Время регистрации заезда и выезда

Название песни: Brighter – Vox

If you want it, just take it

The world's yours, don't waste it

Go make the stars align, to shine

Brighter!

Brighter than the heavens in the skies above

You'll be, brighter!

Goin' supernova, all the eyes look up

Brighter!

      Прогулка позора — это обычно то, что делает твоя лучшая подруга каждое воскресенье в своей фазе «шлюшки», когда тебе приходится вытаскивать себя из постели в шесть утра, чтобы забрать её из какого-то подозрительного района, пропахшего алкоголем, плохими решениями и лёгким намёком на моральное разложение. Она проскальзывает на пассажирское сиденье с этой маленькой застенчивой улыбкой — той самой, что говорит:       Да, я совсем забыла про бывшего, конечно, я только что не переспала с тремя парнями.       Потом, после этой улыбки и нескольких минут громкой унизительной музыки, она вываливает все детали за отвратительным завтраком в МакДоналдс, пока ты пытаешься не ставить под сомнение свои жизненные выборы.       Оверлорды носили точно такую же маленькую улыбку, когда постучали в дверь отеля, только вместо жирного завтрака и обожжённого кофе из МакДоналдс их встретили подозрительные взгляды и нарастающий ужас.       — Привет. — Принцесса моргнула, явно озадаченная количеством высокопоставленных демонов, толпящихся в коридоре, словно сборище культа, потерявшее своё место встречи. — Чем могу помочь?       — Нам нужна твоя помощь, чтобы остановить Аластора, — сказала Кармилла.       — Да, конечно, это логично. Проходите, — ответила принцесса так, будто это было самое обычное утреннее приветствие в мире.       Она провела их в вестибюль, где Люцифер ходил кругами, как взвинченный Бог, готовый испепелить следующего, кто слишком громко вздохнёт. Хаск сидел в сторонке с видом полного выгорания — такого, будто за последний час он постарел на двадцать лет.       — О, вы здесь. Скажите, что прикончили этого ублюдка. Он только что пытался меня убить, — сказал Люцифер, указывая на группу, словно это был его личный отряд киллеров.       Оверлорды обменялись одним-единственным паническим взглядом — тем, что говорил: мы так невероятно влипли.       — На самом деле, Ваше Величество… мы пришли просить вас о помощи в убийстве этого парня, — сказала Зизи, уже готовясь к божественному гневу.       — О. Ну… — Люцифер откашлялся и смотрел куда угодно, только не на них. — Видите ли, я не могу ничего сделать по закону. Это плохо скажется… на моём статусе среди других демонов. Конечно, у меня есть сила убить его, если захочу, очевидно, но да, нет. На этот раз я не могу вмешаться, но я очень могущественный, да.       Он говорил как человек, отчаянно нагромождающий оправдания одно на другое в надежде, что хоть одно устоит.       — Я могу вам с этим помочь, — вмешалась принцесса.       — Отлично, пора маленькой принцессе показать, кто здесь настоящий доминант, — промурлыкал Валентино голосом, сочащимся пошлостью.       — Это… один из способов выразиться, — пробормотала принцесса, явно чувствуя себя неловко. — У Аластора наверняка есть причина так себя вести. Должен быть способ с ним договориться. А если не получится… я его побежу.       Оверлорды снова переглянулись, и их коллективное молчаливое отчаяние стало ещё тяжелее.       — Я пойду с Ниффти и попробую его остановить. Если не смогу до него достучаться словами, то сможет она, — добавила принцесса.       — Будь осторожна, Чар-Чар, — мягко сказал Король Ада, и в его тоне просочилась тревога.       Принцесса ушла, служанка следовала за ней, а отец, умоляя её не подвергать себя опасности. Как только дверь за ними закрылась, Оверлорды повернулись друг к другу с нарастающим ужасом людей, наблюдающих, как катастрофа разворачивается в замедленной съёмке. Все они прекрасно понимали, что происходит. Это классический приём: посмотреть плохому парню в глаза и сказать, что он лучше этого. Тактика y/n. Стратегия из романтической комедии, основанная на иллюзиях. Та, что никогда не работает на настоящей угрозе.       — Должен быть другой способ, — прошептала Вельветт. — Ни за что это дерьмо не сработает.       Прежде чем Вельветт успела продолжить спорить, из угла раздался мягкий, древний кашель. Зестиал выступил вперёд, словно столетие тихо преследовал обои.       — Прошу, уделите мне минуту внимания, — провозгласил он. — Ибо хотя принцесса выступает с благородным сердцем и глупой надеждой, всё же остаётся путь непройденный. Чемпион несвязанный. Сила могучая, чья мощь не скована проклятыми сделками Аластора.       Оверлорды моргнули, как растерянные школьники.       Он вдохнул медленно и страдальчески, будто слова причиняли физическую боль.       — Я нашёл… путь к победе. Но это путь, который мы все возненавидим.       Зизи скрестила руки.       — Это сужает круг до практически всего.       Взгляд Зестиала скользнул к двери, затем вверх — к этажам отеля. К идиоту, о котором все отказывались упоминать.       — Мы вернём силу Воксу.       Комната не просто взорвалась — она детонировала. Паника, возмущение, недоверие полетели во все стороны, словно кто-то бросил гранату в детский сад. Вельветт даже взвизгнула, вцепившись в телефон, будто он мог защитить её от предложенной глупости.       — Ты совсем спятил, старик?!       Кармилла выглядела так, будто её сейчас вырвет.       — Он нестабилен, одержим, мелочен, и я напомню, что он личная жевательная игрушка Аластора. Эмоционально. Психологически. Буквально.       Рози наклонилась вперёд.       — Он опасен.       Челюсть Зестиала напряглась, и когда он заговорил, голос его нёс древнюю тяжесть, от которой лампы мигали в самозащите.       — Я могу даровать ему благо. Скромное усиление мощи, чтобы он мог стоять плечом к плечу с самим Радиодемоном. Уравновесить нечестивый подъём Аластора.       — Хочешь ускорить ходячий тревожный сигнал? — потребовала Вельветт, уткнувшись лицом в ладони.       Маэстро даже не выглядел убеждённым в собственных словах.             — Если мы вернём Воксу силу… он сможет свергнуть Аластора. Это может сработать.       Вельветт вскинула руки.       — Нет. Категорически нет. Потому что Вокс не просто ненормальный в отношении Аластора. Он… аласторсексуален. Ненавидит его, любит его, хочет убить, хочет поцеловать...       — Одержим, — поправила Кармилла. — Давай придерживаться клинического термина.       — Да плевать! — огрызнулась Зизи. — Суть в том, что вы хотите вручить ядерную боеголовку человеку, который устраивает истерику каждый раз, когда ему говорят «нет»?!       Рози цокнула языком.       — И он ещё и маменькин сынок.       — Эмоциональный маменькин сынок, — добавил Валентино, откинувшись с ленивой ухмылкой. — И я напомню, что вернуть Воксу силу — значит выпустить самого драматичного, ненормального, эгоцентричного...       — Но у нас есть другие идеи? — резко перебила Рози.       Наступила тишина, словно гильотина.       У них не было других идей.

