Время регистрации заезда и выезда

      Если ты внимательно следил за историей, то наверняка заметил, что Аластор теперь имеет какую-то сделку с каждым оверлордом в Кольце Гордыни. За исключением, конечно, одной — самой хитрой и, по мнению Аластора, самой злобной из всей компании: Рози.       Королева Каннибалов — если это действительно был её титул — имела крошечное, раздражающее исключение в их соглашении. Аластор не мог причинить вред ни ей, ни кому-либо, о ком она заботилась.       За исключением одной переменной.       Одной очень удобной переменной.       Её каннибалы.       Видишь ли, Вокс — каким бы тупым он ни был — однажды доказал, что правильная харизма может повернуть грешников друг против друга. Сплачивать их за идею. За лидера. За голос. А Аластор знал, что ничто не работает лучше старой доброй политической тактики.       Он начал с малого, как и все его махинации. Несколько удачно вставленных фраз в своём радио-шоу. Несколько «случайных» комментариев через медиа-сеть Вельветт. Достаточно, чтобы посеять мысль, что каннибалы отличаются от остальных грешников. Что их привычки, их культура поедания плоти делает их уникальным и мощным классом в Аду.       Особенными.       Отдельными.       Достойными автономии.       Затем пришла вторая фаза: позволить определённым фразам проскочить на собраниях оверлордов.       — О, ну, Рози, я думал, что поскольку мы, каннибалы, такая важная часть экономики этого Кольца, мы могли бы сказать пару слов по этому вопросу — вместо того чтобы слепо следовать за Кармиллой.       Он бросал такие комментарии всего раз или два — на собраниях, в эфире, достаточно небрежно, чтобы их проигнорировали, и достаточно остро, чтобы они засели.       Почему каннибалы позволяют Рози диктовать всё?       Почему они должны следовать моральным крестовым походам Кармиллы?       Разве у них нет права определять свой собственный путь?       Свою идентичность?       Свою политику?       Шёпот начал формироваться.       Вопросы.       Сомнения.       Тихо циркулируя среди каннибалов, как медленная инфекция:       Почему Рози заставляет их вести себя как все остальные грешники?       Почему они подчиняются приказам от тех, кто не один из них?       Именно такой разлом Аластор и обожал — маленький, тонкий и готовый треснуть от правильного давления.       Шёпоты не остались шёпотами. Они никогда не остаются, когда их сеет Аластор.       Сначала это были разговоры среди каннибалов — те ночные кухонные беседы за кроваво-маринованными рёбрышками, которые начинались с шутки и заканчивались тем, что кто-то говорил:       — ...но серьёзно, почему мы позволяем ей решать всё за нас?       Крошечные искры недовольства.       Потом искры стали жаром.       Жар стал тлеть.       А тление... ну, Аластор точно знал, какое рагу он варит.       Он аккуратно формулировал фразы в своём шоу, позволяя голосу скользить шелковисто и опасно по радиоволнам:       — О, мои дорогие слушатели, разве не удивительно, как некоторые группы в Аду ожидают, что они растворятся в общей картине? Как им говорят, что их культура — помеха, что-то, что нужно скрывать, подавлять, забыть?       Он никогда не говорил «каннибалы».       Не нужно было.       Сообщение попадало в цель.       Некоторые каннибалы начали громче носить свою идентичность — кости как украшения, рецепты с кровью обменивались открыто, определённая гордость за унаследованные «традиции».       Коллективное воспоминание, от которого остальной Кольцу Гордыни становилось не по себе.       Хорошо.       Аластор хотел, чтобы им было не по себе.       Потом пришли собрания. Горячие. Тонкие. Те, где Рози пыталась держать повестку в рамках, а какой-нибудь недавно осмелевший каннибал прерывал:       — С уважением, почему мы должны следовать общекольцевому указу? Наша культура выжила веками. Её не должны стирать только ради чьей-то идеи порядка.       Рози это ненавидела.       Аластор обожал.       Каннибалы начали собираться группами после собраний, голоса приглушены, но решительны — говоря об автономии, самоуправлении, праве формировать свою судьбу без разрешения от некоего «высшего кольцеобразного объединения».       Толчки к признанию. Толчки к уважению. Толчки, чтобы перестать быть поглощёнными большим Адом вокруг.       