Время регистрации заезда и выезда

      Если вы спросите у администратора отеля, какая вещь во всей вселенной их системы регистрации является самой ужасной, ответ, скорее всего, будет: налоги на Booking.com. Раньше такая же проблема была и с Expedia, но их генеральный директор в итоге решил, что для бизнеса — и для всеобщего психического здоровья — будет лучше просто убрать это с сайта навсегда.       Потому что, видите ли, каждый раз, когда на экране появляется этот маленький логотип виртуальной кредитной карты, администратору приходится доставать калькулятор и начинать акробатические вычисления. Они ковыряются в счёте, пытаясь свести его с теми жалкими пятью долларами, которые Booking.com решил загрузить на свою волшебную карточку. И упаси боже зарядить неправильную сумму — карта просто откажется. Нужно знать точную цену номера до последнего цента (а иногда на цент меньше, потому что Booking.com, похоже, обожает психологическую войну). Потом нужно вычислить точные налоги — может один, может два, а может и три вида: налог на товары и услуги, провинциальный налог с продаж, туристический сбор. В итоге остаётся ещё тысяча номеров, которые нужно обработать точно так же.       У Ада, конечно, есть своя версия этого. Сайт называется Booking.sin — название звучит скорее как сервис для бронирования проститутки, чем номера в отеле, но это к делу не относится. Адская версия идёт не с одним-двумя налогами, а с шестью. Разницы в центах уже не мелкие — это пятицентовые пропасти. А чтобы страдания были полными, система всегда бронирует не тот номер и не на ту дату, создавая новый круг хаоса для каждого бедного администратора, обречённого там работать.       Отель, конечно, был бесплатным — но кому-то пришла блестящая идея выставить на Booking.sin тот самый номер «проекта искупления». Эта схема, наверное, приносила им небольшое состояние: каждый день по этой записи заселялось минимум десять человек. Сначала принцесса часами умоляла службу поддержки, открывала тикеты в пустоту и никогда не получала ответа. Вэгги, как всегда спокойная, обнимала её и шептала, что всё в порядке; к тому же, по её мнению, Booking.sin просто собирал ренту с какого-то бедного грешника.       Вокс считал это чушью. Он хотел найти ублюдка, который выставил номер, и вбить кол в его чувство собственной важности — желательно на глазах у его семьи, потому что что значит «это никому не вредит», когда это портит кому-то день? Бесконечные вычисления — подгонка счетов под фантомные виртуальные карты, поиск расхождений в пять центов, разделение налогов по трём разным книгам — довели его до грани. Делать это сотни раз в день под флуоресцентным светом стойки регистрации было его нынешним наказанием. Если забыли: он застрял в отеле администратором, и его терпение уже трещало по швам.       Конечно, остальным работникам отеля было наплевать. Более того — они были в восторге от того, что он мучается.       Вокс считал это и глупым, и оскорбительным. Да, конечно, он в прошлом пытался убить их всех — и не раз — и, возможно, оставил им коллективную дозу травмы. Но всё равно. Не обязательно воспринимать это так лично. Они могли просто игнорировать его, делать вид, что его нет. Именно так он и поступал большую часть дней. Если они когда-нибудь решат, что он изменился — спойлер: этого никогда не случится, — он исчезнет раньше, чем они успеют устроить прощальную вечеринку. Но нет. Вместо этого он застрял здесь, гниёт за стойкой регистрации, подвергаясь пыткам от нечестивого порождения бюрократии и капитализма: адского сайта бронирования.       Зазвонил телефон, прерывая его мысли. Он медленно выдохнул.       — Ох, чёрт возьми, — пробормотал он, хватая трубку. — Отель «Хазбин», здравствуйте. Вокс у аппарата. Чем могу помочь?       Тишина.       Он нахмурился.       — Алло?       — Вы говорите по-английски? — раздался гнусавый голос с той стороны.       Вокс закатил глаза так сильно, что подумал — они выпадут. Конечно, я говорю по-английски, хотелось ему заорать. Я только что с вами на нём говорил.       — Да, — сказал он сквозь стиснутые зубы. — Чем могу помочь?       — Я в номере 831, — ответил демон. — Фен не работает. Сломался. Хочу, чтобы починили.       — Понятно. Он, э-э-э… искрил?       — Нет, просто не работает.       — Он включён в розетку?       — Да. Я хочу, чтобы меня переселили в номер люкс. Система не работает       Вокс уставился в стену долгую, убийственную секунду. Всё это… из-за чёртова фена. Он сдержал порыв стукнуться головой о стойку. Это не пятизвёздочный курорт — это программа искупления, замаскированная под отель. Прославленный чистилище с бесплатным мылом.       — Сейчас кого-нибудь пришлю посмотреть, — сказал он ровно и повесил трубку, пока не начал ругаться в неё.       — Хаск! — рявкнул Вокс, поворачиваясь к бару. — Номер 831. Фен сломался. Иди проверь.       Бармен даже не поднял глаз от полировки стакана.       — Ох, ещё чего. Это не моя работа.       Вокс ущипнул себя за переносицу.       — Я, по-твоему, похож на ремонтника?       Хаск ухмыльнулся, не глядя на него.       — Ты похож на того, кого столько раз понижали, что это стало его работой.       Вокс уставился на него чуть дольше, чем нужно, потом вздохнул и швырнул трубку на рычаг.       — Ладно. Сам пойду. Опять.       Он оттолкнулся от стойки, дешёвый ковролин скрипнул под туфлями. Мысль о том, что это теперь его жизнь — гламурный разнорабочий в самом жалком отеле ада — заставляла хотеть заорать.       Но он не заорал. Вместо этого схватил запасной ключ и пробормотал:       — Если этот демон ещё пожалуется на мини-бар, клянусь Богом, я сам сломаю этот чёртов фен.       Он поднялся на лифте на восьмой этаж, лампы над головой слабо мигали. Гул тросов сверху звучал как чьё-то разочарованное вздохание — наверное, само здание.       Когда двери открылись, он вышел в тусклый коридор и сильно постучал в дверь 831.       — Ресепшен, — крикнул он, уже жалея об этом.       Через несколько секунд дверь приоткрылась, и показался демон-ящер в одном халате. Его чешуя блестела как дешёвый пластик, глаза моргали в разном ритме — один быстрее другого.       — Вы ремонтник? — прошипел он.       — Да, — сухо ответил Вокс, хотя каждое волокно его существа протестовало против этого слова.       Он прошёл мимо и направился прямо в ванную. В комнате слегка пахло палёными волосами и дорогущими духами. Фен лежал на столе — совершенно обычный, одна из немногих вещей в аду, которые работали как положено.       Он взял его, осматривая с наигранным терпением.       — Покажите, что не работает, — сказал он.       Ящер выхватил фен из его рук,       направил прямо себе в лицо и нажал кнопку. Ничего не произошло.       — Видите? — торжествующе сказал он. — Сломан.       Вокс долго смотрел на него, потом протянул руку и нажал настоящий выключатель. Фен тут же заревел, обдавая горячим воздухом и раздувая халат демона как флаг.       — Ох, — пробормотал ящер, моргая. — Слишком сложно пользоваться.       Вокс улыбнулся той улыбкой, от которой могла свернуться кровь.       — Просто нажмите кнопку «выкл», когда закончите. Приятного дня.       Он вышел, пока желание придушить его не победило контракт. Как только двери лифта закрылись, он выдал длинную, яростную цепочку ругательств, от которых покраснел бы и матрос.       Грешники такие чёртовы идиоты.       Когда-то он мог использовать эту глупость в свою пользу — манипулировать ею, питаться ею. Теперь она пожирала его по кусочкам, одной мелкой неприятностью за другой. Эта мысль заставила его рассмеяться — резко и без юмора.       Когда лифт звякнул в лобби, он вышел, плечи напряжены.       — Следующий придурок, который позвонит из-за перегоревшей лампочки, — пробормотал он, — получит эту лампочку туда, где солнце не светит.       Он плюхнулся обратно в кресло за стойкой и в сотый раз начал считать плитки на полу. Лишь бы разум не вытек из черепа. Его дни тянулись как мокрая бумага — медленно, тяжело и бессмысленно.       Он взглянул на мониторы охраны. Ничего. Пустые коридоры. Несколько машин на парковке, покрытые пылью. Сегодня даже ни один грешник не пытался разбить окно ради забавы.       По мраморному полу раздались шаги. Он инстинктивно выпрямился, заставляя позвоночник сотрудничать.       — О, Вокс! Как дела?       У демона упало сердце. Конечно. Первый гость после самого тупого в мире — это она. Мисс Праведница в туфельках — сама принцесса.       — Хорошо, принцесса. А у вас? — сказал он сквозь хрупкую улыбку.       — Прекрасно! Я просто хотела спросить, не хотите ли вы поучаствовать в сегодняшнем занятии. У нас арт-терапия!       Вокс моргнул. Арт-терапия. В Аду. Абсурдность этого заставляла хотеть выколоть себе глаза.       Итак, варианты: остаться здесь и смотреть, как на камерах собирается пыль, или сидеть в комнате полной грешников, притворяющихся, что у них ещё остались чувства, которые стоит исправлять. Выбор был несложным.       — К сожалению, Ваше Высочество, — сказал он, включая самый вежливый тон, — у меня сегодня слишком большая нагрузка. Знаете ли, столько гостей на заселение благодаря вашей замечательной репутации. Может, в следующий раз.       — О, я понимаю, — сладко сказала она, полностью не замечая яда в его словах. — Не переживай.       Она вышла из лобби, напевая себе под нос, и Вокс с облегчением выдохнул.       — Ты просто не хотел там быть, — раздался голос из-за барной стойки.       — Заткнись, — пробормотал он, не поднимая глаз.       Бармен хмыкнул, беря пальто.       — В любом случае, я ухожу. Арт-терапия зовёт.       — Веселись, рисуя свои чувства, — буркнул Вокс.       Он снова остался один. Воздух в лобби был неподвижен и стерилен, гул ламп над головой давил на голову. Это будет долгая, скучная ночь — но хотя бы не придётся сидеть в кругу и притворяться, что он о чём-то жалеет.       Он откинулся назад, закрыв глаза.       Затем зазвонил первый телефон.       Затем второй.       К тому времени, как загорелись все шесть линий, лобби наполнилось пронзительным хором адского шума.       Вокс застонал, потирая экран.       — Конечно, — пробормотал он. — Даже поскучать спокойно не дают.       Он уставился на мигающие огоньки на телефонной консоли — каждый как маленький красный пульс судьбы. С тяжёлым вздохом он снял первую трубку.       — Отель «Хазбин», Вокс у аппарата. Чем могу помочь?       С той стороны раздался взволнованный, высокий и дрожащий голос:       — В коридоре бегают дети! Они всё стучат в мою дверь и хохочут. Я сказала им прекратить, но они возвращаются. Это… это мешает.       Вокс нахмурился.       — Дети?       — Да! Я насчитала минимум троих!       — Мэм, в этом отеле нет детей.       — Что? Конечно есть! Я слышу их прямо сейчас!       Вокс повернулся к мониторам, глаза бегали по камерам. Коридоры — пусто. Проходы — пусто. Каждый этаж выглядел как морг.       — Там ничего нет, — сухо сказал он.       — Вы называете меня лгуньей? — взвизгнула женщина.       — Я называю вас неправой, — сказал он, слишком уставший для дипломатии.       Женщина ахнула, оскорблённая, и бросила трубку.       Он едва успел вздохнуть, как зазвонила следующая линия. Потом ещё одна. Потом все шесть снова загорелись, как проклятая рождественская ёлка.       Челюсть Вокса напряглась. Он схватил другую трубку.       — Ресепшен.       — Эти дети вернулись! Они пробежали прямо мимо моей двери!       — Детей. Здесь. Нет.       — Есть! — крикнул другой голос с следующей линии. — Один из них что-то в меня кинул!       — Сэр, единственное, что здесь кидают, — это моё терпение.       Он швырнул трубку, схватил следующую.       — Ресепшен.       — Я слышала хихиканье в вентиляциях!       Вокс замер, глаза сузились.       — В вентиляциях?       — Да!       Он откинулся в кресле, глядя в потолок, пока гул кондиционера заполнял тишину. Слабый, но — вот. Звук. Маленький, быстрый, словно босые ноги по металлу.       Долгое мгновение он молчал. Потом встал, схватил мастер-ключ и пробормотал:       — Если это чья-то идиотская шутка, я подожгу весь этаж.       Терпение Вокса имело пределы — и этой ночью они были разорваны в клочья.       Он вылетел из-за стойки, шаги эхом отдавались по полу. Смех начался снова — слабый, быстрый и жестокий — перескакивая из одного коридора в другой, словно играя в салочки с его рассудком.       Он шёл за ним по коридорам, мимо пустых гостевых номеров и мигающих настенных ламп, которые гудели низко, почти насмешливо. Каждый отголосок отступал, как только он поворачивал за угол. Это сводило с ума.       — Ну всё, мелкие ублюдки, — пробормотал он резко, — если я вас поймаю, клянусь…       Смех прекратился.       Последовавшая тишина была неестественной. Не спокойной — той, что давила на слух, заставляя болезненно осознавать собственное дыхание.       Потом он увидел это.       