Время регистрации заезда и выезда

      Существует особый вид психологической пытки, предназначенный для тех, кто добровольно назначает собрания, и Чарли — милая, заблуждающаяся Чарли — шагнула прямо в эту ловушку с оптимизмом человека, который явно недоспал и не понял, во что ввязывается. Весь отель наблюдал, как она с утра суетится, таская бумаги, словно это талисманы, способные отогнать глупость. Все знали правду: собрания — это место, где надежда идёт умирать. Это вежливые катастрофы в повседневный бизнес, с лучшим ассортиментом вынужденных улыбок, подавленных стонов и хотя бы одним участником, который мысленно планирует собственные похороны, лишь бы свалить пораньше. Чарли продолжала настаивать, что это будет «продуктивно», что было мило в том же трагичном смысле, в каком мило смотреть, как оленёнок выходит на проезжую часть. Тем не менее она бодро направилась в конференц-зал, не подозревая, что вселенная уже делает ставки, как быстро всё развалится.       — Итак, все, вы наверняка гадаете, зачем я вас сюда собрала, — объявила Чарли, держа блокнот, как щит.       Все сидели за столом, кроме Аластора и Вокса — оба отсутствовали на обязательном собрании.       — Эм... на собрание? — спросил Энджел.       — Точно. — Чарли кивнула слишком энтузиастично. — Я знаю, все слышали о небольшой потасовке между Воксом и Ви. Так вот, мы собираемся немного усерднее поработать над его искуплением.       Все уставились на неё со смесью отвращения и недоверия.       — Зачем? — потребовала Черри. — Он просто мудак по отношению ко всем.       — Ага. Что, он один раз поплакал, и теперь мы должны забыть всё, что он натворил? — добавил Хаск.       — Ну... он действительно плакал, — призналась Чарли, игнорируя хихиканье и чей-то шёпот «жалкий». — Но это не главное в истории.       — Пусть этот кусок дерьма плачет, — огрызнулась Черри. — Ему никогда не было дела до нас.       — Я думал, что встретил самого наглого и раздражающего грешника на свете, когда познакомился с Аластором, — весело добавил Люцифер. — А потом встретил его парня.       — Папа. — Чарли уткнулась лицом в ладони. — Вокс и Аластор ненавидят друг друга.       — Правда? Они так непринуждённо тусовались вместе. Этот синий даже катал Аластора повсюду в его кресле на колёсиках.       — Это была ситуация с заложником, — сказала Вэгги.       — Выглядело довольно гейски для ситуации с заложником.       — Папа. Пожалуйста. Сосредоточься.       Люцифер кашлянул в кулак.       — Ладно. Собрание. Серьёзно.       — Хорошо. — Чарли выпрямила свои записи. — Ребята, я знаю, вам Вокс не нравится. Понимаю. Но после того, что случилось, я думаю, всем станет лучше, если мы попробуем быть с ним чуть терпимее. Я не прошу прощать его или дружить. Просто... базовую доброту.       — Ага, конечно, — фыркнул Хаск. — Парень срывается на людях каждый раз, когда не может справиться со своими эмоциями. Не дразнить медведя — наверное, поможет избежать драки.       — Он действительно так делает, — сказал Бакстер. — Когда я работал на него, каждый раз, как одно из его шоу проваливалось, он выбирал случайного сотрудника и оскорблял его, пока не становилось лучше. Ещё он иногда становился мизандристом, что вообще не имеет смысла, ведь он сам мужчина.       — Ещё нужно отрезать ему алкоголь, — добавил Хаск. — Он становится алкоголиком.       — Отлично, — сказала Чарли. — Значит, стараемся быть терпимее, ограничиваем выпивку и, может, найдём ему какое-то занятие. Когда ему скучно, он становится эмоциональным, а когда эмоциональным — взрывоопасным. Ему нужен повод вставать по утрам.       — У него наверняка есть хобби, — пробормотала Черри Бомб. — Типа убийств и пыток.       — Ненавижу, что у меня есть идея, — неохотно сказал Энджел. — Жирный Наггетс — самое дорогое, что у меня есть. Когда я дошёл до дна, он мне очень помог. Может, подарим Воксу питомца.       — У него уже есть большая кибернетическая акула, — сказал Бакстер. — Я могу сделать поменьше. Милую версию. Портативную.       — Это действительно отличная идея! — Чарли захлопала в ладоши. — Итак: без алкоголя, добрее к нему, подарить питомца-акулу. Думаю, это хороший старт.       Люцифер поднял руку.       — Как думаешь, он разозлится, если я назову его парнем Аластора?       — Да, — резко ответила Вэгги. — Именно поэтому мы специально просили тебя быть с ним добрее.       — Нет, не администратора. Аластора.       — Чёрт возьми, — пробормотала Вэгги.       — Ладно, собрание закрыто, — вздохнула Чарли. — Помните всё, о чём мы говорили. И папа, пожалуйста, перестань издеваться над Аластором.       Люцифер задумчиво отхлебнул воображаемого чая.       — Без обещаний, солнышко.

