Время регистрации заезда и выезда

Ад, 1964

      Если бы вы когда-нибудь спросили Аластора, был ли он влюблён — или хотя бы увлечён кем-то, — он бы рассмеялся.       — Нет. Никогда.       И технически он был бы прав. Аластор не влюблялся; у него бывали моменты.       Они были редкими — всего три за всю его жизнь, — но каждый оставлял шрамы, достаточно глубокие, чтобы пережить даже смерть.       Первый случился давно, когда он ещё дышал, ещё был достаточно молод, чтобы принять тепло за безопасность. Это была подруга детства — яркая малышка с ободранными коленками и смехом, от которого мир казался мягче. Они были неразлучны в школе: соучастники преступлений, всегда что-то замышляли, всегда попадали в неприятности.       Он ни разу не думал о ней так. Ни единого раза. Он даже сватал её за мальчишками, которые ей нравились на той неделе. Убеждал себя, что он выше всей этой ерунды. Пока не наступил один обычный вторник после уроков.       Они играли в бейсбол. Она замахнулась слишком сильно, и мяч угодил ему прямо в лицо. Она подбежала, в ужасе, обняла его за шею и начала извиняться снова и снова.       И что-то щёлкнуло.       С того дня её смех стал единственным звуком, который имел значение. Её счастье стало его целью. Её парни — раздражающими, не достойными, временными заменами, от которых у него сжималась челюсть. Он называл это дружбой, убеждал себя, что так и есть. Но что бы это ни было, оно его пожирало.       Она умерла следующей весной. Пневмония. Быстро и жестоко. Он не плакал. Просто почувствовал, как мир снова стал серым.       Второй раз случился годы спустя, в радиостудии, пропитанной запахом сигарет и помех. Его коллега — обаятельный ублюдок с голосом, способным растопить стекло, — стал его ближайшим другом. Они работали допоздна, слишком много пили, слишком громко смеялись.       Однажды вечером тот споткнулся и упал на него, пьяный, их смех переплёлся в темноте. И вот оно снова — тот же резкий щелчок в голове Аластора, тот же сдвиг, что и раньше. Вдруг всё, что говорил этот человек, каждый взгляд, каждая шутка — всё стало важным.       Конечно, всё кончилось плохо. Коллега предал его, украл работу, унизил. Аластор говорил себе, что ожидал этого с самого начала, но это была ложь. Он ему доверял. Хуже — он в нём нуждался.       И ненавидел себя за это.       Третий раз… ну, вот тогда было еще хуже. Это случилось годы спустя, уже после смерти, в квартире Мимзи на рождественской вечеринке в Аду. Этот момент не был мягким, сладким или человеческим. Он был насильственным — как будто узнать хищника в чужой улыбке и понять, что ты наконец нашёл равного.       — Ну и какие планы на вечер, большая шишка? Ещё одно убийство или просто напьёшься, как все мы? — спросила Мимзи.       — Может, и то, и другое, — ответил Аластор, закуривая сигарету; дым лениво завивался перед его ухмылкой.       Вечеринка началась так, как всегда у Мимзи: громко, развратно, пропитано грехом. Музыка, алкоголь, снова музыка. Стены дрожали от смеха и джаза — такого, от которого даже проклятые начинали покачиваться. Мимзи пригласила половину своей грязной сети: оверлордов, дилеров, грешников с слишком большим количеством денег и слишком малым количеством стыда.       Аластор развлекался — не сказать, что потрясающе, но вполне. В конце концов, это был Адский аналог Рождества.       Вокс, конечно, был там и острил за чей угодно счёт. Этот ублюдок любил внимание, как кислород. Аластор знал, что у демона к нему слабость — знал уже годы, — но ему было плевать. Вокс был достаточно забавным, когда молчал, хотя назвать это «симпатией» было бы слишком. В большинстве случаев Аластор находил его раздражающим. Иногда отвратительным.       Позже, когда музыка затихла, а Мимзи всё ещё болтала в гостиной с толпой возбуждённых дельцов, Аластор ускользнул в одну из запасных комнат. Вокс, естественно, последовал за ним. Они уже делали это раньше — разговоры в баре, вечеринки после концертов, долгие пьяные тирады о старых убийствах и глупых ошибках. Это не было чем-то необычным, и в этом не было ничего особенного.       