Аластор не создавал эти чувства.       Они уже были там — недовольство, окаменевшее под веками того, что их обычаи называли варварскими, нецивилизованными, позором для Кольца Гордыни.       Он просто поднёс к этому микрофон. И позволил эху разнестись.       Вскоре каннибалы начали формировать свои комитеты. Свои советы.       Они называли это просто «представительством», но все — все — чувствовали дрожь сепаратизма под этим.       Линии проводились. Культура против конформизма. Идентичность против единства. Гордость против... Гордыни.       Рози пыталась успокоить, призывать к терпению, пониманию, компромиссу.       Но Аластор уже просунул нож под кожу движения, превращая каждый призыв к миру в доказательство репрессий.       — О, послушайте-ка, — мурлыкал он в микрофон одним вечером. — Лидер пытается заставить замолчать свой собственный народ ради «стабильности». Как поэтично. Как предсказуемо.       Больше говорить не нужно было.       Ад слушал.       Каннибалы слушали внимательнее.       И движение обросло зубами.       Они назвали это «консультацией».       Что в Аду — вежливый способ сказать референдум, не доводя Роузи до сердечного приступа.       Это случилось в квартале Каннибалов — маленьком королевстве Роузи с мясными лавками, рынками костей, коптильнями, которые никогда не переставали дымить. Обычно место пахло пряной кровью и жареным мозгом.       Сегодня оно пахло напряжением.       Весь район собрался на городской площади: каннибалы всех возрастов и классов, все под фонарями из выдолбленных черепов. Пламя внутри мерцало синим, как замороженный огонь, отбрасывая длинные тени на потрескавшийся асфальт.       Аластор наблюдал с крыши.       Конечно, наблюдал. Он обожал хорошее шоу.       Внизу толпа гудела от предвкушения — голоса низкие, но беспокойные, как сотня ножей, трущихся друг о друга.       Высокий каннибал вышел на центральную платформу. Его фартук был в пятнах, не совсем от крови. Толпа мгновенно затихла.       — Сегодня, — объявил он, голос гремел, — мы решаем, остаёмся ли под властью Рози... или возвращаем свою идентичность, традиции и право управлять собой.       Толпа зашепталась — согласие, горечь, старые раны раскрывались.       Аластор ухмыльнулся.       Рози пробилась сквозь толпу, величественная даже с паникой, просачивающейся по краям выражения. Она взобралась на платформу, каблуки цокали как барабаны казни.       — Вы не можете этого делать, — сказала она. — Это безумие. Мы часть Кольца Гордыни. Мы стоим вместе. Это — это разделение именно то, чего хотят другие.       Лидер каннибалов покачал головой.       — Мы устали, что нам говорят, будто наша культура должна сжиматься ради единства.       Рёв одобрения поднялся.       Кто-то в толпе поднял плакат, нарисованный кровью: МЫ НЕ КАК ОСТАЛЬНЫЕ.       Другой: УВАЖАЙТЕ НАШУ ИДЕНТИЧНОСТЬ.       Ещё один: КАННИБАЛ В ПЕРВУЮ ОЧЕРЕДЬ, А ГРЕШНИК ВО ВТОРУЮ.       Челюсть Рози сжалась.       — Это Аластор сделал, — прошипела она. — Всё это.       Толпа неловко зашевелилась — потому что они знали. Потому что она была права. Потому что признание этого не остановит их теперь.       Аластор вышел на балкон как раз когда скандирование поднялось из квартала Каннибалов — сырое, гортанное, яростное. Весь район освещался тем жутким сине-костным светом, тени извивались как живое по камням.       Он раскинул руки, позволяя ветру нести запах жжёного мозга и бунта прямо к нему.       На миг он не был Радиодемоном.       Он был политиком, пьяным от звука нации, трескающейся пополам.       — Ах... — драматично вздохнул он над перилами балкона. — Vive les cannibales libres.       Статика прокатилась по коже как дрожь удовольствия. Внизу скандирование стало громче — автономия, идентичность, гордость поднимались как боевой барабан.       Его ухмылка заострилась.       — Идеально, — прошептал он. — Абсолютно идеально.       За спиной дверь захлопнулась так сильно, что окна задребезжали.       Рози.       Она вошла, платье развевалось, глаза чёрные как мигрень, вот-вот переходящая в резню.       — Ты, — прошипела она.       Аластор даже не повернулся полностью — просто склонил голову с лисьей улыбкой.       — Bonsoir, Роузи.       — Ты настроил моих людей против меня.       — Я поощрил их принять своё культурное наследие, — сладко поправил он. — Правда, ты должна меня поблагодарить.       — Я должна вырвать тебе позвоночник, милый.       — Ах, но ты не сделаешь, — пропел Аластор, теперь полностью повернувшись. — Потому что если тронешь меня, они закончат начатое. И дорогая Рози — твоё драгоценное маленькое королевство уже пахнет независимостью.       На секунду по её лицу пробежало что-то сломанное — страх, разочарование, ярость, горе. Всё проглочено одним глотком.       — Останови, — сказала она. — Ты победил. Перестань настраивать их против меня.       Глаза Аластора вспыхнули малиновым, острым и восторженным.       — При одном условии.       Рози напряглась.       — ...Назови.       Аластор подошёл так близко, что она почувствовала запах крови на нём.       — Одна услуга, — прошептал он. — По моему выбору. Без вопросов. Без отказа.       Рози замерла, просчитывая. Она знала толк в сделках. Она знала дьяволов. Аластор был и тем, и другим.       Но она также знала, что выбора нет.       — Ладно, — выплюнула она.       Аластор протянул руку как джентльмен, с улыбкой человека, только что переписавшего целую культуру ради забавы.       Рози взяла. Воздух треснул — сделка заключена.       — Замечательно, — промурлыкал Аластор. — И не волнуйся. Я выберу что-то... со вкусом.       Рози уставилась, дрожа от ярости, которую не осмеливалась выпустить.       — Надеюсь, ты подавишься своими интригами, — сказала она.       Аластор рассмеялся, отходя к балкону, снова раскинув руки, будто благословляя всё Кольцо Гордыни хаосом.       — Моя дорогая Рози, — ярко сказал он, — я уже давлюсь.       А внизу квартал Каннибалов ревел за свободу — воя, скандируя, гремя костями о железные трубы в разнузданной симфонии, сотрясавшей тротуары. Аластор пошёл к отелю лёгким шагом, напевая как человек, наконец видящий, как мир трескается именно так, как он хотел.       Он был на полпути через улицу, когда голос пискнул из-за кривой велосипедной стойки.       — Аластор! Сэр! Я правда рад, что вы заставили весь этот референдум остановиться. Каннибалы правда нация без истории и культуры. Они должны слушать Рози.       Аластор замер на полушаге, улыбка на лице сплющилась. Демон — он узнал его, какой-то мелкий каннибальский лорд — сиял, явно гордый собой за то, что заговорил.       — Думаю, — мягко сказал Аластор, поворачиваясь к нему, — ты неправильно понял всю ситуацию.       Он не дал идиоту шанса ответить.       Аластор схватил его за горло, швырнул за стойку так сильно, что спицы сломались, металл погнулся. Грешник хрипел, пытался говорить, но Аластор вдавил пятку в рёбра — раз, два, пока что-то не хрустнуло с мокрым, приятным треском.       Потом он взялся за дело.       Он даже не удосужился убить сначала. Аластор предпочитал, чтобы еда была громкой.       Он обеими руками разжал челюсть грешника, вывихнув её резким рывком. Крик вышел булькающим и мокрым. Аластор засунул два пальца в рот демона, зацепил за коренные и разорвал половину щеки как влажную пергаментную бумагу. Кровь брызнула на асфальт горячими артериальными струями. Он оторвал полоску щеки и сунул в рот. Пожевал. Прикинул.       — Жилистое.       Грешник дёргался, так что Аластор прижал его, вдавив колено прямо в грудину. Кости лопнули как пузырчатая плёнка. Потом он вонзил руку в живот демона, кожа поддалась под когтем легко как мокрая бумага. Тёплые кишки вывалились на запястье Аластора, скользкие, парящие, сворачиваясь на тротуаре.       Грешник визжал — высоко, отчаянно, по-животному.       Аластор выглядел восхищённым.       Он вытащил петлю кишки и размахнулся ею как лассо, прежде чем вгрызться прямо в неё, зубы вонзились с громким мокрым разрывом. Он даже не смотрел в лицо демона, пока ел; просто продолжал рвать куски, методично, сосредоточенно, снова напевая, будто разделывал жаркое.       Последний поворот руки сломал позвоночник грешника у основания черепа. Тело дёрнулось раз и обмякло.       Аластор вытер рот тыльной стороной запястья, размазав кровь как помаду.       — В следующий раз, — удовлетворённо вздохнул он, — думай, прежде чем говорить.       Он перешагнул через останки — всё ещё подёргивающиеся — и продолжил к отелю, напевая ту же весёлую мелодию, что и раньше.