***

      Когда Вокс проснулся утром после «тура извинений», он почувствовал себя маленьким. Не метафорически — нет, физически уменьшенным, будто кто-то прошёлся по его эго тёркой для сыра и оставил стружку на полу. Как только туман сна рассеялся, унижение накрыло его, как свинцовая плита, давящая на рёбра.       Он плакал. Не просто плакал — рыдал. В объятиях Чарли.       Чарли, из всех людей! Фея оптимизма в демонической форме. Худшего возможного свидетеля. Абсолютно ядерного уровня, худшего выбора для эмоциональной утечки.       Горло было саднящим. Подушка всё ещё влажной. Гордость — дымящимися руинами. А под унижением пряталось что-то куда уродливее: воспоминание о кричащей ссоре с Валентино. Каждое слово прокручивалось в ярких, злобных деталях — голос Вала, острый, как нож, темперамент Вокса, выходящий из-под контроля, оскорбления, которые бросила Вельветт — его выбор, их предательство, та финальная драка — всё раскололось, будто кто-то засунул пальцы и разорвал.       Он всё ещё слышал, как Валентино рычит, что Вокс разрушает всё, к чему прикасается. Он всё ещё слышал себя, кричащего в ответ — отчаянно, по-детски, жалко.       Аластор был прав. Вокс всегда всё портил — даже когда пытался исправить. Особенно тогда.       Он лежал, уставившись в потолок, маринуясь в знакомом коктейле из злости, стыда, горя и чего-то слишком сырого, чтобы назвать. Чего-то, от чего грудь казалась пустой и тесной одновременно, будто пустота пыталась проглотить сама себя.       Это было ужасно. Он ненавидел чувствовать себя ужасно. Поэтому, естественно, решил, что решение — сделать так, чтобы всем остальным было ещё хуже.       Он начал с малого. Черри Бомб стала первой несчастной душой на его пути. Она абсолютно ничего не сделала — что уже было слишком много.       Он разобрал её по косточкам с хирургической точностью: акцент («звучит как блендер, полный кенгуру»), национальность («британцы отправляли туда преступников, это в почве»), работа, уродливые волосы, абсолютно трагическая влюблённость в небесного («целься выше или ниже, что угодно лучше недостижимого»). Он прошёлся по её надеждам, мечтам и любой случайной мысли, которая осмеливалась осветить её день. Всё с той яркой, ядовитой улыбкой, которую он надевал, когда хотел видеть, как кто-то рушится ровно настолько, чтобы ему самому стало выше.       Следующей жертвой в личном чёрном списке Вокса стал Хаск. Вокс направился прямо к бару с целеустремлённостью человека, который проснулся и выбрал психологическую войну ещё до ужина. Он даже не сел — просто хлопнул ладонью по стойке и потребовал выпивку, будто вселенная ему должна.       — Ага, нет, — сухо сказал кошачий демон. — Принцесса ввела тебе запрет на алкоголь.       — ...Погоди, что?       — Никакого алкоголя тебе.       — Ты не можешь так со мной поступить.       — На самом деле могу. Ты в бане.       Вокс уставился на него, будто Хаск лично пнул его любимого ребёнка.       — На самом деле это просто потому, что у тебя заканчивается запас алкоголя, и ты хочешь всё себе, алкоголик.       Хаск одарил его самым болезненно-невозмутимым взглядом во всём Аду. Это только подстегнуло Вокса, который немедленно перешёл в полномасштабное вербальное нападение, изрыгая проклятия, будто ему платили за каждое «блядь», «шлюха», «питомец» и «алкоголик» в предложении. Это была та креативная ругань, за которую в других кругах аплодируют стоя, но Хаск не дрогнул. Он просто напоминал себе инструкции Чарли — не реагировать, не огрызаться, не придушить ублюдка — и цеплялся за них, как утопающий за спасательный круг во время урагана. Было тяжело. Очень тяжело. Но он справился.       — Закончил? — наконец спросил бармен, бесстрастно.       — Ты осмеливаешься мне отвечать, наглый...       — Знаешь, — перебил Хаск, — если ты на самом деле что-то чувствуешь, поговорить об этом требует гораздо меньше энергии и не делает тебя похожим на психопата.       — Я ничего не чувствую. Кроме жалости, когда смотрю на тебя.       — Ага. Продолжай себе это повторять.       Хаск вернулся к протиранию стакана, демонстративно игнорируя его, пока его телефон не запищал сообщением от принцессы. Она хотела знать, видел ли Хаск Теледемона, потому что готова к их первой терапевтической сессии.       Бедная девочка, — подумал он. — Она понятия не имеет, на что подписалась.       — Принцесса хочет тебя в конференц-зал на терапию, — объявил он.       — Терапию? — рявкнул Вокс. — За кого она меня принимает? За какого-то слабого психа, который не может справиться по-мужски?       — Думаю, идти обязательно, если хочешь вернуть свою силу.       Администратор громко застонал, театрально показал Хаски средний палец и унёсся прочь. Вербальные оскорбления не помогли. Выпивка, которой не было, не помогла. И он точно не хотел сидеть на чёртовой терапии, где от него могут ожидать, что он действительно о чём-то поговорит по-настоящему.       Потому что любое — абсолютно любое — было лучше, чем сидеть с правдой:       Он не просто унижен.       Ему больно.       Снова. Всё ещё.

***

      Чарли ещё не была терапевтом, но она мастерски читала людей. После того, что случилось с Воксом, она больше не хотела «импровизировать» с оптимизмом и надеждой. Надежда — это отлично, но она не мешает людям взрывать себе души. Ей нужна была подготовка. План. Структура. Что-то покрепче, чем «авось обойдётся».       Поэтому эта «терапевтическая сессия» не была импульсивным принцессиным порывом. Это было осознанно.       Она выбрала один из конференц-залов и действительно сделала его терпимым: проветрила час, чтобы не пахло плесенью ковра и травмой, починила мигающие лампы, переставила стулья, чтобы не похоже на камеру допросов с плоскогубцами, и даже принесла чай, который не вонял смертью и орегано. Она сложила салфетки аккуратной башенкой — на случай, если станет слёзно, взрывоопасно или и то, и другое.       Вокс всё равно сидел, будто его судят за военные преступления.       Нога на ногу, руки скрещены так туго, что могли бы сломать кость, хмуро смотрит на комнату, будто она лично его оскорбила. Он излучал враждебность такой силы, что, наверное, мешал ближайшей электронике.       Чарли села напротив с блокнотом на колене, осанка спокойная в той пугающе уравновешенной манере, которая была только у неё — будто она искренне верила, что это поможет, и не собиралась уворачиваться, если он швырнёт в неё стул.       — Ладно, Вокс, — начала она мягко, но твёрдо. — Это не наказание. Это поддержка. Ты пережил травму, и я хочу, чтобы у тебя было пространство поговорить об этом.       — О, пожалуйста, — пробормотал Вокс. — Не начинай монолог в стиле визитная карточка.       Она не отреагировала. Даже не моргнула.       — Хочешь, чтобы я поплакал о своей трагичной жизни? — фыркнул он. — Обвинил маму? Смерть при жизни? Ангелов? Я не здесь, чтобы быть твоим благотворительным случаем.       — Это не благотворительность, — ответила Чарли. — Это эмоциональная первая помощь.       Вокс медленно моргнул один раз, источая презрение.       — Эмпатия не работает в Аду.       — Ты отмахиваешься, — легко сказала она.       — Я издеваюсь над тобой, — поправил он. — Это разные вещи.       