В конце коридора стояла маленькая фигурка — низкая, детская, но неправильная во всём, что имело значение. Это не была плоть или кость. Она была тонкой, очертания мерцали, словно дым, запертый в теле, чернее теней вокруг. Два пустых глаза моргнули раз.       Вокс замер.       Фигура наклонила голову — движение дёрганное, марионеточное. Потом медленно её рот растянулся в нечто, что могло быть улыбкой.       — Что за…       Он не договорил. Существо рванулось вперёд с невозможной скоростью, скользя по плитке, конечности мерцали между твёрдым и плоским — тень, оторванная от стены.       Вокс отступил, едва удержав равновесие, прежде чем оно врезалось в него. Боль пронзила руку — острый, жгучий укус. Он отдёрнул её, глядя на чёрное пятно зубов, исчезающее на коже, как чернила в воде.       — Сын шлюхи… — громко выругался он, тряся рукой. Метка пульсировала раз, потом исчезла полностью, не оставив следа, кроме жжения.       Коридор снова был пуст.       Ни смеха. Ни тени. Только Вокс, стоящий там, тяжело дышащий, выглядящий полным дураком.       Он медленно выдохнул, проводя рукой по лицу.       — Если это одна из дурацких шуток Аластора, — пробормотал он, — я выпотрошу его открывалкой для писем.       Где-то вдалеке слабо раздался детский смешок — далёкий, но всё ещё здесь.       Глаза Вокса сузились.       — Ну всё, — сказал он низко и опасно, — игра началась.

***

      Аластор мог бы пойти на маленькое арт-терапевтическое занятие Чарли, но сама мысль об этом наводила смертельную скуку. Смотреть, как люди унижают себя, говоря о своих эмоциях, могло бы быть забавно минут пять, но потом? Просто жалко. У него был весь день, чтобы посмеяться над нытиками-гостями и поиздеваться над самой идеей искупления.       Его план на вечер был прост — уйти в свои покои с бутылкой и хорошей книгой или выйти на охоту и найти что-нибудь свежее на ужин. Любой из вариантов подошёл бы в обычную ночь. Но по мере того, как день тянулся, оба начали казаться невыносимо скучными. В рутине нет остроты, в повторении нет удовольствия. Зачем делать то, что он может делать каждую ночь?       Итак, Аластор скучал. А скучающий Аластор никогда не был хорошей новостью для кого-либо.       Особенно для Вокса.       Когда Аластор узнал, что так называемый «Теледемон» тоже не идёт на терапию, он решил устроить себе собственное развлечение. Если ему приходится делить это жалкое здание с Воксом, то хотя бы сделать это интересным.       Он решил, что если подтолкнуть Вокса чуть-чуть — потыкать в его терпение, подточить эту самодовольную сдержанность, — то, возможно, этот ублюдок наконец сорвётся и уйдёт.       Аластор очень хорошо умел доводить людей до точки кипения.       Он слышал о недавнем феномене, когда хоккейные команды терроризируют персонал отелей на Земле. Дети носятся по коридорам, хлопают дверями, визжат как банши, оставляют липкие отпечатки пальцев на всём, до чего дотянутся. А родители тем временем обычно сидят в баре, напившись в хлам и хохоча с тренерами, блаженно игнорируя своих одичавших отпрысков, которые разрушают имущество и моральный дух.       Аластор нашёл эту концепцию восхитительной.       Он решил позаимствовать немного вдохновения из этих земных катастроф для своего вечернего развлечения.       Если Вокс ненавидит что-то больше всего — это хаос. Этот человек любит контроль: преданных последователей, стабильную прибыль, идеальное расписание и тишину, достаточно густую, чтобы слышать статический гул собственного телевизора. Так что, естественно, Аластор подумал, что было бы обидно не нарушить это.       Он начал с малого.       Несколько фантомных шагов, эхом отдающихся в коридоре — быстрых и лёгких, как бег детей. Слабый смешок, отскакивающий от стен, просачивающийся через вентиляцию. Тот звук, который появляется и исчезает так быстро, что заставляет сомневаться — не показалось ли.       Затем шепотки — детские, высокие, едва уловимые.       — Вокс, — говорили они. — Вокс, иди играть.       Из своих покоев Аластор уже мог представить выражение лица Вокса. Дёрганье антенны, прищур глаз, пока он сканирует пустой коридор. Наверное, думал, что это чей-то ребёнок-гость забрёл в его владения. Бедняга. Это будет прекрасно — образ вечно-сдержанного Теледемона, теряющего терпение из-за воображаемых детей.