***

      Хаск всегда закрывал бар одинаково — тихое напевание, мягкий звон посуды и лёгкий запах полироли, впитывающийся в дерево. Место выглядело мирным ночью. Почти священным.       Ему так нравилось.       Он протирал стойку, когда входные двери щёлкнули. Он даже не поднял взгляд.       — Привет, босс.       Мокрая капля ударила о пол. Потом ещё одна. Потом густой, липкий стук. Хаск замер, тряпка на полпути.       Аластор вошёл в лобби как картина, размазанная насилием. Костюм порван, бабочка наполовину развязана, руки капают кровью, явно не его. Тени вокруг ползали по плечам как жадные питомцы.       — Только что провёл отличный вечер, — сказал Аластор, садясь на табурет и заказывая сазерак.       — Ага, мы видели новости, — ответил Хаск.       — Аластор, ты придурок, — сказал рецепционист, на полпути ночной ревизии.       — Вокс, у меня был отличный вечер. Не порти его.       — Это смешно, — рявкнул Вокс. — Абсолютно смешно. Ты украл мою стратегию. Мою. Всю мою идею. Знаешь, сколько часов я потратил на кампанию по манипуляции обществом? Сколько риторических рамок? А ты просто...       — Это про маленький coup d'état, который я устроил в городе Каннибалов?       — У меня были планы, — пробормотал Вокс. — Театры. Митинги. Сценарии речей. Контролируемые толпы. Целая развлекательная арка. Но нет. Ты появляешься, прыгаешь на балкон, орёшь что-то туманное, и вдруг каннибалы ведут себя как отколовшаяся республика.       — Твоя идея была неоригинальной. Я просто добавил нужный акцент.       Вокс уставился.       — Ты украл мою идею. Мою нишу. Моё дело. Я должен был манипулировать массами.       — Перестань завидовать, — вмешался Хаск, пока не началась драка.       — Я не завидую, — сказал Вокс. — Я профессионально оскорблён.       — Пусть говорит, Хаск. Ему просто больно, что его маленькая игра за власть превратилась в попытку самоубийства, чтобы доказать, какой он большой плохой мальчик, вместо чего-то стоящего смотреть. Как моё. — Аластор рассмеялся.       — Пошёл на хер. Когда я верну силы...       — Но у тебя их нет, — поддразнил Аластор.       — Я вырву тебе позвоночник.       — Будто ты смог бы выиграть даже с ними. Ты никогда не выигрываешь, даже со всеми своими трюками.       — Вы двое можете прекратить? — спросил Хаск, устав от бесконечного соревнования хуёв.       Оба демона посмотрели друг на друга на миг. Воздух между ними натянулся, и Хаск вдруг возненавидел, насколько заряженным чувствовался этот зрительный контакт.       — Конечно, — первым сказал Аластор. — Воксу в любом случае нужно постирать бельё.       Теневые щупальца вырвались из пола, обвили Вокса и утащили — ругающегося матом — в прачечную.       — Хаскер, дорогой, — промурлыкал Аластор, голос слишком сладкий, чтобы быть безопасным. — Мне нужна твоя помощь в одном деле.       Этот тон всегда значил неприятности. Те, что оставляют тела.       Хаск напрягся, уши прижались.       — В чём?       Аластор небрежно прошёлся к бару, оставляя след красных отпечатков на глянцевом полу.       — Видишь ли, — сказал он, смахивая несуществующую пыль с изорванного лацкана, — я только что немного развлёкся в городе Каннибалов.       — Ага, босс, мы видели.       Аластор прижал палец к губам. Тихий «тсс», который почему-то казался способным перерезать горло.       — Я решил, — продолжил Аластор, — что веселье не должно там заканчиваться. У меня уже есть всё необходимое для успеха.       Хаск прищурился.       — Что — ты хочешь мести Рози или типа того?       Аластор рассмеялся. Мягкий, прекрасный, чудовищный звук.       — Нет, мой дорогой ограниченный товарищ.       Он сунул руку в костюм — и вытащил ангельский клинок, всё ещё сияющий слабым святым послесвечением, от которого у Хаска кожа пошла мурашками. Кровь на нём тихо шипела там, где касалась демонической ауры Аластора.       — Я хочу, — мягко сказал он, — чтобы ты взял это... — Он положил оружие на стойку между ними как подношение. — ...и вонзил в сердце Люцифера.       Дыхание Хаска остановилось. Тряпка выпала из руки.       — Ч-что? — прошептал он, в ужасе, хвост вздыбился как у пнутой кошки.       Аластор наклонился ближе, тени вились вокруг как дым, жаждущий добычи.       — Видишь ли, — прошептал Аластор, — я бы сделал это сам. С радостью. С восторгом. — Улыбка заострилась. — Но маленькая сделка Рози не позволяет мне убивать кого-либо в этом нелепом отеле.       Он поднял подбородок Хаска одним окровавленным пальцем.       — Но она ничего не сказала о тебе.       Голос Хаска сорвался.       — Аластор — я не могу.       — Можешь, милый. — Аластор погладил его по голове, нежно так, что у Хаска желудок скрутило.       — Ты будешь хорошим, — прошептал он, — и пойдёшь сделаешь это.       Клинок тихо гудел между ними. Оружие, созданное закончить самого Утреннюю Звезду.       Хаск дрожал, уставившись на него. Аластор ждал. Улыбаясь.