***

      Оверлорды переглядывались, каждый в реальном времени жалея о своём решении. Вокс не ждал церемоний, предупреждений или здравого смысла. Он просто смотрел на них.       Моргнул. Моргнул — и затем закричал.       — ВЫ... ВЫ СЕРЬЁЗНО? ЭТО ПРАВДА? ВЫ НЕ ШУТИТЕ СО МНОЙ?!       Кармилла поморщилась.       — К сожалению, нет.       Но Вокс уже не слушал. Теледемон достиг духовного взлёта. Он взмыл вверх так быстро, что стул, на котором сидел, отлетел через всю комнату. Он приземлился на стол, словно восторженный хоккеист, обкуренный наркотиками, который одновременно открыл для себя OnlyFans и божественное предназначение.       — ХА-ХА... СВЯТОЕ ДЕРЬМО... О БОЖЕ МОЙ... ВЫ ВОЗВРАЩАЕТЕ МНЕ МОЮ СИЛУ?!       — Это временно. Как только Аластор будет побеждён, мы заберём её обратно, — перебила Рози, словно пытаясь воспитывать детёныша птеродактиля.       Вокс начал прыгать и двигать бёдрами на столе изо всех сил. Словно гравитация лично его обидела. Каждый топот сотрясал пол, заставлял чашки плясать, стряхивал пыль с люстр сверкающими каскадами.       Кармилла провела рукой по лицу, глядя на Ви, которые, несмотря на ненависть к третьему члену, вели себя так, будто это обычный вторник.       — Вокс, ты сломаешь мебель...       — ЗАТКНИСЬ НА ХЕР. У МЕНЯ ДУХОВНОЕ ПРОБУЖДЕНИЕ.       И тогда это случилось.       Статическое электричество не просто затрещало. Оно изменилось. Сначала синие искры поползли по его коже. Знакомые. Злые. Живые.       Затем цвет посветлел, переходя в белый. Затем ярче. Затем так ярко, что перестал быть цветом — просто чистый ослепительный свет, выжигающий резкие тени на стенах. Лампочки мигали, как испуганная добыча. Бутылка за ним взорвалась стеклянной пылью.       Зизи подпрыгнула.       — О отлично. Он эволюционирует. Прекрасно.       Вокс не отреагировал. Он носился взад-вперёд по столу, чуть не пнув Кармиллу в лицо.       — Это... Иисус... это СЕКСУЛЬНО. Это ТАК БЛЯДСКИ СЕКСУЛЬНО.       Маэстро пробормотал:       — Он реально спятил.       — Я НАДЕРУ ЕМУ ЗАД! Я НАДЕРУ ЕМУ ЗАД ТАК, ЧТО ОН ПРЕВРАТИТСЯ В РЕКЛАМУ ВИАГРЫ ПО РАДИО.       Зестиал пощипал переносицу.       — Умоляю, Вокс… сдержи свой восторг.       Вокс направил на него две руки-пистолета, как бешеный.       — НЕТ. Никакого сдерживания. Ты не понимаешь, старик, — это ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЧЁРТОВОЙ ЖИЗНИ.       Ещё больше света вырвалось из его кожи, дуги белого электричества поползли по рукам, как светящиеся вены. Воздух нагрелся, дрожа от чистой энергии, от которой стены потели. Он спрыгнул со стола, споткнулся, чуть не впечатался лицом, затем крутанулся в полном восторженном пируэте, хохоча с той же интенсивностью, что и молнии, льющиеся из него.       — Моя сила. Моя настоящая сила. Вернулась. Ко мне. К парню, который ненавидит Аластора так сильно, что мечтает пнуть его дурацкое ебаное лицо прямо в стратосферу...       — Мы знаем, — простонала Вельветт.       — ...и к парню, у которого, возможно, остались нерешённые...       — МЫ ЗНАЕМ, — рявкнула Кармилла, громче, отчаяннее.       Но Вокс был за пределами смертного словаря. Он запрокинул голову. Дуги электричества выстрелили вверх, выжигая чёрные пятна на потолке.       — ДАААА! НАКОНЕЦ-ТО! НАКОНЕЦ-ТО ВЫ, УБЛЮДКИ, ПРИЗНАЛИ МОЮ ЦЕННОСТЬ!       Даже тени отползли от него, съёжившись от белого раскалённого сияния, вырывающегося из кожи. Вокс хлопнул обеими ладонями по столу. Свет вокруг него вспыхнул — раз, два — затем утих, в ужасающее свечение, вибрирующее под кожей, как запертая звезда. Он наклонился вперёд с ухмылкой такой широкой и безумной, что даже Валентино втянулся в своё пальто, как испуганный моллюск.       Затем, с резким хрустом шеи — кость треснула под гулом того божественно-белого тока — он прошептал:       — Пошли, блять!       Он не вышел из комнаты.       Он вырвался из неё.

