого бинтованного придурка и поддержка друзей за спиной. — О, дарители темной немилости, — прошептал он заклинание, которое всегда считал своим смертным приговором. — Не будите меня вновь. По телу Чуи поползли кроваво-красные знаки «Порчи». Его зрачки исчезли, сменившись ослепительным сиянием чистой гравитации. Воздух вокруг него взорвался. Чуя рванулся вперед, превратившись в багровую молнию. Его удары больше не были просто физическими — это были микровзрывы сингулярностей. Он не пытался убить Верлена. Он бил по точкам концентрации его энергии, буквально «вырезая» из пространства гравитационные узлы, которые питали форму Верлена. Это был хаос. Два существа, наделенных мощью богов, столкнулись в центре Йокогамы. Здания дрожали, стекла вылетали на километры вокруг. Николай Гоголь, наблюдая за этим с крыши, восторженно свистел, а Федор Достоевский стоял неподвижно, его глаза отражали багровые вспышки. — Смотри, Федя! Это же танец на краю света! — кричал Николай. Чуя действовал на пределе. Каждая клетка его тела кричала от боли, но он удерживал сознание за одну-единственную мысль: «Я должен его остановить, не убивая. Он тоже... часть этого проклятого мира». Он вошел в клинч с Верленом, обрушивая на него серию ударов, которые подавляли черную материю Верлена его собственной, более дикой силой. В какой-то момент Чуя схватил Верлена за горло, прижимая его к земле с такой силой, что образовался кратер глубиной в несколько метров. — Всё... кончено... — прохрипел Чуя. Его сознание уже начало тонуть в кровавом тумане «Порчи». Он больше не контролировал свои руки, которые готовились создать финальную, смертельную черную дыру. В этот момент, когда грань была почти пройдена, на его плечо легла холодная рука. — Довольно, Чуя. Ты победил. Синее сияние «Исповеди» мягко разлилось по телу Чуи, гася багровые знаки. Гравитация мгновенно нормализовалась. Чуя обмяк, падая прямо в руки Дазая. Он тяжело дышал, его лицо было залито кровью из носа и глаз, но он был жив. И он был собой. Верлен лежал на дне кратера, обессиленный и лишенный своей темной формы. Рядом с ним опустился Рембо, чьи глаза наконец-то прояснились. — Мы проиграли, Поль, — тихо произнес Рембо, кладя руку на лоб Верлена. — Он оказался сильнее, потому что ему есть что защищать. А нам... нам пора уходить в тень. Федор и Николай медленно подошли к краю кратера. — Поразительно, — произнес Федор, глядя на Дазая, удерживающего Чую. — Ты действительно стал его предохранителем, Дазай. Но помни: Мафия не прощает слабостей. И Мори не забудет, что вы сегодня сделали. Гоголь взмахнул плащом, создавая огромный пространственный разлом. — Ну что ж! Шоу окончено! Актеры устали, зрители в восторге! Федя, идем, нам еще нужно подготовить почву для следующего акта! Через мгновение Федор и Николай исчезли, словно их никогда и не было. Чуя приоткрыл глаза, глядя на Дазая. — Он... жив? — Жив, — ответил Дазай, вытирая кровь с его лица своим платком. — И он больше не причинит вреда «Флагам». Мы это обеспечим. Спи, рыжий. Сегодня ты доказал, что даже Бог может иметь человеческое сердце. Пыль над кратером еще не осела, а воздух всё еще пах озоном и жженой сталью. Верлен, окончательно сломленный и лишенный сил, был на попечении пришедшего в себя Рембо, а «Флаги» — помятые, в пыли, но живые — медленно выбирались из руин клуба. Николай Гоголь, который уже собирался исчезнуть в складках своего плаща, внезапно замер, когда Альбатрос, прихрамывая, подошел к нему и бесцеремонно дернул за край цилиндра. — Эй, фокусник! — Альбатрос