***

      Хаск стоял перед дверью Люцифера достаточно долго, чтобы тревога начала зацикливаться. Ладони вспотели, ангельский клинок слегка дрожал в рукаве, будто знал о грехе, который он собирался совершить, и не хотел в нём участвовать.       Он вдохнул. Не помогло.       Постучал.       — А... заходи! Да... заходи, э-э-э... да. Заходи, — позвал Люцифер, голос яркий в той обезоруживающе дружелюбной манере, от которой у Хаска желудок скручивало.       Хаск вошёл. Люцифер сидел за столом, работая над резиновыми утками. Он поднял взгляд с маленькой, приветливой улыбкой, от которой вина Хаска ударила прямо в лёгкие.       — Хаск, тебя так зовут, да? Привет. Ты никогда ко мне не заходишь. — Люцифер моргнул. — Не то чтобы должен. Или не должен. Я имею в виду — привет.       Хаск заставил себя улыбнуться — наверное, вышла гримаса.       — Привет, Ваше Величество.       Люцифер наклонил голову с вежливым недоумением.       — Всё в порядке? Ты выглядишь... ах... расстроенным. Не то чтобы нельзя быть расстроенным. Тебе можно. Я просто... замечаю.       Хаск сглотнул.       — Нет, просто... долгий день в баре.       Он сделал ещё шаг. Клинок тихо гудел в рукаве, святое свечение ползло по руке как обморожение.       — Ты стоишь очень прямо. Ты ранен? Или... позируешь? Это позирование? Я плохо разбираюсь в социальных... сигналах.       Хаск тряско выдохнул.       — Нет, нет, я в порядке. Просто, э-э-э... Чарли просила передать, что завтра тебе нужно для одного дела. Что-то с баром. Дегустация.       — Дегустация... О! — Люцифер просиял. — Звучит восхитительно. Польщён, что она ценит моё мнение о напитках. Хотя должен предупредить, я больше не перевариваю нормально, так что опыт несколько теоретический.       Хаск понятия не имел, что это значит. Пульс колотился. Он шагнул ближе.       Люцифер мягко улыбнулся.       — Ты дрожишь. Тебе воды?       Хаск почувствовал, как горло сжимается.       — Нет. Это... это нормально.       Люцифер кивнул, будто совсем не поверил, но не знал, что ещё сказать.       — Хорошо тогда. Какой напиток мне ожидать... ах... пробовать? Фруктовый? Горький? Газированный?       Хаск резко вдохнул, клинок теперь жёг, святой и нетерпеливый.       — Что-то крепкое.       — Хмм. — Люцифер постучал по подбородку. — Звучит... зловеще.       Хаск принял решение прежде, чем полностью осознал движение.       Он замахнулся.       Клинок вылетел из рукава, отчаянный, неуклюжий удар прямо в грудь Люцифера...       Но столкнулся с внезапной вспышкой золотого света, вспыхнувшей вокруг Морнингстара как миниатюрное солнце. Хаск едва увидел — только почувствовал силу, отшвырнувшую его назад, в стену так сильно, что дыхание выбило.       Клинок вылетел из руки и заскользил по полу.       Люцифер встал, моргая, защитное заклинание — мягкое, мерцающее свечение вокруг. Не яростный. Даже не удивлённый. Просто вежливо, слегка ужаснутый.       — Хаск... ты только что пытался меня убить?       Хаск попытался говорить, но вышел только сдавленный всхлип.       — Я... я не... о-он сказал... пожалуйста... просто..!       Люцифер нерешительно шагнул вперёд, руки подняты, будто не уверен, как смертные реагируют на утешение после неудачного покушения.       — Ты правда думал, что это сработает? — спросил Люцифер, отряхивая рубашку, будто Хаск пролил на него суп, а не пытался совершить небесное убийство. — Ты не первый, кто пытается убить меня ангельским клинком, Хаск. Лилит позаботилась, чтобы я был... защищён.       Он запнулся, потом добавил слишком небрежно:       — Ну, меня можно ранить немного. Ей всегда нравилось использовать тот ангельский металлический хлыст на мне, так что...       Хаск подавился всхлипом и мысленным образом, который хотел стереть из души немедленно.       — Пожалуйста, — умолял он, голос сорвался, стараясь игнорировать, что теперь знает вещи о браке Люцифера, которые будут преследовать вечно.       