***

      Аластор скользил по Пентаграмм-Сити, как чума, которой надоело ждать. Тени вились у его пят, голодные и нетерпеливые, растягиваясь по потрескавшемуся асфальту, как чернила, пролитые умирающим богом. Демоны разбегались при одном звуке его шагов — кто-то визжал, кто-то перелезал через других, кто-то просто прижимался к кирпичным стенам и молился о милости, которой никогда не существовало.       Он не столько шёл, сколько парил, несомый собственной силой, пьяный от неё. Попытка убить Люцифера всё ещё пульсировала под кожей — провал, да, но такой провал, что пах возможностью. Словно мир был почти, почти в его руках.       Его пальцы дрожали от призрачного шума. Его тени беспокойно вибрировали. Скоро он почувствует кровь Короля на себе. Мало. Никогда не достаточно.       Пентаграмм-Сити дрожал ради него, и Аластор вдыхал этот страх, как духи.       Чарли нашла его посреди улицы — запыхавшаяся, светлые волосы хлестали в хаосе, вызванном его аурой. Ниффти подскочила следом, глаза широко раскрыты, сжимая свою маленькую ангельскую стальную иглу, словно талисман от гибели.       — Аластор! — крикнула Чарли, перекрывая вой сирен и стонущий скрежет здания, кланяющегося под давлением его теней. — Прекрати! Что бы ни случилось с моим отцом, что бы ты ни чувствовал, мы сможем это преодолеть…       Он рассмеялся.       Жёстко, пусто, отравленно.       — О, милая. Нет. Нет, мы правда не можем.       Тени взметнулись за ним, как крылья.       Чарли всё равно стояла на месте, руки дрожали, но были подняты в мирном жесте.       — Тебе не обязательно это делать. Ты лучше этого. Я знаю, что лучше. И… если ты не остановишься, мне придётся применить силу, даже если это тебя ранит.       — Ты продолжаешь принимать меня за кого-то, кого можно искупить, — сказал Аластор, подходя ближе, голос низкий и голодный. — Я не такой. И не хочу им быть.       Ниффти захныкала за спиной Чарли.       — А-Аластор, пожалуйста, не...       Он проигнорировал её, взгляд прикован к принцессе.       — Хочешь спасти Ад? — прошептал он. — Присоединяйся ко мне. Твой отец слаб. Мягок. Пьян от оптимизма. Ты лучше него. Умнее. Сильнее. Ты могла бы стоять рядом со мной.       Горло Чарли сжалось.       — Я не присоединюсь к тебе.       Выражение Аластора не дрогнуло — но что-то под ним зарычало.       — Как хочешь.       Он щёлкнул пальцами, тени затянулись вокруг Ниффти, как нити марионетки.       — Ниффти, — холодно приказал он. — Убей Чарли.       Циклоп замерла. Колени подогнулись. Слёзы хлынули так быстро, что капали с подбородка.       — Н-но…       — Никаких «но», — рявкнул Аластор, голос хлестнул как кнут. — Она стоит на пути моей власти.       Ниффти тряслась, рыдая.       — Аластор, пожалуйста... я не хочу...       — Это не обсуждается...       Он не договорил.       Луч чистого, ослепительного света врезался в него, оторвал от земли и отбросил назад через витрину магазина, словно вселенная сама устала от его дерьма.       Улица содрогнулась.       Чарли заслонила Ниффти, глаза широко раскрыты, пока оседала пыль.       Аластор врезался в разбитый асфальт так сильно, что улица прогнулась под ним. Ударная волна прокатилась по земле низким сейсмическим стоном. Тени отлетели от него яростными спиралями, дым поднимался от ожога, прожжённого на груди. Зрение вибрировало. Ярость его выровняла.       Он поднялся как раз когда воздух щёлкнул — громко, резко, словно бог сломал кость.       — Я ВЕРНУЛСЯ, СУКА!       Голос разорвал переулок.       Аластор повернулся.       Вокс стоял на улице, как воплощённая месть в сарказме и неоне. Только теперь он не был неоновым. Не тем знакомым синим цветом, напоминающим помехи на телевизоре. Его электричество горело белым — ярким и жестоким, треща от него зубчатыми дугами, выжигающими асфальт. Шнуры светились, как расплавленная проволока, каждая трещащая жила дёргалась с убийственным намерением. Воздух вокруг гудел, искажался, гнулся под чистым напряжением, льющимся от него.       Губа Аластора скривилась.       — Что, чёрт возьми, с тобой случилось?       Вокс взмахнул запястьем. Копьё молнии пролетело мимо щеки Аластора так быстро, что выжгло расплавленную линию в стене за ним.       — Мне немного помогли, — сладко сказал Вокс. — Небольшой улучшение, если хочешь так думать.       — Невозможно, — прошипел Аластор, поднимаясь, тени клубились за ним, как живая буря. — Не важно, ты всё равно ниже меня. Ты всё равно слаб.       Вокс ухмыльнулся.       — Продолжай себе это повторять, ублюдок.       Земля взорвалась под ногами Вокса, когда он рванул вперёд.       Аластор едва увернулся от первого удара. Столб чистой белой энергии пронёсся мимо и испарил целый ряд припаркованных машин. Второй удар попал в рёбра, перевернув его через витрину. Стекло посыпалось дождём. Тени взвыли в протесте.       Он приземлился среди обломков, рыча, пока тени восстанавливались вокруг него.       