***

      Вокс схватил бейсбольную биту, которую держал за стойкой именно на такие ночи. Рука всё ещё жглась там, где укусил этот мелкий ублюдок, след от зубов красный и свежий, словно оскорбление, вдавленное прямо в кожу.       Он шагал по коридору.       — Клянусь богом, если вы, ублюдки, сейчас же не выйдете…       На стене у лифта зазвонил телефон. Древний дисковый аппарат визжал так громко, что пробивал прямо в аудиопорт. Он сорвал трубку.       — Алло?       Тишина. Потом маленький, искажённый голос сказал:       — Твоя мама жирная.       Вокс замер. Он уставился в трубку, словно она лично предала не только его, но и весь его род.       — Ты, мелкий кусок…       Линия оборвалась. Он так сильно швырнул трубку, что внутри звякнул колокольчик. Где-то в конце коридора раздался резкий треск — что-то разбилось. Очень уставший и очень разозлённый гость крикнул:       — Прекратите! Я хочу спать!       Вокс побежал на шум. Ноги шлёпали по ковру, он завернул за угол — и вот они.       Семь теневых марионеток посреди коридора пинали украденное из завтрака яблоко, как футбольный мяч. Их тела были чернильно-чёрными, едва сохраняющими форму, глаза светились как угли сигарет. Один показал ему язык, как только увидел.       Вокс почувствовал, как в мозгу что-то тихо отсоединилось от здравого смысла.       Он замахнулся битой с безумной решимостью злодея из «Looney Tunes», человека, которому окончательно надоело.       — А ну идите сюда, ублюдки!       Мелкие монстры разбежались, визжа от смеха. Один нырнул под тележку горничной и по пути шлёпнул его по лодыжке — чисто из вредности. Другой перепрыгнул через его замах с оскорбительной лёгкостью, яблоко отскочило от его головы и вмазалось в монитор Вокса.       Он выругался так громко, что разбудил бы весь этаж.       Марионетки помчались по коридору, как стайка двенадцатилеток без присмотра, накачанных сахаром и шутками 6-7. Один резко свистнул, как судья, объявляющий фол, и вдруг у хаоса появились правила. Ужасные, непонятные правила.       Они выстроились в формацию — два нападающих, один вратарь — пока яблоко катилось и остановилось между ними. Самый высокий, который даже не доходил Воксу до колена, выпятил грудь и пролаял какой-то демонический приказ.       Остальные зааплодировали, как стадион. Очень громко. Совершенно незаслуженно.       Вокс приготовился.       — Даже не думайте…       Они подумали.       Все трое рванули на него одновременно. Один пнул яблоко прямо в лицо. Он увернулся, едва, и оно размазалось по стене фруктовой гранатой. Другой отпрыгнул от его плеча, оставив дымные отпечатки на рубашке. Третий достал откуда-то свисток и дунул прямо в аудиопорт.       Вокс замахнулся битой. Она прошла сквозь пустой воздух и глубочайшее чувство провала.       — Всё. Я вызываю службу по борьбе с вредителями. Экзорцистскую службу по борьбе с вредителями. С огнемётами.       Вратарь показал ему задницу. Полное издевательство. Полное неуважение.       Затем нападающие начали вести мяч. Не яблоко. Его. Они отскакивали от его ног, словно он теперь был мячом, каждый удар заставлял его спотыкаться, пока они хихикали с безумной радостью существ, никогда не слышавших слово «последствия». Один ухватился за штанину и крутился на ней, как на гимнастическом снаряде. Другой дёргал подол рубашки, пока она не перекрутилась вокруг рёбер.       — Отпустите! Это дизайнерская вещь, мелкие куски дерьма!       Они не отпустили.       Вместо этого начали жонглировать им. Физически невозможно, но духовно разрушительно. Дёргали, толкали, носились, крутили его по кругу, пока он не закружился и не начал дышать, как после марафона. Один даже успел нарисовать крошечные усы на его экране украденным карандашом горничной, прежде чем умчаться с криком, будто выиграл войну.       Одна марионетка побежал прямо по стене, словно гравитация была слухом. Другой кувыркнулся под тележку и выкатился в шапочке для душа, как в боевом шлеме. Третий сел посреди ковра, притворяясь дорожным конусом, пока Вокс не споткнулся о него и не рухнул лицом вниз.       