Люцифер моргнул, смущённый, потянув рукава вниз.       — О боже. О... Хаск. Пожалуйста, не плачь. Не... ну, плачь можно, очевидно, но... о звёзды.       Хаск свернулся в себя, тело тряслось так сильно, что зубы стучали.       — Я не хотел! Клянусь, не хотел... о-он... он сказал, если не... то он...       Падший ангел медленно подошёл к Хаску, как к перепуганной бродячей собаке, у которой ещё зубы.       — Хаск, — сказал он, голос дрожал, будто он сам был напуганным, — кто попросил тебя меня убить?       Хаск сначала не ответил. Горло закрылось, дыхание рвалось крошечными, жалкими звуками.       Люцифер ждал.       Когда имя наконец вырвалось из рта Хаска, это был шёпот, пропитанный страданием.       — Аластор.       Люцифер замер.       Дыхание ушло — не от шока, а в медленной, размеренной тишине. Золотой щит вокруг мигнул — раз, как сердцебиение.       Губы слегка приоткрылись.       — ...О.       Люцифер вернул внимание к бармену, выражение снова смягчилось в той неловкой, искренней манере.       — Хаск, дорогой — дыши. Ты в безопасности. Я не буду тебя наказывать. — Он посмотрел на клинок, потом на Хаска. — Хотя это придётся конфисковать. По... очевидным причинам. И пожалуйста, больше не пытайся меня убить. Это очень стрессово.

***

      Аластор наблюдал из темноты, аккуратно сложившись в углу комнаты Люцифера, где тени льнули к нему как благодарные звери. С этой точки неудачное покушение разыгрывалось так, что было бы комично, если бы не было так жалко трагично. Хаск двигался по личным покоям Люцифера трясущимися руками и отчаянными глазами, пытаясь красться с грацией умирающего голубя.       Клинок так и не достиг цели. В миг удара золотое заклинание взорвалось от кожи Люцифера, разрывая тишину и отшвыривая Хаска как тряпичную куклу, брошенную скучающим богом.       Выражение Аластора не изменилось. Тени моргнули вокруг. Неудачное покушение прошло по нему как тусклая статика. Он и ожидал этого; Хаск никогда не был предназначен для величия, только для послушания. Если это лучшее, на что способен Ад против Морнингстара, то Аластору позже придётся взять дело в свои руки.       Аластор бесшумно выскользнул в коридор, позволяя темноте полностью поглотить его. Он чувствовал спокойствие — слишком спокойное. Тот вид тишины, что живёт в костях бури перед тем, как разорвать мир.       План формировался в пустоте за рёбрами и распространялся наружу, горя медленно и стабильно.       Время снять метафорические цепи с запястий. Все. Даже те, что он притворялся несуществующими.       Он вернулся в лобби с тем же спокойствием, липнущим как вторая кожа. Взял посох. Аластор долго смотрел на него. Он видел души, слабо мерцающие под металлом, мягкие огни дрожащие в хрупких оболочках. Один вид заставил что-то внутри него развернуться с злобным восторгом. Он так долго держал себя в клетке. Сдерживался. Играл в цивилизованного.       Но теперь? Теперь он знал, чего хочет.       Свободу. Настоящую свободу.       Он потянулся внутрь микрофона за дополнительной силой, которую собрал. Вытащил души и съел их энергию как безумный мукбангер. Пять из них рухнули, опустошённые как сломанные сосуды. Они врезались в грудь как расплавленные камни. Жар пронзил вены. Зрение помутнело. Сердце бешено колотилось. Каждый крик, каждое воспоминание, каждый кусок страха растаял в эйфорической силе, поднявшейся по позвоночнику и вырезавшей инициалы в костях.       Семь душ ускользнули, прежде чем он до них добрался. Ему было всё равно.       Кожа слабо светилась. Тени вокруг растянулись и отпрянули как существа, слишком боящиеся прикоснуться. Он чувствовал себя выше. Острее. Голоднее. Разум отточился в хищную точку.       Свобода. Наконец.       Аластор бросил последний взгляд в сторону выхода, глаза сияли амбицией, переставшей притворяться послушной.       Провал Хаска ничего не значил.       Теперь Аластор закончит то, что все остальные были слишком слабы начать.       