Вокс влетел следом, как пуля с собственным мнением, пробив стену и схватив Аластора за горло. Электричество хлынуло в него — чистое, безжалостное, рвущее кости и мышцы, как огонь бумагу. Тело Аластора конвульсивно дёрнулось, тени мигали не в такт.       Аластор заставил руку подняться, тени выстрелили копьями. Одно пронзило потолок, одно раздавило прилавок, одно пролетело мимо головы Вокса и обезглавило декоративный манекен.       Вокс даже не моргнул.       Он швырнул Аластора обратно на улицу, электричество трещало за ним, как небесный гром.       Аластор ударился об асфальт, прокатился и остановился посреди перекрёстка. Тени хлынули наружу, как пролитые чернила, покрывая мостовую, поглощая свет вокруг. Он медленно поднялся, глаза горели красным от ярости.       — Ты правда думаешь, что можешь со мной тягаться? — выплюнул Аластор. — Ты жалкий неудачник с завышенным самомнением…       Вокс врезался в него, не дав договорить, протащив через целый автобус. Металл скрутился, стекло взорвалось наружу, автобус сложился пополам вокруг них, как дешёвая жесть. Аластор схватил Вокса за воротник и швырнул вверх.       Вокс перекувырнулся в воздухе, зацепился за линию электропередач и вырвал её целиком из столба. Последовавший за этим скачок напряжения мгновенно обесточил четыре квартала.       Затем Вокс швырнул линию в Аластора.       Она ударила, как божественная молния.       Крик Аластора поглотил взрыв — белый, огромный, разрывающий асфальт и выбивающий кратер достаточно глубокий, чтобы открыть канализацию. Ударная волна опрокинула светофоры, сломала вывески пополам и сбросила с ног дюжину демонов в кварталах отсюда.       Аластор вырвался из кратера через мгновение, глаза светились, тени кипели за ним, как крылья падшего бога.       — Жалкий, — прорычал он, голос вибрировал фонарями. — Всё ещё пытаешься стоять там, где тебе не место.       Вокс приземлился на крыше, электричество шипело у ног.       — Забавно, — сказал он, — я думал точно так же о тебе.       Аластор рванул в небо, тени сформировали чудовищные когти, вцепившиеся в здание. Вокс прыгнул, уворачиваясь, пока когти срывали крышу целиком. Она рухнула на улицу внизу, раздавив ряд рыночных лавок.       Вокс ответил молнией такой яркой, что падающие обломки превратились в светящийся расплавленный шлак.       Аластор увернулся, едва, тени мигали. Они столкнулись в воздухе — свет и тьма с оглушительным грохотом, пославшим рябь по всему городу. Окна вылетели на кварталы вокруг. Сирены завыли. Рекламный щит оторвался от креплений и закрутился вниз, как гильотина.       Аластор схватил его тенями и швырнул в Вокса.       Вокс разрубил его пополам хлыстом чистого белого тока.       Обломки рухнули за ним, вспыхнув пламенем. Они зависли в воздухе на мгновение — два монстра, две бури, две силы, которым не место вместе.       Аластор медленно, мрачно ухмыльнулся.       — Посмотрим, чего стоят твои маленькие улучшения.       Вокс хрустнул шеей, электричество ползло по коже, как живое.       — Узнаешь.       Они снова ринулись друг на друга, весь город затаил дыхание, пока свет и тень сталкивались в взрыве, разрывающем Пентаграмм-Сити, как рану.       Аластор оправился первым.       Он выпустил волну чистой тени по улице — густую, тяжёлую, удушающую тьму, поглощающую всё на пути. Фонари погасли. Окна разбились под давлением. Асфальт треснул, когда тени хлынули.       Вокс даже не пытался уклониться. Он встретил волну лоб в лоб. Белая молния вырвалась из него в жестокой, ослепительной вспышке. Свет и тень снова столкнулись — но теперь на ближней дистанции, личной, интимной в самом смертоносном смысле.       Перегрузка энергии отбросила обоих. Они рухнули на землю, прокатились по разбитому асфальту и оказались в нескольких метрах друг от друга.       Затем бросились друг на друга.       Никаких театральностей. Никакой дистанции.       Только чистое, жестокое рукопашное насилие.       Аластор ударил первым — быстро, яростно, кулак, покрытый тенью, должен был проломить череп. Вокс поймал его, удар треснул бетон под ними. Аластор вонзил колено в живот Вокса. Вокс зарычал, но не согнулся. Вместо этого схватил Аластора за челюсть и впечатал голову в землю так сильно, что улица прогнулась вокруг отпечатка.       Зрение Аластора побелело.       Вокс не дал ему опомниться. Схватил за волосы и протащил — буквально протащил — через осколки стекла. Порезы шипели, когда случайное напряжение плясало по ним, выжигая края. Аластор закричал, тени хлестали дико, обвиваясь вокруг горла Вокса. Они рванули его вперёд, дав Аластору шанс ударить Вокса по лицу. Зубы полетели.       Вокс сплюнул кровь на рубашку Аластора и рассмеялся.       Коротко, надломленно, дико.       Такой смех Аластор не слышал десятилетиями.       Тот, который когда-то сам поощрял.       И вдруг это уже не льстило.       Аластор зарычал и ударил снова — достаточно сильно, чтобы вывихнуть монитор Вокса. Вокс едва отреагировал, прежде чем врезать лбом в нос Аластора, сломав его чисто с тошнотворным хрустом.       