Сегодня тоже ничем не отличалось.       — Она даже оставила мне этот мерзкий шрам, — сказал Аластор, закатывая рукав. — Клянусь, демоны нынче даже не пытаются быть вежливыми, когда вонзают нож.       — Я мог бы помочь, знаешь ли, — ответил Вокс с широкой ухмылкой, голос сочился притворной искренностью.       — С чем? Умереть быстрее?       — Помочь тебе убить её, умник.       Аластор рассмеялся.       — Ты? Не смеши. Ты и с бесами еле справляешься.       Глаза Вокса сузились.       — Прошу прощения, я тоже Оверлорд.       Аластор театрально схватился за грудь.       — О нет, я такая беспомощная леди. Защити меня, Винсент.       — Заткнись, придурок, — огрызнулся Вокс и бросился на него.       Это не было серьёзно — никогда не было. Их игровые драки были традицией, глупым, грубым способом сжечь алкоголь и эго. Они толкались, боролись, обменивались оскорблениями. Аластор укусил его за руку, Вокс пнул его по ноге; оба смеялись сквозь потасовку. Это было нормально. Знакомо. Почти утешительно по-своему.       Затем нога Аластора заскользила по ковру, и Вокс толкнул его — достаточно сильно, чтобы прижать к стене.       Сначала звук — глухой удар кости о штукатурку, — а потом тишина.       Рука Вокса была прижата к груди Аластора, удерживая его там. Слишком близко. Слишком жарко.       — Ха! — выдохнул Вокс со смехом, ухмыляясь. — Я победил.       И вот тогда его осенило.       Тот самый момент.       Он не был нежным. Не был сладким. Он врезался в него, как мигрень — пульсирующая волна жара за рёбрами, быстро и злобно распространяющаяся. Комната словно накренилась, звуки вечеринки ушли на задний план за стуком в груди. Он чувствовал дыхание Вокса, лёгкую дрожь в пальцах там, где они касались.       Что-то внутри Аластора перевернулось. Жёстко.       — Э-э… Аластор? — сказал Вокс, улыбка дрогнула. — Ты странно на меня смотришь.       Аластор не шевельнулся. Не мог. Потому что в этот миг Вокс не был раздражающим, отвратительным или чем-то, что можно легко высмеять. Он был идеален.       Разум кричал ему оттолкнуть его, рассмеяться, сделать что угодно, но тело оставалось неподвижным.       Улыбка Вокса вернулась, теперь нервная.       — Что, я задел твоё драгоценное эго или…       — Слезь, — тихо сказал Аластор.       Вокс моргнул, отступил, всё ещё улыбаясь, будто это шутка.       — Да-да, как скажешь, принцесса.       Аластор поправил пиджак, стараясь не замечать, как пульс отказывался замедляться. След от ладони Вокса всё ещё слабо жёг на груди.       Он говорил себе, что это алкоголь. Адреналин. Унижение.       Но когда Вокс снова рассмеялся — тем безрассудным, слишком громким смехом, который заполнял каждый угол комнаты, — Аластор с тихим, до костей пробирающим ужасом понял, что только что всё разрушил.       Потому что в этот миг, впервые за всё время, которое он помнил, Аластор что-то почувствовал.       И это было по отношению к человеку, которого он не выносил.       — Спустимся к остальным, да? — сказал Аластор лёгким, почти небрежным тоном. Что угодно, лишь бы убежать от этой тёплой штуки в груди.       — Ага, конечно, — ответил Вокс, отряхивая пыль с пальто. — Думаешь, Мимзи наконец поцеловала того волка? Клянусь Богом, напряжение между ними уже практически общественное беспокойство…       Аластор позволил ему болтать, отстраняясь от шума. Голос Вокса растворился в фоне его собственной паники. Он сосредоточился на движении людей, блеске бокалов, эхе смеха из гостиной — на чём угодно, кроме странного жара, всё ещё ползущего под кожей.       Когда они вернулись к остальным, вечеринка ещё была жива, блёстки и грех разливались по мебели. Мимзи была в центре, развалясь на диване и смеясь слишком громко. Аластор отстранился от Вокса, притворяясь, что заинтересован разговором о новых грешниках в Пентаграмм-Сити, но разум не слушался. Он всё возвращался к нему.       Каждый раз, когда Вокс смеялся, голова Аластора поворачивалась.       Каждый раз, когда Вокс наклонялся поближе к кому-то, эта дурацкая пульсация в груди Аластора вспыхивала.       