сплюнул кровь и широко, по-свойски улыбнулся. — Не знаю, кто вы такие, но за тот трюк с перекладыванием гравитации — с меня ящик лучшего вина. Николай замер, его единственный открытый глаз округлился от изумления. Он посмотрел на Федора, который стоял чуть поодаль, сложив руки в рукава. — Федя, ты слышал? — Гоголь звонко расхохотался, его плащ взметнулся, и он картинно поклонился всей компании. — Нас хотят напоить! Какое вопиющее нарушение протокола тайных организаций! Чуя, всё еще опираясь на плечо Дазая и едва держась на ногах, хрипло усмехнулся. — Парни, познакомьтесь. Это... мои «призраки прошлого». Федор и Николай. Мы вместе выживали в приюте «Склеп», когда деревья были большими, а я еще не знал, что могу летать. — «Склеп»? — Липпман подошел ближе, поправляя порванный пиджак и с любопытством разглядывая Федора. — Так это вы те самые легендарные сокамерники нашего Чуи? Приятно познакомиться с людьми, которые терпели его характер еще до нас. Я Липпман. А это Пианист, Док, Айсмен и наш главный любитель скорости — Альбатрос. Федор Достоевский медленно склонил голову. Его бледное лицо в свете луны казалось восковым, но в глазах промелькнуло нечто, похожее на искру интереса. — Портовая Мафия... Я много слышал о «Флагах». Группа молодых талантов, мечтающих изменить структуру города. Странно видеть вас здесь, защищающими того, кто теоретически является лишь «инструментом» организации. — Чуя — не инструмент, — отрезал Пианист, подходя к Достоевскому почти вплотную. — Он наш брат. А за братьев в этой банде платят по высшему тарифу. Дазай внимательно наблюдал за этой сценой. Ему было непривычно видеть Чую в окружении стольких людей, которые знали его разным: Федор — знавший «чистый лист» его души, и «Флаги» — знавшие его как офицера Мафии. — Ну надо же, какая идиллия, — подал голос Дазай, прижимая Чую к себе чуть крепче. — Демоны, мафиози и клоуны собрались на чаепитие. Чуя, ты прямо-таки центр притяжения для самых девиантных личностей Йокогамы. — Заткнись... — вяло огрызнулся Чуя, но в его голосе не было злости. Он посмотрел на Федора и Гоголя. — Вы ведь не просто так пришли? — Мы пришли убедиться, что ты не забыл наш уговор, — Федор подошел к Чуе. — Свобода, которую мы искали в детстве, Чуя, — она не в отсутствии стен. Она в людях, которые стоят внутри этих стен вместе с тобой. Кажется, ты её нашел. Николай внезапно возник за спиной у Дока, вытаскивая у него из-за уха карту — червовую даму. — Свобода — это выбор! И ты выбрал этих шумных ребят и этого бинтованного пессимиста! Прекрасный выбор, мой маленький Бог! — Нам пора, — Федор бросил последний взгляд на Дазая. — Йокогама — тесный город, Дазай-кун. Скоро нам всем придется играть на одной доске. Надеюсь, твой «якорь» к тому времени не заржавеет. — Не беспокойся о моем железе, Достоевский, — сузил глаза Дазай. — Я слежу за ним получше, чем за собственной жизнью. Гоголь взмахнул плащом, и вокруг них с Федором начал закручиваться пространственный вихрь. — Прощайте, господа мафиози! Чуя, не ешь много овощей, ты от них становишься злым! Увидимся в следующем акте! Когда приютские друзья исчезли, на улице воцарилась тишина. «Флаги» окружили Чую и Дазая. — Ну и друзья у тебя, коротышка, — Альбатрос почесал затылок. — Один выглядит как святоша-убийца, другой — как сбежавший из дурдома фокусник. Ты уверен, что хочешь с ними знаться? Чуя посмотрел на пролом в стене клуба, на Дазая и на своих друзей. Его сердце, когда-то считавшееся «искусственным», билось ровно и тяжело. — Я уверен только в