Сила поднималась выше внутри, оседая в костях как древний паразит, наконец воссоединившийся с любимым хозяином. Аластор вышел из отеля и почувствовал, как Кольцо Гордыни дышит под ногами. Целая территория грешников и монстров. Целое кольцо шума и неона. Целое королевство, принадлежавшее Люциферу с первого крика, эхом отдавшегося здесь.       Аластор посмотрел на это и почувствовал только голод.       Он поднял руку, и тени поднялись с ней. Не нежно. Не тонко. Жестоко, огромно, жадно. Тьма хлынула по горизонту, словно чернила, вытекающие из горла титана. Она поглотила крыши. Поглотила улицы. Поглотила каждого бесполезного грешника на тротуарах. Всё кольцо мигнуло между светом и кромешной тьмой, пока тьма не захлопнула челюсти и не удержала всё внутри.       Воздух будто задохнулся.       Аластор вдохнул.       Звуковые системы задохнулись с ним.       Каждое радио затрещало. Каждый динамик судорожно задергался. Каждый экран зашипел и исказился, пока не осталось ничего кроме хора криков — агонизирующих, гнилых по высоте, слоёных со всеми предсмертными воплями душ, которых он когда-либо поглотил. Утренние трансляции Ада заменились симфонией чистого ужаса. Стеной криков такой жестокой, что здания дрожали.       Аластор рассмеялся, потому что это звучало как аплодисменты.       Тьма двигалась с ним, пока он шёл. Живой прилив. Верная тень. Он пересёк Кольцо Гордыни, не касаясь асфальта, несомый щупальцами, державшими его как императора, поднятого одиннадцатью тысячами скелетных рук.       Он повернул к фабрикам Кармиллы.       Конечно, повернул.       Он всегда ненавидел стерильный запах её производственных линий. Ненавидел её хромированную надменность. Ненавидел каждый дюйм её империи, построенной на порядке, эффективности и правилах. Ненавидел, как самодовольно она выглядела рядом с Зестиалом в их маленькой властной диаде. Ненавидел, как смотрела на него как на помеху, а не катастрофу, какой он был на самом деле.       Теперь он уничтожит каждый кусок её королевства.       Первая фабрика появилась впереди, пульсируя огнями и механизмами. Аластор приземлился перед воротами и не стал устраивать театр. Просто толкнул.       Тени врезались в стены как приливная волна из кошмаров. Металл закричал. Трубы лопнули. Рабочие внутри едва успели бежать, прежде чем тьма их настигла.       Аластор вошёл следом, смакуя знакомый запах страха. Сотрудники разбегались как тараканы, пытаясь перелезть через машины, выбраться через щели, спрятаться за чанами и конвейерами.       Он поймал одного за горло.       Кожа жгла под пальцами. Душа внутри тела билась как пойманный зверь. Аластор вырвал её одним движением, разрывая плоть с мокрым хрустом. Поглотил душу, прежде чем она успела закричать. На вкус как батарейная кислота и отчаяние. Он облизнул зубы.       Потом продолжил.       Второй рабочий умолял. Аластор проглотил его целиком. Третий пытался драться, размахивая металлическим инструментом, погнувшимся при контакте с кожей Аластора.       Тени тащили больше жертв к нему, предлагая как дары.       Он ел их. Всех. Одного за другим.       Фабрика рушилась поэтапно, металл плавился, этажи проваливались, пламя сворачивалось в тьму, не позволявшую подняться. Аластор шёл сквозь руины, будто прогуливался по саду.       И когда последний сотрудник затих, когда последняя душа растворилась в нём, когда последний крик по радио угас в статике, Аластор откинул голову и насладился тишиной, созданной его разрушением.       Это была свобода.       Настоящая свобода.       Он чувствовал, как трон Люцифера дрожит вдали. Чувствовал, как империя Кармиллы трескается. Чувствовал, как каждый оверлорд вздрагивает в постели.       Хорошо.       Аластор вытер кровь с челюсти, размазав в красную полосу по щеке.       Ад принадлежит тому, кто хочет его достаточно сильно.       И никто не хотел его так, как он этой ночью.