Это бесило.       Он ловил себя на том, что смотрит — не на лицо, а на движение рук, на то, как глаза Вокса ловили свет, когда он улыбался. Это было неправильно. Так чертовски неправильно.       К концу ночи, когда большинство гостей были либо пьяны, либо без сознания, либо и то, и другое, Аластор был наполовину безумен от самого себя. Его самоконтроль треснул где-то между второй бутылкой вина и четвёртой нежеланной мыслью.       Они прощались с Мимзи у двери. Она сияла, пьяная от собственного обаяния.       — Была такая весёлая ночь, дорогой. Повторим в следующем году, — промурлыкала она.       — Да, мы с Аластором говорим спасибо, — добавил Вокс, вскидывая руку в своём обычном преувеличенном жесте.       И вот тогда это случилось — этот глупый, безобидный жест, который не должен был ничего значить. Рука Вокса легла на плечо Аластора, как всегда. Знакомо. Дружески. Удобно.       Кроме того, что Аластор замер.       Контакт был случайным, мимолётным даже, но ударил, как искра в сухую траву. Горло сжалось, тепло быстро разлилось по груди, животу, позвоночнику. Разум начал сыпать проклятиями, как молитвами, отчаянной мантрой, чтобы заглушить чувство.       Не смей. Не смей, блять, не смей.       Вокс продолжал говорить, не замечая ничего, голос низкий и яркий рядом. А Аластор — Аластор улыбался сквозь стиснутые зубы, каждый нерв в теле кричал.       Потому что впервые за свою долгую, жалкую жизнь он понял, что не контролирует ситуацию.       И он это ненавидел.       Аластор вернулся домой с привкусом дешёвого вина и растерянности на языке. Сбросил туфли, швырнул пальто куда-то между диваном и полом и пошёл прямо к шкафу с бутылками. Не то чтобы он хотел пить — он должен был. Что угодно, лишь бы размыть жар, который забрался под кожу в тот момент, когда рука Вокса обняла его за плечи.       Он налил себе стакан, потом пропустил стакан и пил из горла.       — Что за херня это была, — пробормотал он, слова тянулись, как дым, пока он опирался о столешницу.       Первый глоток обжёг. Второй — уже нет. К третьему мысли превратились в кашу — смех Вокса, его тепло, то, как Аластор хотел податься вперёд, а не отстраниться.       Он включил музыку, чтобы заглушить шум в голове, но каждая песня страдала одной и той же проблемой — слишком мягкая, слишком тоскливая, слишком чертовски романтичная. Он выключил её и горько рассмеялся.       Он говорил себе, что это просто алкоголь, просто остаточный адреналин от их дурацкой драки, просто трюк близости и тепла тела. Ничего больше.       Но мысль всё возвращалась, грызла его, шептала сквозь трещины разума. Ухмылка Вокса. Его голос. То, как его рука слишком легко легла на плечо Аластора, будто всегда там и была.       Аластор сделал ещё один длинный глоток. Потом ещё.       Он смотрел на бутылку, на своё отражение, искажённое в стекле, и прошептал:       — Возьми себя в руки, чувак. Это Вокс. Ты не…       Он не закончил фразу. Просто рассмеялся — пусто и резко, — потом налил ещё, как будто мог утопить это тепло, пока оно не успело вырасти во что-то опасное.       Может, и утопил. Кто знает. Спустя годы он всё ещё помнил похмелье той ночи — такого, что череп пульсировал в ритме с сожалениями.       Что до чувства… ну, это было десятилетия назад. Целая жизнь, по сути. Между ними произошло так много — сорванные сделки, отточенное соперничество, вспышки гнева, как старые раны, раз за разом разрываемые заново. Аластор больше не говорил о той ночи. И не думал тоже. Проще было притворяться, что её никогда не было.       И тот факт, что его так называемый заклятый враг, его немезида, этот эгоистичный маменькин сынок теперь живёт в отеле?       Это абсолютно ничего не меняло.       Совсем ничего.       Ровно так же, как той мимолётной искры тепла между ними никогда не существовало. Как той искры, которая однажды заставила его грудь сжаться слишком по-человечески.       По крайней мере, именно это Аластор твердил себе.       Снова и снова.       Пока ложь не начала звучать почти правдоподобно.