одном, — произнес он. — Я — Чуя Накахара. И у меня самая странная, но самая лучшая семья в мире. А теперь... потащили меня домой. Я хочу спать еще примерно лет сто. *** Спустя два дня квартира Чуи превратилась в некое подобие полевого госпиталя, плавно переходящего в элитный бар. Шторы были плотно задернуты, чтобы свет не резал глаза после тяжелой контузии, а на ковре в гостиной, среди пустых бутылок изысканного «Петрюса» и коробок из-под пиццы, расположилась самая странная компания в истории Портовой Мафии. Чуя сидел на диване, его голова покоилась на коленях Дазая. Накахара выглядел помятым: пластырь на переносице, бинты на руках, но взгляд был спокойным. Дазай лениво перебирал его рыжие пряди, свободной рукой придерживая бокал, который он периодически «воровал» у парня. — Если ты еще раз скажешь, что вино отдает пробкой, я вышвырну тебя с балкона, — пробормотал Чуя, прикрыв глаза. — Но оно правда отдает пробкой, Чуя! Твой вкус так же ужасен, как и твоя шляпа, — Дазай театрально вздохнул, но пальцы его не прекращали ласково проходиться по коже за ухом Чуи. На полу Альбатрос и Гоголь (который непонятным образом снова возник в их жизни час назад, просто «вывалившись» из шкафа Чуи с криком «Сюрприз!») азартно резались в карты на раздевание. Судя по тому, что Альбатрос сидел уже без ботинок и жилетки, Николай жульничал с помощью пространственных карманов. — Это нечестно! — вопил Альбатрос. — Ты только что вытащил туза из моего кармана, которого там не было! — Это магия свободы, мой друг! — хохотал Гоголь, жонглируя тремя игральными костями. — Пространство любит тех, кто не боится рисковать! Федор Достоевский сидел в глубоком кресле в углу, потягивая чай (единственный, кто отказался от алкоголя). Рядом с ним Пианист и Липпман вели светскую беседу о влиянии европейского кинематографа на современную культуру. Федор выглядел странно умиротворенным для человека, который обычно планирует гибель мира. — Знаешь, Чуя, — подал голос Док, накладывая свежую повязку на плечо Липпмана, — если бы мне неделю назад сказали, что я буду пить вино с русским террористом и парнем, который может перерезать мне горло картой, я бы прописал себе антипсихотики. Чуя приоткрыл один глаз и посмотрел на своих друзей — старых и новых. Тихий смех, звон бокалов, запах дорогого табака и дешевой пиццы. Всё это было настолько материальным, настолько живым, что любая мысль о «фейковой семье» или «лабораторном происхождении» казалась просто глупым сном. — Слышь, Дазай, — тихо позвал Чуя. — М-м? — Ты ведь знал, да? Что Федя и этот ненормальный в плаще появятся. Ты ведь как-то навел их на нас. Дазай на мгновение замер, его улыбка стала чуть более тонкой и печальной. Он наклонился к самому уху Чуи, так что его дыхание опалило кожу. — Я просто оставил «хлебные крошки», которые мог расшифровать только Достоевский. Я знал, что тебе нужно увидеть кого-то из того времени. Того, кто помнит тебя просто Чуей, а не «образцом номер два». Накахара промолчал. Он лишь сильнее прижался затылком к бедрам Дазая, признавая эту безмолвную заботу. — Эй, народ! — крикнул Чуя, поднимая бокал. — Тост! За то, чтобы оригиналы всегда были круче копий, и за то, чтобы в этом доме больше никогда не было французов! — Ура! — хором отозвались «Флаги» и Гоголь. Федор лишь слегка приподнял свою чашку чая, глядя на Чую с едва заметной гордостью. В эту ночь в Йокогаме было тихо. Бог Арахабаки спал глубоко внутри своего сосуда, убаюканный теплом человеческих сердец, которые выбрали остаться рядом, несмотря ни на что.