Они отшатнулись, тяжело дыша, яростные, капая кровью на разрушенную улицу.       Тень скапливалась у ног Аластора, как живое озеро. Электричество Вокса трещало жестокими белыми дугами вокруг него, огни города мигали с каждым его вдохом.       Аластор вытер кровь с губ, мрачно глядя.       — Ты всё ещё думаешь, что сильнее меня? Ты ничто без...       — ...тебя? — закончил Вокс, склонив голову.       Взгляд был без обожания. Без тоски. Без извращённой лояльности. Без ненависти. Только голод.       Аластор почувствовал, как по спине ползёт холод. Впервые за очень, очень долгое время… он испугался.       Вокс шагнул вперёд, молния обвивалась вокруг него, как змеи из света.       — Я когда-то боготворил землю, по которой ты ходил, — сказал он низко, почти разговорно. — Я строил всю свою чёртову империю вокруг того, чтобы быть достойным тебя.       Аластор попытался ухмыльнуться, но горло сжалось.       Улыбка Вокса растянулась, острая и жестокая — такую Аластор видел направленной на жертв, никогда на себя.       — А теперь? — прошептал Вокс.       Аластор увидел это тогда.       Садистский убийца. Хищник. Монстр. Тот, что когда-то был полностью его — преданный, лояльный, одержимый.       И теперь эта одержимость повернулась внутрь.       Нет.       Она повернулась против него.       Вокс рванул.       Аластор увернулся — но не достаточно быстро. Кулак Вокса попал в рёбра, сломав несколько. Удар выбил кровь изо рта Аластора. Вокс не остановился. Ударил снова, снова, снова — каждый удар трещал электричеством такой яркости, что выжигал тени Аластора при контакте.       Аластор пытался поддеть его, отчаянно.       — Вокс, если речь идёт о прошлом…       Вокс схватил Аластора за горло и поднял от земли.       — Ты не сможешь выкрутиться с помощью слов.       Аластор царапал его руку, тени извивались, но электричество прожигало их.       Вокс притянул его ближе, лицо в сантиметрах, белая молния освещала ужас в глазах Аластора.       — Ты научил меня всему, что я знаю, — прошептал Вокс, голос низкий и взволнованный. — И теперь я использую это против тебя.       Он впечатал Аластора в машину так сильно… Аластор ахнул, тени вспыхнули дико. Вокс поднял руку, электричество собиралось в блестящей, разрушительной вспышке — Аластор успел первым. Он всегда успевал.       Взрыв отбросил их в противоположные стороны, но они недолго были порознь. Аластор врезался в бок рухнувшего здания, рёбра хрустнули, тени мигали, как угасающее пламя. Вокс пролетел через неоновую вывеску, искры сыпались вокруг него, как электрический снег.       Дёрганье тени, вспышка голода в глазах — и Аластор вытащил себя вверх, как марионетку, дёрнутую за собственное эго. Он шатался, грудь вздымалась, одна рука согнута под неправильным углом и сочилась густой чернилоподобной кровью, парящей на асфальте. Вокс остался на коленях, одна рука прижата к рваной ране от ключицы до бедра, электричество слабо шипело сквозь пальцы, как умирающее сердцебиение.       Они смотрели друг на друга через руины улицы — стекло всё ещё падало медленными ленивыми дугами, неоновые огни мигали сквозь дым, словно сам Ад не мог решить, кого из них ненавидит больше.       Аластор сплюнул кровь, чёрная субстанция брызнула на потрескавшийся асфальт.       — Надо было остаться в тени, милый, — прохрипел он, голос резкий, насмешливый даже сейчас. — Ты никогда...       Он сделал два шатких шага — то ли договорить, то ли ударить. Тени клубились у ног, дёргаясь нетерпеливо, как голодные звери.       Вокс поднял голову.       Глаза светились белым.       Ни слов. Ни остроумной отповеди. Только обещание насилия.       Аластор вздрогнул — едва заметно, малейший откат — но в нём это значило многое. Он никогда раньше не отступал перед Воксом.       Он втянул воздух, пытаясь прикрыть это смехом.       — Ну. Посмотри на нас. Ха...       Он не договорил.       Потому что из переулка рядом вылетела размытая фигура — какой-то грешник в рваной джерси, бейсбольная бита уже на замахе, лицо искажено мелочной яростью, которую только проклятые могут носить веками.       — ЭЙ! — взвизгнул грешник без малейшего инстинкта самосохранения. — Заткнись на хер, ты джазовой, красный ублюдок!       ТРЕСК.       Бита врезалась в голову Аластора так сильно, что звук прорезал гром и тень, как выстрел. Голова мотнулась в сторону под гротескным углом, полчелюсти мгновенно вывихнулась. Фонтан красно-чёрной крови брызнул по улице, обдав туфли Вокса и лицо грешника.       Грешник не остановился.       Он продолжал махать.       Ещё треск — теперь вмяло часть скулы Аластора. Кость раскололась под ударом, как мокрый фарфор. Тень вытекла вместе с кровью, извиваясь на земле, как отрезанные сухожилия, пытающиеся доползти домой.       Вокс смотрел на это.       Он не улыбнулся на этот раз.       Он просто наблюдал.       Как человек, решающий, стоит ли добить что-то священное или что-то больное.       И Аластор наконец понял: он больше не самое страшное в Пентаграмм-Сити.