Часы громко тикали в наступившей тишине. Пальцы Вокса отбивали беспорядочный, тревожный ритм — будто каждый нерв в его теле пытался выбраться наружу. Он был натянут так туго, что Чарли наполовину ожидала, что он разлетится, как стекло, упавшее на мрамор.       — Сегодня, — сказала она, — я хочу задать один простой вопрос.       — О, это будет глупо, — пробормотал он.       — Чего ты хочешь, Вокс?       Он не колебался. Даже не притворился, что думает.       — Власти. Господства. Контроля. Перестроить Ад. Чтобы люди помнили, кто я.       Чарли написала одно слово в блокноте, потом подняла взгляд.       — Ладно. А ещё чего?       Вокс нахмурился.       — Ещё чего?       — Кроме власти.       — Ничего больше нет.       — Власть не может заботиться о тебе, — сказала она.       Он бросил на неё уничтожающий взгляд.       — Люди тоже не могут.       — Это неправда. Можно я спрошу кое-что?       — Если это заставит тебя почувствовать себя полезной, валяй.       — Почему ты борешься со всеми, кто пытается тебе помочь?       Из него вырвался горький смех — сырой, треснувший звук, едва похожий на смех. Скорее как будто кто-то наступил босой ногой на битое стекло и притворился, что не больно.       — Потому что «помощь» — это просто красивое слово для ожиданий, — сказал он. — Люди протягивают руку только когда им что-то нужно. Им всегда что-то нужно. А как только получат — отходят. Такова вся игра, принцесса.       — Я так не работаю, — мягко сказала она.       Его рука с силой ударила по подлокотнику — резко и громко, эхом по комнате.       — Для кого? — рявкнул Вокс. — Ты хочешь искупления, потому что это даёт тебе надежду. Ты хочешь меня «починить», потому что не выносишь мысли, что кто-то может быть таким сломанным и остаться таким.       Дыхание Вокса стало резким, быстрым — короткие, злые выдохи, будто каждая секунда этого лично его ранила. Чарли оставалась спокойной, терпеливой, мучительно мягкой. Именно такой манерой, которая заставляла такого, как он, хотеть ломать мебель.       — Вокс, — осторожно сказала она, — я не пытаюсь тебя починить. Я пытаюсь понять, что ты чувствуешь...       — О, чёрт возьми, — огрызнулся он, подаваясь вперёд, будто собираясь перевернуть стол. — Сейчас начнётся. Разговор о чувствах. Это «откройся» дерьмо. Я должен был догадаться. Ты как все остальные мягкосердечные проповедники морали...       — Вокс, — предупредила она.       — Нет. Нет, не «терпеливым голоском» меня. — Он ткнул в неё пальцем, глаза полыхали. — Эмоции бесполезны. Они отвлекают. Люди, которые сидят и говорят о своих чувствах вместо того, чтобы что-то делать, в итоге оказываются мёртвыми, слабыми или и тем, и другим. Я не забрался на вершину, ведя дневник своих травм, принцесса.       Чарли медленно вдохнула.       — Это не про слабость. Это про...       — Не надо. — Голос Вокса опустился до злобного рыка. — Не надо мне потакать своей оптимистичной философии. Думаешь, это маленькое чаепитие сделает меня лучше? Сделает меня безопаснее? Мне не нужна терапия. Мне нужно уважение. Мне нужна власть. Мне нужно, чтобы люди перестали относиться ко мне так, будто я на грани срыва из-за одного плохого дня!       Он резко встал — слишком быстро — отшвырнув стул с громким лязгом.       — И перестань смотреть на меня так, — рявкнул он. — Будто диагностируешь. Мне не нужна нянька. Мне не нужна «эмоциональная первая помощь». Мне не нужно, чтобы ты анализировала мою чёртову душу, будто пишешь отчёт!       Чарли держала взгляд ровным. Медленный вдох. Мягкая осанка. Всё то «я не буду с тобой эскалировать», что у неё так хорошо получалось.       — Вокс, — мягко сказала она, — тебе больно.       — НЕТ, МНЕ НЕ БОЛЬНО, — рявкнул он. — Я зол. Я унижен. Я в ярости. Я... — Он осёкся. Зубы стиснуты так сильно, что могли треснуть. — ...