Мелкий ублюдок показал красную бумажную карточку, как штраф.       Вокс выругался так, что задрожала люстра.       Он схватил марионетку-конус, но она растянулась как резина, выскользнула из рук и катапультировалась ему на спину. Прилипла, как сумасшедший ребёнок, барабаня крошечными теневыми кулачками по черепу.       — СЛЕЗЬ!       Она не слезла. Вместо этого начала скандировать, визгливо и торжествующе:       — У НАС ЕСТЬ ЛОШАДКА! У НАС ЕСТЬ ЛОШАДКА!       Остальные зааплодировали. Один проехал мимо на украденном подносе из службы доставки еды в номер, опасно наклонился вбок и шлёпнул Вокса по заднице свернутым журналом.       Он крутанулся, размахивая битой.       Ездок на подносе нырнул под удар с олимпийской грацией и крикнул:       — ПРОМАХ, ДЕДУШКА!       Вокс рванулся. Марионетка бросила банановую кожуру. Настоящую. Откуда? Из Адского супермаркета?       Он поскользнулся и прокатился по коридору, второй раз за десять минут рухнув на спину.       Они набросились.       Один водил его голову, как баскетбольный мяч. Один дорисовал усы — толще и гораздо более оскорбительные. Один забрался на биту и катался на ней, как на механическом быке.       — Я вас всех ненавижу, — простонал Вокс.       Марионетка дунула в победный свисток.       Другая начала хоровод вокруг него.       Третья выпустила конфетти. Конечно, у них было конфетти.       Они праздновали, будто только что выиграли чемпионат мира, а Вокс был трагическим вратарём, пропустившим все голы.       Он попытался сесть, но ближайшая марионетка тут же бодислэмом уложила его обратно на пол с самоотдачей рестлера WWE. Другая уселась ему на грудь и слегка шлёпнула по экрану, проверяя сознание, как на медосмотре.       — Нокаут, — пискнула она.       Вокс смотрел в потолок, чувствуя, как душа медленно вытекает из него уставшими порциями.       — Я так от этого устал.       Марионетки радостно завопили от его официальной капитуляции, потом умчались портить следующую вещь в списке. Наверное, ледогенератор.       Вокс не шевелился.       Он лежал посреди коридора — покрытый теневыми отпечатками, украденным конфетти и горьким вкусом сожаления — ожидая смерти или смены.       Что придёт раньше.       Но у него ещё оставалась чёртова оплата с Booking.sin.

***

      Хаск только что закончил арт-терапию и каким-то образом потерял четыре часа, болтая с Энджелом, в основном потому, что арт-терапия была скучной как Ад. Он уже шёл к своей комнате, когда вспомнил, что забыл телефон на барной стойке. Бармен в нём решил вернуться, взять его и, может, сделать себе коктейль заодно.       К чему он не был готов — это к виду очень пьяного демона, распластавшегося на полу его бара.       — Какого хрена ты творишь, — заорал он на Вокса, который выглядел так, будто его выключили и оставили таять.       Вокс неуверенной рукой поднял бутылку, прищуриваясь на этикетку, словно она была написана древними демоническими рунами.       — Наслаждаюсь… как эта штука называется? — Он наклонил бутылку к лицу. — Текила. Наслаждаюсь текилой.       — Тебе вообще полагается работать, придурок?       — Эмм… может быть? Но видишь ли, мне пришлось гоняться за мелкими уродливыми штуками. Я, мать его, Вокс, самый могущественный грешник в этой дыре — а теперь гоняюсь за чёртовыми марионетками.       — Марионетки… не хочу знать.       — Да, иди дальше и дай мне пить, любитель шлюх.       Хаск покачал головой над потоком пьяной чуши и потянулся через стойку за телефоном.       Вокс прохрипел:       — Знаешь… он никогда не ответит тебе взаимностью.       Хаск замер. Вокс продолжал, голос дрожал, словно вот-вот развалится:       — А если ответит, Вал его убьёт и заставит тебя смотреть. И поверь… когда это случится? Я буду наслаждаться. Первый ряд.       На краткое, яростное мгновение Хаск чуть не убил Вокса во второй раз.       Вокс моргнул на него, экран мерцал статикой, как глючный кошмар. Потом рассмеялся. Резкий, магический треск, похожий на битое стекло.       — Ты думаешь, ты лучше всех, — сказал Хаск, едва удерживая ярость. — Но давай начистоту. У тебя ничего не осталось. Ты просто врёшь себе, чтобы не сталкиваться с правдой.       