***

      Суд над Аластором проходил в потрескавшемся бальном зале Старого Оперного театра — единственном месте достаточно большом и защищённом, чтобы удержать Оверлорда, не превратив половину Пентаграммы в пепел.       Его приковали к центру сцены. Настоящими цепями, не символическими. Толстый ангельский металл, приваренный вокруг запястий и горла, слабо светился золотом там, где прожигал кожу. Каждый вдох царапал раскалённый ошейник и посылал дрожь боли. Тени дёргались вокруг, но оставались скованными, вынужденными подчиняться кругом, вырезанным в полу.       Другие Оверлорды наблюдали с разрушенных бархатных кресел, как благородные стервятники. Зизи со скрещенными ногами и ленивой жестокой улыбкой. Рози с веером, опущенным низко, скрывающим восторг в глазах. Зестиал слегка мерцающий, словно это было ужасно, но театрально занимательно. Валентино, наклонившийся вперёд, жаждущий чужого унижения впервые за свою жалкую жизнь. Маэстро жёсткий и суровый, старый ублюдок, сверлящий взглядом с оскорблённой праведностью. И ещё многие. Люди, которых Аластор не ожидал увидеть. Те, кто хотел место в первом ряду на падении Радиодемона.       Аластор пытался сидеть прямее, пытался скрыть, насколько он разбит. Рога не отросли. Челюсть продолжала заедать. Половина лица — опухшая картина из фиолетового и чёрного.       Ниффти тоже была в зале. Он увидел её, как только его притащили. Она стояла рядом с Чарли и Люцифером, плечи дрожали, единственный глаз красный и опухший от слёз. Она не смотрела на него. Не полностью. Только бросала взгляды и отводила, словно видела, как его обжигают.       Люцифер выглядел… сложно. Злился, да. В ярости, очевидно. Но ещё и слегка забавлялся тем особым способом, от которого Аластору хотелось броситься с балкона, лишь бы не слышать шутку, которую Люцифер сдерживал. Он постукивал ногой, словно не терпелось дождаться момента, когда у Аластора отрубят голову.       Когда бормотание стихло, первой заговорила Кармилла.       — Аластор. Ты обвиняешься в попытке подчинения города, незаконном использовании запретных реликвий и принуждении другого грешника к Цареубийству.       Толпа зашевелилась — кто-то с отвращением, кто-то с восторгом. Аластор сглотнул. Горло обожгло ошейником.       Он заставил себя улыбнуться. Надломанно, напряжённо, но с попыткой очарования.       — Ну, все, я знаю, всё стало немного… драматично...       — Ты пытался захватить Ад, — фыркнула Вельветт. — Во вторник. Детка, это безвкусица.       — Это не было... — Аластор скривился, когда ошейник затянулся. — Это не совсем о власти. Я… потерял контроль над своими способностями. Такое бывает с демонами постоянно.       — Не так, — сказал Люцифер. — Бэмби, ты чуть не взорвал мою дочь посреди улицы. Даже Адам, который почему-то жив, уже так не делает.       Чарли шагнула вперёд.       — Аластор… я пыталась. Правда пыталась. Защищала тебя. Давала шансы... — голос её дрогнул, но она заставила его выровняться, — ...я верила в тебя. Но то, что ты сделал… мой папа мог умереть. Я могла умереть. Невинные люди умерли.       Зал снова загудел, шёпоты поднялись, как мухи вокруг трупа. Аластор позволил взгляду скользнуть по толпе и заметил грешника с птичьим видом — первого человека, теперь застрявшего в первой демонической форме — показывающего ему средний палец. Отлично. Именно этого не хватало.       По крайней мере, главного раздражителя всей этой истории здесь не было. Как только Чарли заковала его в святые цепи, Вокс потерял каждый кусочек заёмной силы. Аластор видел, как он умолял вернуть её, хныча о своём добром деле, словно это должно было что-то значить. Это было жалко. И честно говоря, единственное смешное во всём этом бардаке.       Кармилла подняла руку, и весь бальный зал погрузился в удушающую тишину — такую, что давит на кожу, пока дыхание не начинает казаться риском. Даже тени Аластора, нервно дёргающиеся у ног, замерли, словно знали, что им не позволено шевелиться.       — Аластор, — начала она, — трибунал вынес вердикт.       По рядам разрушенных бархатных кресел прошла рябь. Валентино подпер подбородок рукой с хищной ухмылкой, уже фантазируя о том унижении, которое, как он думал, ждёт. Маэстро наклонился так далеко, что треснула потрескавшаяся перекладина под ним, праведная ярость практически парила от его пальто. Зизи развалилась со скрещенными ногами и лёгкой ухмылкой, говорящей, что надеется — вердикт испортит кому-то неделю. Рози легко обмахивалась веером, глаза блестели тем материнским восторгом, который приберегают для момента, когда ребёнок наконец получает по заслугам после месяцев хаоса.       Аластор не шевелился. Ошейник жёг, если он хоть немного менял вес. Дыхание хрипело о металлическую полосу, посылая острые толчки по позвоночнику. Он всё равно заставил себя выпрямиться, пытаясь спасти последние крохи достоинства — зная, что каждый Оверлорд здесь чует его страх, как дым.       Глаза Кармиллы сузились чуть-чуть. Достаточно, чтобы быть жестокой. Недостаточно, чтобы быть милосердной.       — Единогласным голосованием, — сказала она, — твой статус Оверлорда отзывается.       Слова ударили, как молот в грудину. Он почувствовал, как метафизический разрыв произошёл — внезапное падение давления в рёбрах, отчётливое ощущение, как титул рассыпается в пыль. Тени резко отшатнулись, сворачиваясь обратно в него, как раненые звери, отступающие от света. Жар подкатил к горлу, но ошейник наказал его даже за мысль поднять голос.       Зал взорвался бурей шума. Валентино резко рассмеялся, достаточно остро, чтобы прорезать кость. Зестиал поморщился, словно смотрел, как актёр забыл текст на сцене. Несколько мелких демонов в заднем ряду захлопали, прежде чем вспомнили, где находятся, и замолчали.       Кармилла не обращала внимания на суматоху; она просто ждала, пока та выдохнется.       — И в качестве искупления, — продолжила она, — ты будешь помещён под надзор искупления до дальнейшего уведомления.       