и ничего из этого не твоё дело.       Тишина ударила по столу ещё одним хлопком.       Чарли опустила взгляд, перевернула страницу в блокноте и — без комментариев и осуждения — написала что-то спокойными, аккуратными штрихами.       Он попытался подсмотреть.       Она частично закрыла блокнот — достаточно, чтобы загородить обзор, но не драматично.       — Что ты написала? — потребовал он.       Чарли подняла глаза — мягко, но твёрдо.       — Просто заметки.       — Покажи.       — Нет.       Он резко фыркнул, обиженно.       — Ещё бы.       Чарли написала две чёткие строки: Шаг первый: Он думает, что искупление = унижение. Шаг второй: Научить, что связь ≠ потеря.       Вокс напрягся, будто почувствовал слова, даже не видя их.       — Я не твой проект, — прорычал он.       Чарли мягко закрыла блокнот.       — Ты не проект. Ты тот, о ком я забочусь.       Он замер — будто эти слова были оружием, которое никто не должен был осмелиться направить на него. И впервые с тех пор, как вошёл, у Вокса не нашлось, чем ответить. Он просто стоял, грудь сжата, злость дрожит на нём, как гудящая машина.       — Мне не нужна твоя забота, — наконец прошипел он.       — Она всё равно есть, — тихо ответила она.       На миг Вокс выглядел так, будто сейчас перевернёт стол, заорёт или вылетит из комнаты.       Вместо этого он просто стоял — зажатый между яростью и чем-то куда опаснее.       Чем-то, что требовало чувств.       Тишина между ними была густой, как удушающая. Вокс стоял неподвижно, как статуя, кулаки сжаты по бокам, дыхание такое, будто каждый вдох — это незавершённый спор.       Чарли не давила.       Она просто ждала.       И именно это — это — убивало его. Никаких навязчивых бодрящих речей. Никакой жалости. Никакого солнечного «ты сможешь!». Только терпение. Только присутствие. Это заставляло его чувствовать себя загнанным так, как он не мог объяснить.       Наконец, с медленной механической скованностью человека, которого разбирают на части, Вокс опустился обратно в кресло. Он не смотрел на неё — уставился в стол, лицо искажено, будто глотать слова было равносильно отраве.       Чарли сложила руки на коленях.       — Тебе не обязательно говорить, — мягко сказала она. — Но если захочешь... я здесь.       Он выдохнул резко — наполовину фырканье, наполовину задушенный звук.       — Боже, ты такая упорная.       — Мне не все равно.       — Перестань это говорить, — слабо пробормотал он.       Ещё одна долгая пауза.       Его пальцы постукивали по подлокотнику. Беспокойный, нервный звук. Тот самый, когда человек пытается не дать себе расколоться.       Чарли не шевелилась. Вокс сглотнул. Потом ещё раз, сильнее.       — Ладно, — внезапно сказал он, голос отрывистый. — Ладно. Хочешь честности? Вот тебе честность.       Она кивнула один раз, спокойно как всегда. Он отвернулся. Потом посмотрел. Потом снова отвернулся — будто зрительный контакт мог его убить.       — Я не... — Он остановился. Перезагрузился. Прикусил внутреннюю сторону щеки.       — Блядь, — прошептал он.       Чарли ждала.       — Я не... люблю это чувство.       — Какое чувство? — тихо спросила она.       Вокс злобно уставился в противоположную стену, будто она лично его обидела.       — Это... пустое дерьмо, — огрызнулся он. — Это... вообще ничего. Эта тишина в голове, похожая на статику. Это... — Он неопределённо, злобно махнул на себя. — ...это чёртово... одиночество.       Слово вырвалось из него, будто с когтями.       