***

      Кольцо Гордыни всё ещё дрожало от послевкусия криков, когда вышел вызов. Один из тех экстренных собраний Оверлордов, где никто не осмеливался долго смотреть друг на друга. Все сидели в креслах, притворяясь, что не замечают слона в комнате. Или скорее, ужаса.       Всё кольцо погрузилось в ползущую тьму. Каждое радио всё ещё шептало остаточными криками. Кто-то наконец сорвался.       — Что теперь с Аластором? — прошипела Кармилла. — Он жжёт мои активы. Кто-нибудь знает, что заставило его сорваться?       — Половина Кольца Гордыни просто погрузилась во тьму, — пробормотала Зизи, съёжившись в пальто. — А крики в трансляциях... они задерживаются. Они не должны задерживаться.       Вельветт вцепилась обеими руками в волосы.       — Это полная чушь. Серьезно. Кто позволил ему обладать такой силой? Опять?       Никто не ответил. Потому что все знали.       Челюсть Кармиллы сжалась.       — Нужно его сдержать. Прямо сейчас. Пока он не решил подражать Воксу и захватить всё.       По столу прошёл низкий стон.       Зестиал вздохнул как уставший аристократ, вынужденный признать, что наследники — идиоты.       — Ты прекрасно знаешь, — мягко сказал он, — что сдерживать нашего дорогого Аластора потребует разрыва сделок, которые вы все, к сожалению, заключили с ним.       Каждый Оверлорд напрягся.       Валентино замер в панике.       Зизи уставилась в пол.       Лицо Кармиллы стало холодным как лёд.       Никто не говорил.       Потому что каждый нёс хотя бы одну жгучую, связывающую услугу, которую Радиодемон мог потребовать. Тот вид услуги, что требует абсолютного послушания. Тот, что демоны заключают в самые низкие моменты. Тот, что демоны притворяются несуществующим.       Вельветт сломалась первой.       — ...Ладно, — пробормотала она. — Да. Может, я заключила крошечную сделку. Микро-сделку. Едва сделку.       Валентино закатил глаза.       — Ты дала ему услугу в обмен на подкаст.       — Это подняло наши рейтинги, Вал. И когда всё кончится, я продолжу. Они приносят деньги.       — Ага. Если только олень не убьёт нас всех сначала.       Вельветт сдулась.       Кармилла прошипела:       — Предполагаю, я тоже могла... однажды... позволить ему запросить военную услугу в восьмидесятых. Одну. ОДНУ. Я думала, он забудет.       — Он не забыл, — спокойно сказала Рози.       Маэстро робко поднял руку.       — У меня тоже может быть сделка.       — Может? — повторила Кармилла, убийственно.       — Это было сложно, — прошептал он.       Комната растворилась в бормотании признаний.       — Да, я дал ему одну в обмен на силу теней.       — Да, я хотел, чтобы он перестал бомбить мой клуб.       — Да, я должен ему половину армии.       — Да, видимо, я обещал вечное подчинение в сезон спаривания, но даже не помню почему.       Зестиал наблюдал хаос с ласковой улыбкой. Выглядел как бабушка, слушающая, как внуки признаются, что разбили всю посуду в доме и, возможно, сам дом. Наконец Кармилла хлопнула рукой по столу.       — Мы Оверлорды. Это унизительно. Аластор пройдётся по нам, если мы не действуем.       — Технически, — пробормотала Рози, — он уже проходит.       Ещё один жалкий стон.       Вельветт пнула ножку стола.       — И что? Сидим здесь, пока он затеняет всё кольцо и ест моих стилистов?       — Нам нужен кто-то, над кем у него нет рычагов, — сказала Кармилла сквозь зубы. — Кто-то, кто может драться без активации магии сделок. Кто-то достаточно сильный, чтобы ему противостоять.       — Кто-то, кто ему ничего не должен, — добавил Валентино с тихим восторгом.       Тишина.       В Кольце Гордыни было только двое, подходящих под это.       Кармилла сказала первой, голос полный ужаса.       — ...Люцифер.       Вельветт подавилась, будто вдохнула духи.       — И его дочь.       Зизи вздрогнула.       — Принцесса меня пугает. Она всё время пытается всё исправить. Это ненормально здесь.       — Пусть так. Мы сообщаем Люциферу и Шарлотте Морнингстар. Пусть они разберутся с нашей коллективной ошибкой, — сказала Кармилла.       — Замечательно, — сказала Вельветт. — Величайшие Оверлорды Ада просят королевскую семью присматривать за Аластором.       Валентино фыркнул.       — Трагично.       Никто не засмеялся.       Потому что каждая тень в зале будто дрожала при имени монстра, которого они выпустили.       А далеко, погружённый во тьму, Аластор продолжал есть.