Зал снова замер, но это была другая тишина — шокированная, оскорблённая, лично обиженная тем, что его не вытащили наружу и не превратили в расплавленную пасту.       Аластор моргнул раз, медленно и ошеломлённо.       — Надзор какого...       Ошейник затянулся так резко, что он подавился остатком предложения.       — Ты будешь служить в отеле Хазбин под принцессой Чарли Морнингстар, — сказала Кармилла, теперь говоря с спокойным авторитетом человека, читающего по уже заученному сценарию. — Ты будешь следовать её правилам поведения, протоколам реабилитации и ожиданиям на весь срок приговора.       Ответная реакция была мгновенной и яростной. Половина Оверлордов закричала одновременно. Маэстро взревел, что это позор. Валентино рассмеялся так сильно, что чуть не свалился с кресла. Зизи выглядела так, будто Рождество пришло рано. Даже Зестиал пробормотал что-то подозрительно похожее на:       — О боже… это будет бардак.       Аластор уставился на Чарли, не в силах решить, хочет ли он закричать или рухнуть. Она не выглядела торжествующей. Не выглядела довольной. Выражение было тихой смесью усталости и упрямой решимости — взгляд человека, сражавшегося с комнатой полных монстров и каким-то образом оставшегося стоять только потому, что отказался сесть.       Люцифер шагнул вперёд, его присутствие изменило воздух, как падение давления. В руке материализовался светящийся свиток. Он медленно, театрально развернул его, словно смакуя каждую секунду ужаса Аластора.       — И в связи с катастрофическим характером способностей, которые ты высвободил, — сказал Люцифер, — тебе запрещено пользоваться своей силой без моего явного разрешения.       Аластор издал низкий, недоверчивый смех — тот, что совсем не был весёлым.       — Ты, блять, шутишь, — прохрипел он. — Ты хочешь, чтобы я просил разрешения пользоваться своей собственной силой? Хочешь держать меня на поводке, как...       Тишина упала холоднее любого зимнего дня, который Ад когда-либо знал. Декрет обернулся вокруг сознания Аластора — связывающий, удушающий, абсолютный. Он почувствовал, как магия встаёт на место внутри, как замок щёлкает. Мгновенно, болезненно, окончательно.       — О, не смотри на меня так, — пропел Люцифер. — Я скажу «нет» … большую часть времени.       Толпа обожала эту часть. С балкона раздался рёв одобрения, смешанный с яростными криками и несколькими самодовольными насмешками. Кто-то швырнул гнилой цветок. Кто-то крикнул что-то о желании вернуть деньги за билет, только чтобы увидеть, как его отправляют в «реабилитацию принцессы». Рози смеялась так сильно, что пришлось промокнуть глаза.       Сквозь хаос Аластор сидел прикованный к сцене, не в силах собрать достаточно сил, чтобы полностью поднять голову. Он чувствовал себя маленьким, опустошённым, ободранным до чего-то сырого и жалкого. Не мёртвым — потому что Чарли отказала. Не могущественным — потому что Люцифер не позволил. Не свободным — потому что никто из них ему не доверял.       Просто живым.       И злым.       Чарли подошла ближе, голос мягкий, но всё ещё достаточно твёрдый, чтобы прорезать перекрывающие друг друга споры и бормотание.       — Аластор… мы закончили. Можем идти домой.       Он не смотрел на неё. Не смотрел ни на кого. Взгляд зафиксирован на стене перед ним. Единственный звук, который он издал, — слабое неровное шипение статики, как умирающее радио, застрявшее между станциями, не способное поймать сигнал.       Чарли подождала, терпеливая так, что его кожа зудела, затем наконец повела его со сцены. Цепи звякали с каждым шагом, пока стража не сняла их, и даже тогда фантомный вес остался вокруг горла, как приговор, вырезанный в кости.       Они едва дошли до главного прохода, как тонкий, дрожащий голос разрезал воздух.       Ниффти. Опять плачет.       Она стояла, сжав маленькие кулачки по бокам, единственный глаз блестел от свежих слёз. Когда Аластор замедлился, она потянулась к нему, словно хотела ухватиться за что-то знакомое, но не знала, позволено ли.       Он вздохнул — больше по привычке, чем от эмоций.       — Нифти, ma chouette… почему ты опять плачешь?       Губы её задрожали.       — Ты приказал мне убить Чарли. Я не хотела, Аластор. Не хотела.       Он моргнул на неё — слегка раздражённо, измотанно и искренне озадаченно одновременно.       — Не веди себя так. Я владею твоей душой.       Весь зал поморщился, даже Чарли, но Ниффти просто снова сломалась. Грудь вздымалась, слёзы вернулись сильнее.       — Ты устроил бардак, Аластор, — выдавила она, вытирая лицо дрожащими пальцами. — Большой. И я не знаю, как его убрать. Не знаю, как всё исправить.       Аластор смотрел на неё, словно она заговорила на мёртвом языке. Он не понимал, почему она так рушится — не по-настоящему. Они демоны. Это Ад. Жестокость должна быть нормой. Приказы должны выполняться. Люди используют друг друга, потому что это единственная валюта, которая имеет значение. Вся концепция раскаяния казалась шуткой, которую ему забыли объяснить.       В его голове она переигрывала. Она переживёт. Всегда переживала. День-два на каком-нибудь хобби-проекте — и перестанет дрожать. Это её вина, что позволила этому коснуться её сердца. Но даже с этой холодной логикой, повторяющейся в голове, у него не хватило духу её отчитать. Не так. Не когда её глаз был широко раскрыт, мокрый и испуганный, и не когда ползала всё ещё смотрела на него как на зрелище.       Он не потянулся к ней. Не утешил. Просто отступил назад, тихий и отстранённый, выбирая удалиться, прежде чем стать чьей-то марионеткой снова. Если его снова будут контролировать — ошейник, надзор, присмотр, как ребёнка, — то он хотел выкроить какие угодно кусочки свободы, пока поводок не щёлкнул туго.       Он ушёл с напряжёнными плечами, убеждая себя, что это не бегство.       Бегство — это слабость.       А Аластор отказывался видеть себя слабым.