Выражение Чарли смягчилось — не жалостью, а узнаванием. Пониманием. Вокс продолжал, голос низкий и яростный:       — Я ненавижу это. Ненавижу быть один. Ненавижу чувствовать, что у меня никого нет. Ненавижу... ненавижу знать, что если я исчезну завтра, единственные, кто заметит, устроят вечеринку. Что все остальные ушли из-за меня.       — Это неправда, — прошептала Чарли.       Он яростно помотал головой.       — Правда.       Она слегка подалась вперёд — не настолько, чтобы давить, ровно настолько, чтобы быть рядом.       — Ты не одинок, Вокс.       Он выдал горький смех. Мёртвый смех.       — Ты так говоришь, но все в итоге уходят.       — Я всё ещё здесь.       Он моргнул, будто озадаченный её отказом уйти.       Чарли встретила его взгляд.       — Не нужно завоевывать связь. Не нужно ради этого добиваться чего-то. Не нужно ничего планировать или контролировать, чтобы ее сохранить.       Он опустил взгляд, плечи напряжены, голос тихий и жёсткий:       — Я не знаю, как... общаться с людьми.       — Над этим мы и работаем, — сказала она. — Вместе.       Он сделал дрожащий вдох. Потом, едва слышно:       — ...Я больше не хочу чувствовать себя одиноким.       И это было всё. Не мольба. Не признание. Просто сырая, неохотная правда от того, кто не знал, как её держать.       Чарли медленно кивнула.       — Тогда начнём с этого.       Вокс не ответил.

***

      Пока Вокса эмоционально пытали состраданием, Аластор отрывался по полной.       Потому что пока одна королева драмы тонула в чувствах, другая с удовольствием тонула в крови.       Западный район пах наждачкой, оружейным маслом и той разновидностью маскулинности, которая возникает от питья полироли для обуви с названием «виски». Деревянные фасады кренились под странными углами, салуны скрипели под вечной жарой, а сама земля выглядела оскорблённой тем, что до сих пор принимает этого ковбоя-неудачника.       Пратчетт — любитель оружия, в плаще, с дефицитом личности Пратчетт — только что закончил снимать очередную сцену для своего нового «жёсткого революционного сериала в коллаборации с Валентино».       Аластор посмотрел тридцать секунд отснятого материала раньше.       Это было так скучно, что чуть не убило его. Поэтому он решил ответить взаимностью.       Пратчетт прищурился, рука зависла над кобурой, встроенной в рёбра.       — ...Аластор? Какого хрена ты делаешь на моей территории?       — О, не драматизируй, — сказал Аластор, шагая по пыли, будто она расступалась перед ним. — Я просто убираю список актеров для своего нового радиошоу.       Тени отозвались мгновенно — выскользнули из-под ног Аластора, невероятно удлинились в пустынном свете. Они обвили лодыжки и запястья Пратчетта, рванув его вверх, как марионетку в циклоне.       Кости хрустнули. Позвоночник выгнулся не в ту сторону. Деревянный тротуар под ним треснул от силы.       Пратчетт завыл — сырой, ковбойский вопль, сломавшийся посередине.       Мило.       Аластор хихикнул, прикрыв рот рукой.       — Тссс. Ты портишь атмосферу.       Тени швырнули Пратчетта о деревянный столб так сильно, что весь салун задрожал. Облако пыли вырвалось из стен. Плакат «разыскивается» слетел с гвоздя.       Пратчетт сплюнул кровь на землю.       — Ты, сукин...       Аластор щёлкнул пальцами.       Вспышка радиошума ударила Пратчетту в лицо, резко откинув голову с тошнотворным хрустом. Зубы разлетелись по покоробленным доскам, как фишки в азартной игре.       — Следи за своим языком, — весело отчитал Аластор.       Он подошёл, напевая бодрый мотивчик, будто прогуливался по фермерскому рынку, а не по будущему месту казни.       — Знаешь, Пратчетт, дорогой... твоё шоу ужасно. По-настоящему. Отвратительно. Уничтожающе для духа ужасно. Я не знал, что скуку можно превратить в оружие.       