Экран Вокса снова зашумел, потом стабилизировался. Он сделал ещё один неряшливый глоток.       — Посмотри, кто говорит, — прохрипел он. — Чёртов питомец с проблемой алкоголя.       Пошло или нет, но терапия Чарли что-то в нём изменила, перепрограммировала крошечный кусочек мозга. Потому что, глядя на Вокса, распластанного на полу, он не видел того крутого демона, которым тот притворялся.       Он видел себя. Свеженько побеждённого, свеженько принадлежащего, заливающего алкоголем факт, что стал питомцем Аластора.       — Пойдём, отведу тебя в номер, — пробормотал Хаск. Он рывком поднял пьяную развалину за руку, Вокс всё ещё слюнявил оскорбления с упорством человека, не знающего, когда остановиться.       Они дошли до коридора, прежде чем Хаск услышал знакомый джазовый радиомотив, гудящий в воздухе.       — Отпусти его, — приказал голос Аластора из теней.       — Слушай, босс, парень пьян в хлам. Я просто уложу его спать.       — Отпусти.       Хаск без церемоний бросил Вокса. Демон рухнул на пол, как мешок с кирпичами.       — Хорошо, — сказал Аластор, перешагивая через Вокса, даже не взглянув на него. — Пусть гниёт здесь. А ты иди делай, что обычно делаешь.       Вокс не отреагировал — слишком потерян в алкогольном тумане, чтобы заметить, как туфли Аластора наступают на него.       — И скажи Ниффти, что завтрак утром я не готовлю, у меня встреча с Зестиалом, — добавил Аластор, прежде чем раствориться в тенях, будто его и не было.       Хаск посмотрел вниз на Вокса, распластанного посреди коридора.       — Похер, — устало пробормотал он. Перешагнул через Вокса и пошёл прямо в свою комнату, оставив другого демона лежать там, где он упал.

***

      Дом Зестиала не был самым страшным местом, которое Аластор когда-либо посещал. Далеко не так. Но он старался — и это было почти хуже. Всё место представляло собой гротескный парад показухи, тот декор, который шепчет «посмотри, какой я ужасный» так же, как умирающее животное шумит, лишь бы его услышали.       Кости покрывали всё. Не искусно расставленные, даже не разумно — просто наваленные, прибитые, выставленные как макабрические трофеи. Для обычного грешника они кричали об опасности. Посмотри, сколько людей я разорвал. Ты можешь быть следующим.       И, возможно, это работало на демонах, которые ещё помнили страх.       Но Аластор? Он находил всё логово просто безвкусным. Кости придавали воздуху кислый, затхлый запах, как у туши животного, слишком долго пролежавшей на солнце и потом притащенной внутрь для компании. А черепа… боже, черепа. Они пусто смотрели с полок и стен, словно ждали, когда станут важными. Если бы они двигались, кровоточили или шептали что-то проклятое, Аластор, возможно, их уважал. По крайней мере, тогда они бы что-то делали.       В конце концов, Зестиал был самым старым оверлордом ада — существом огромного возраста и фольклора. Здесь должен был витать страх, тот ползучий, инстинктивный, что вгрызается в позвоночник.       А вместо этого Аластор чувствовал лишь лёгкое вторичное смущение.       Но… если присмотреться, за театральным декором можно было разглядеть настоящие следы истории Зестиала. Места, где чистильщики костей не до конца оттерли пятна. Резьба, вырезанная слишком точно на бедренных костях, чтобы быть просто украшением. Тихая, одержимая симметрия в люстрах из рёбер.       Признаки садизма, который Зестиал пытался притворяться, что перерос.       Но привязанность — неудобная, мутирующая, упрямая привязанность — притупила его ножи за эти годы. Эта жестокая часть отступила в обои, дремлющая, но не исчезнувшая.       И именно эту мягкость Аластор планировал использовать.       Потому что Кармилла становилась проблемой. Докучливой моралисткой. Вечно кружащей вокруг других Оверлордов, проповедующей, осуждающей, перестраивающей себя как праведный хребет места, давно потерявшего что-либо праведное.       Если она хочет остаться в живых, ей нужно научиться вести себя прилично, не лезть в его дела.       Аластор шагнул глубже в зал, проводя пальцами по позвоночнику, аккуратно прибитому к стене.       