***

      Аластора сопровождала обратно в отель Рози. Прогулка была тихой — что для него необычно. Плечи сгорблены, руки глубоко в карманах, выглядел так, будто хотел откусить голову первому, кто посмотрит косо.       — Не дуйся, Аластор, — наконец сказала Рози, тон лёгкий и раздражающе материнский. — Ты закатываешь истерику точно как тогда, когда Адам сломал твой посох пополам.       Челюсть Аластора напряглась.              — Буду. Я сделаю всё это без своей силы. Наша сделка расторгнута.       — Ты забываешь одну вещь, милый, — рассмеялась Рози тем тёплым способом, который только сильнее его злил. — Сила у тебя всё ещё есть. Наша сделка в силе. Просто теперь тебе нужно спрашивать разрешение у Люцифера.       Аластор не удостоил ответом. Только издал резкий радиокрик, разрезавший воздух, — звук, ясно показывающий, насколько он в ярости.       Рози потянулась и ущипнула его за щёку, будто ему шесть лет, а не он демон, готовый разорвать небо.       — И кто знает, может это пойдёт тебе на пользу, — сказала она.       Аластор отмахнулся от её руки и тихо проклинал её про себя снова и снова, пока Рози только громче смеялась над его страданиями.       — Знаешь, — небрежно сказала Рози, — тебе правда не стоило так жёстко обходиться с Ниффти.       Аластор на миг замер, затем засунул руки ещё глубже в карманы.       — Она стояла на моём пути, — пробормотал он.       Рози фыркнула.       — Она обожает тебя, Аластор. Думает, что ты повесил луну. А ты используешь её, как запасной гаечный ключ в ящике с инструментами.       — Она продала мне душу, она знала, на что идёт, — огрызнулся он.       — И ты этим пользуешься, — спокойно, но остро парировала Рози. — Ты обращаешься с ней как с инструментом, потому что это легко. Но забываешь, что это душа, которая заботится о тебе больше, чем ты заслуживаешь.       Радио Аластора снова затрещало, на этот раз ниже — скорее раздражённое рычание, чем крик. Рози не замедлилась.       — Ты не можешь просто топать ногами и требовать, чтобы всё было по-твоему, — продолжила она. — Ты не можешь разрушать вещи, нарушать собственные сделки и ждать, что все будут улыбаться и аплодировать. Действия имеют последствия, дорогой.       Он застонал, словно его ударили ножом.       — Я знаю.       — Знаешь ли? — Рози бросила взгляд, подняв бровь. — Потому что с моей точки зрения выглядит так, будто ты хочешь, чтобы мир гнулся под тебя, и закатываешь истерику, когда он не гнётся.       Аластор пнул камешек так сильно, что тот улетел через всю парковку.       — Я не закатываю истерики.       — Ты буквально закатываешь одну прямо сейчас, — сказала Рози, снова смеясь. — Посмотри на себя. Плечи напряжены, лицо сморщено, ведёшь себя так, будто Люцифер отправил тебя в угол и отобрал любимые игрушки.       Он не ответил. Его молчание было достаточно громким.       Рози остановилась у входа в отель и повернулась к нему, теперь мягче.       — Ты хочешь власти. Хочешь контроля. Но никогда не ценишь то, что уже есть. Ниффти любит тебя. Персонал отеля терпит тебя. Оверлорды боятся тебя. Чёрт, половина Кольца Гордыни всё ещё боготворит тебя даже после твоего бреда.       Аластор смотрел в землю. Ответа не было. Статик вокруг него угас, сменившись низким, тлеющим гудением — раздражённым, растерянным и злым.       Рози снова потрепала его по щеке, прежде чем он успел отстраниться.       — Давай, тыковка. Заходи. Можешь дуться в вестибюле, как злой подросток.

***

      Как только Рози ушла, Аластор прокрался по коридору отеля с одной мыслью — месть. Он двигался, как обезумевший охотник, выслеживающий последнего единорога в сибирской тайге: шаги резкие, дыхание ровное в той тихой убийственной манере, только ему присущей.       И тогда он увидел это.       Не единорога. Далеко не.       А Телевизоголового грешника, сгорбившегося над стойкой регистрации, разбирающего бумаги, как скучающий демон службы поддержки.       Вокса.       Аластор рванул без колебаний, схватил его за рубашку и впечатал в стену так сильно, что рамки задребезжали.       — Всё это твоя чёртова вина, — прорычал Аластор, лицо в сантиметрах от экрана Вокса.       Вокс даже не дрогнул.       — Что, тот факт, что ты в итоге проиграл?       — Не строй из себя крутого сейчас, невыносимый паразит. У меня было всё. Всё. И ты это разрушил. Ты и твоя дурацкая одержимость управлять моей чёртовой жизнью.       Аластор приготовился к привычному отпору, яду, огню, к тому, как они будут рвать друг друга, как дикие псы. Он был готов к ярости. Хотел ярости. Нуждался в ней.       Но, как и в их битве два дня назад, Вокс не дал ему удовлетворения. Не отреагировал злостью. Даже не раздражением. Просто смотрел на Аластора с той отстранённой холодностью, от которой Аластору хотелось разнести стену. Словно весь срыв Аластора — лёгкое неудобство. Словно ничего этого не было его виной вообще.       — Серьёзно, — рассмеялся Вокс.       — Да, ты, невыносимый эгоманьяк. Ты не мог пережить, что проиграл, и потащил меня за собой.       Вокс смотрел в ответ.       — Знаешь… однажды, когда я всё время жалел себя, один действительно уродливый Грешник-олень сказал мне: «Я не собираюсь брать на себя ответственность за тот бардак, который ты сам устроил своими жалкими решениями».       Глаза Аластора превратились в радиоциферблаты. Услышать свои же слова, брошенные обратно, заставило что-то электрическое вспыхнуть в позвоночнике. Они наклонились ближе, рыча друг на друга, деля дыхание и ненависть, воздух между ними горел той же токсичной тягой, что заставляла их драться каждый чёртов день.       Аластор сломался первым.       — Ладно.       Он пошёл к бару, налил два стакана и вернулся к зоне регистрации. Сазерак для себя. Виски для Вокса.       Не спрашивая, подтащил стул из зоны приёма, сел с осанкой свергнутого короля и толкнул напиток Воксу лёгким движением пальцев.       Вокс не поблагодарил. Просто сел. И взял стакан.       Они сидели друг напротив друга в молчании — впервые за то, что казалось веками. Две души, сверлящие друг друга взглядом. Одна кипит от злости. Одна самодовольна, как лис.       Они пили. Без слов. Без оскорблений.       Просто тишина.