Пратчетт прорычал сквозь кривые зубы.       — У тебя не хватит яиц убить...       Теневая щупальца пробила его бок насквозь. Пратчетт хрипло выдохнул, кровь потекла по бедру, как пролитая патока. Аластор театрально прижал руку к груди.       — Ой, Пратчетт. У меня все яйца есть. Я их коллекционирую.       Аластор, размахивая рукой, потянулся назад и вытащил нечто невероятно яркое и неуместное для этого пыльного места: ангельский клинок, все еще мерцающий украденной святостью.       — Кармилле правда стоит уволить того, кто охранял её арсенал, — легко сказал он. — Ну, она не может. Я его убил. Но идея ясна.       Глаза Пратчетта расширились. Ярость сменилась страхом. Аластор прижал святой клинок к его горлу. Тот зашипел, коснувшись демонической плоти — как клеймо, обмакнутое в расплавленное солнце.       Пратчетт закричал.       Аластор мечтательно улыбнулся.       — Ммм. Ковбойский барбекю.       Затем, не теряя ни секунды, он провёл клинком вниз. Священный свет хлынул в тело Пратчетта, побежал по венам, прожигая кожу, мышцы, сухожилия. Его силуэт засветился изнутри, как бумажный фонарик...       И потом он вспыхнул. Не чисто. Никогда чисто. Кровь и ошмётки брызнули на дверь салуна идеальной, грязной дугой. Шляпа распалась последней.       Аластор блаженно вздохнул.       — Ну вот, — сказал он, отряхивая руки, — на одного уродливого ковбоя на телевидении меньше.       Он крутанул ангельский клинок, напевая, и спрятал его в пальто.       — А теперь, — сказал он, уже шагая прочь по полосе Гансмоук, — посмотрим, кому ещё я могу сегодня помочь.       Он засвистел. Кровь всё ещё капала с манжет. Счастливый, как человек, который только что вынес мусор. Пока остальные демоны вокруг убивали себя мыслями, лишь бы не оказаться следующими.       Многие демоны никогда по-настоящему не видели, как Аластор убивает Оверлорда. Не с семидесятых, во всяком случае. Так что, конечно, коллективный вопрос, висящий в пыльном воздухе, был: какого чёрта он вдруг размахивает ангельским клинком?       Ответ, естественно, был до глупости прост.       Сила Аластора и сила его посоха — две разные звери: взаимодополняющие, голодные и абсолютно идеально подходящие друг другу. Ещё когда он начал прореживать популяцию Оверлордов, он научился выбирать: впитывать украденную силу в себя или кормить ею свой микрофон. Метод не имел значения. Оверлорды в итоге всё равно кричали одинаково, а шоу всегда собирало рейтинги.       Благодаря своей сделке он уже был самым могущественным грешником, гниющим в Аду. Жадный до власти до мозга костей, да, но не идиот. Запасной аккумулятор, набитый собранными душами, — просто хороший бизнес, по крайней мере, в понимании Аластора.       Сейчас в его посохе сидело двенадцать самых сильных Оверлордов, которых он когда-либо разделал. Двенадцать рычащих маленьких источников силы, запечатанных и бродящих. С их помощью, если его собственная сила вдруг подведёт — что никогда (кроме того одного раза) не случалось, но он любил подстраховку — он мог стать чем-то куда худшим, чем он сам. Чем-то трёхслойным, чудовищным и разогнанным до предела. Будто двенадцать несчастных душ расплавились в форму двух Аласторов, запихнутых в одну палку. Так что ангельский клинок был для него просто игрушкой.       Ах да, ещё он хотел кое-что проверить.       Аластор вернулся в лобби отеля, всё ещё слегка пахнущий пороховым дымом, пустынной пылью и тем, что осталось от шляпы Пратчетта. Он едва сделал три шага, как рядом материализовался Люцифер — словно золотой ретривер с божественными силами и пожизненной обидой.       — Ооо, — пропел Люцифер, кружа вокруг него с драматичным размахом человека, который никогда не знал стыда или понятия личного пространства. — Смотрите-ка, кто вернулся с маленького свидания!       Аластор моргнул.       — О чём, чёрт возьми, ты говоришь?       Люцифер ахнул, как жена, заставшая мужа с горничной.       — Не прикидывайся, Аластор. Ты приходишь домой вспотевший, в крови, сияешь этим пост-убийственным блеском — и ждёшь, что я поверю, будто ты не был на свидании со своим парнем?       — У меня нет парня, — отрезал Аластор.       — Конечно, конечно, — сказал Люцифер, уже теряя интерес. — В любом случае...       Он начал кружить вокруг Аластора, разглядывая его, как поцарапанный стул из секонд-хенда, который он полностью намерен высмеять.       — Вау. Ты выглядишь как дерьмо.       Аластор закатил глаза.       — Спасибо, Ваше Величество. Всегда приятно.       — Нет, серьёзно, — продолжал Люцифер, тыча в засохшее кровавое пятно на рукаве Аластора. — Ты упал в кактусовую яму? Или просто всегда выглядишь как мокрая кошка, которую отжали над стоком?       Аластор резко выдохнул сквозь зубы.       — Зачем ты вообще со мной разговариваешь?       — Потому что это весело, — пропел Люцифер. — Ты как злобный маленький скороварка. Тык-тык-тык...       Он снова ткнул Аластора в руку.       — ...и в итоге ты взрываешься, и это уморительно.       Аластор отступил, пока не попал в новости за цареубийство.       — Тебе нужно хобби.       — У меня оно есть, — сладко сказал Люцифер. — Называется «бесить тебя».       — Вали на хер.       Аластор уже устал от этого самозванца, который осмеливался называть себя Королём Ада. Какая шутка. Какой жалкий повод для правителя. Столько силы, столько сырого потенциала — впустую потрачено на того, кому всё досталось по космической случайности, а не заработано. Аластор ненавидел его за это. Но маленькая, хищная часть него ликовала. Потому что теперь он мог проверить свою теорию раньше, чем планировал.       Он выдвинул ангельский клинок из рукава жилета.       Затем он оттолкнул надоедливую руку Люцифера.       — Ай! Ты меня уколол, — пожаловался Люцифер.       Он кровоточил.       Отлично.       — Ну, — мертвенно-спокойно сказал Аластор, — скажем так, я не жалею... Ваше Высочество.       Люцифер поднял руку, разглядывая крошечную каплю золотой крови на кончике пальца.       — Грубиян, — фыркнул он.       Но когда он снова поднял взгляд, Аластора не было.       Не телепортировался. Не ушёл. Просто — исчез. Будто тень мигнула и погасла.       Люцифер прищурился, оглядывая лобби.       — Посыльный? — подозрительно позвал он тем драматично-оскорблённым тоном, который был только у него. — Если ты планируешь напугать меня, делай это хотя бы там, где я вижу твоё лицо. Это элементарная этика злодея!       Аластор, прижавшись глубоко в ближайшую полосу тени, ухмыльнулся. Типично. Король слишком занят монологом, чтобы заметить перемену в воздухе, тишину, отсутствие шагов. Аластор поправил жилет, убедившись, что ангельский клинок спрятан и скрыт под слоями тёмной ткани. Невидим. Необнаружим.       Идеально.       Люцифер продолжал медленно кружить, глядя вокруг, как растерянный голубь.       — Знаешь, — пробормотал он себе под нос, — я не ценю, когда меня используют как реквизит для прыжка-страшилки. Это очень неуважительно к моему статусу.       Аластор оставался неподвижным, безмолвным и невидимым — клинок тёплый у рёбер, украденная сила тихо гудела.       Он использует свою теорию.       Скоро.       А Люцифер, блаженно не подозревающий, понятия не имел, что стоит в трёх футах от человека, который мог бы его прикончить, если бы захотел.