Зестиал появился из дальнего дверного проёма. Его глаза слабо светились — напоминание о древнем адском пламени в нём, том, что когда-то заставляло грешников кричать до хрипоты.       — Ты шествуешь по моим залам с малым почтением, — прогудел Зестиал низким, пещерным голосом, словно собор рушился в замедленной съёмке.       Аластор улыбнулся. Ничего искреннего.       — Ну же, Зестиал. Если бы я проявил почтение, ты бы заподозрил неладное. К тому же, — он кивнул на ближайший череп, — я здесь для маленького разговора, старый друг.       Взгляд Зестиала не дрогнул, но тени за ним сжались, словно что-то в них было против.       Аластор подошёл ближе, обходя его, как скучающая акула.       — Итак, — легко сказал он, — как там Кармилла?       Зестиал чуть напрягся. Достаточно, чтобы Аластор ощутил слабость, как сладкую кровь на языке.       — Да, — осторожно сказал Зестиал, — у леди все хорошо.       — Леди, — повторил Аластор, смакуя слово, словно конфету, которую собирался выплюнуть. — Это очаровательно. Никогда не думал, что увижу день, когда великий Зестиал — древний ужас ада, ломатель костей, пожиратель королей — влюбится по уши в самопровозглашённую, святее-святых кошмар.       Челюсть Зестиала дрогнула.       — Я не люблю в том смысле, о коем ты говоришь.       Аластор фыркнул.       — Конечно нет. Поэтому твоя сила и похоронена под всем этим… — он широко обвёл рукой, — чувством.       Слово ударило Зестиала, как лезвие по кости.       Аластор наклонился ближе, голос опустился до шёпота из яда и веселья.       — Ты размягчился, старый друг. Ты влюбился.       Тишина растянулась.       — И теперь она становится проблемой, на которую у меня нет терпения.       Глаза Зестиала вспыхнули.       — Говори прямо.       — Как же я рад, что ты попросил. — Аластор сложил руки за спиной, лениво шагая. — Кармилла играет в моральный компас с другими оверлордами. Пытается держать всех в узде. Пытается пристыдить. Тебя. Меня.       Выражение Зестиала окаменело.       — И ты, — продолжал Аластор, — так ослеплён своим маленьким романом, что забыл, каким пугающим ты можешь быть. Каким полезным.       Тени за Зестиалом шевельнулись — медленно и змеино, словно помнили кровь.       Аластор улыбнулся шире — той улыбкой, что означала опасность для всех в радиусе поражения.       — Мне нужно, чтобы она вела себя прилично, — мягко сказал он. — И она будет… если ты напомнишь ей, с кем имеет дело. Если перестанешь играть в влюблённого стража и снова станешь монстром, в которого она влюбилась.       Долгая, древняя тишина заполнила коридор. Голос Зестиала, когда он наконец раздался:       — Ты насмехаешься над моими чувствами.       — О, абсолютно, — сказал Аластор. — Потому что ничего смешнее, чем смотреть, как самый старый, самый смертоносный оверлорд ада превращается в влюблённый труп из-за одной женщины. Но… — он ткнул пальцем в грудь Зестиала, — ты можешь это исправить.       — Твои манипуляции не сработают, — прорычал Зестиал. — Ты…       — Слушай, старый друг, — перебил Аластор. — Я прошу по-хорошему. Заставь её вести себя прилично… или, скажем так, она станет прекрасным голосом для моего радио-шоу.       Впервые за века Зестиал выглядел почти паникующим — тонкой, пустоглазой паникой демона, совершившего глупость — почувствовать что-то столь мимолётное, как любовь в аду.       — Хорошо, — тихо сказал он. — Но ты не причинишь ей вреда.       — По рукам.       Они пожали руки, и Аластор повернулся уходить.       — Ты заслуживаешь лучшего, старый друг, — рассмеялся он, небрежно и жестоко.       Зестиал принял это со своей древней, непроницаемой спокойностью… а потом швырнул ответную словесную бомбу:       — Насмехайся надо мной сколько угодно. Я помню, что ты сделал в 1968 году. Это был жест влюблённого.       Ад замер. Даже кости перестали скрипеть.       Затем визг радиопомех разорвал коридор.       Аластор повернул голову — только голову — к Зестиалу. Остальное тело осталось идеально прямо, неподвижно.       — Просто проследи, чтобы она вела себя прилично.       И он прошёл сквозь дверь.