Время регистрации заезда и выезда

      Никто не видел Аластора целую неделю после того, как его лишили силы. Он исчез так полностью, что это почти казалось намеренным — словно он свернулся в подсобных комнатах отеля, как тени складываются под протекающей дверью.       Честно говоря, только один человек действительно пытался с ним поговорить — и это была Вэгги, потому что она искренне хотела его убить. Все остальные держались на расстоянии, балансируя между осторожностью, любопытством и тем ошеломлённым молчанием, что наступает после катастрофы городского масштаба. Все ещё переваривали попытку Цареубийства. Даже в Аду такое не переваривается за один день.       Энджел и Черри кружили вокруг темы, как подозрительные кошки. Они шептались в коридорах, обменивались взглядами за кофе и пытались осмыслить внезапное падение постоянного оленя-демона отеля. Их растерянность не угасала, но ни один из них не хотел быть первым, кто постучит в его дверь.       Хаск каким-то образом отскочил быстрее всех. Хотя он и был частью всей этой хаотичной схемы, он, похоже, относился к «помощи в Цареубийстве» как к очередной строке в бесконечном списке странных заданий, которые требовал от него владелец его души. То, что Люцифер не наказал его никоим образом, вероятно, помогло ему запихнуть травму подальше с пугающей эффективностью. Хаск вздохнул, пожал плечами и пошёл дальше — будто быть использованным для убийства Короля Ада было лёгким неудобством.       Люцифер, напротив, половину недели тратил на шутки за счёт Аластора. Некоторые были лёгкими, брошенными небрежно, как конфетти. Другие имели хрупкий край, нервную дрожь, цепляющуюся за финалы фраз. Он притворялся иначе, но все видели: Король был потрясён. Аластор широко распахнул дверь апокалипсиса, и Люцифер ещё не оправился.       Бакстер относился ко всему делу как к научной аномалии, а не к почти-катастрофе. Он составлял графики. Писал эссе. Собирал заметки о внезапном возвышении и падении Аластора с энтузиазмом человека, изучающего редкий вид. По тому, как он об этом говорил, можно было подумать, что Аластор эволюционировал в новый тип демона, а не пытался захватить город.       Вокс же просто чесался — физически вибрировал — от желания рассказать всем, как он «наконец победил Радиодемона». Он повторял эту историю каждому, кто задерживался рядом достаточно долго, чтобы вдохнуть. Чарли в итоге начала мысленно записывать заметки о том, как справляться с обсессивным поведением.       А Чарли…       Чарли была потрясена так, что её сияние померкло на дни. Она прокручивала всё в голове снова и снова, пытаясь понять внезапный поворот. Да, она всегда знала, что Аластор — злой Оверлорд, но он никогда не проявлял желания полного доминирования. Не так. Насилие, интенсивность, точность его атаки — это не соответствовало обаятельной, высокомерной угрозе, к которой она привыкла.       Почему он пытался убить её? Почему сейчас? Почему именно так?       Ещё одна часть её испытывала глубокий, острый стыд. Стыд за то, что не заметила признаков. Стыд за то, что кто-то под её крышей, кого она защищала, так далеко зашёл, а она не заметила.       Но она двигалась вперёд. Она настояла, чтобы оверлорды позволили ему остаться в Отеле — не из милосердия к Аластору, не из слепой надежды, а из-за Ниффти.       Милой, крошечной Ниффти. Горничной, которая обожала Аластора всем своим маленьким сердечком. Циклопа, которая теперь плакала каждый день, не в силах даже раздавить одного жука.       Она бродила по коридорам с красным, опухшим глазом и дрожащими руками. Извинялась перед каждым гостем, которого встречала, даже если ничего плохого не сделала. Вздрагивала, когда кто-то произносил имя Аластора.       Ниффти была безутешна.       И Чарли отказывалась позволить Аластору уйти от ответственности — не за попытку цареубийства, не за разрушения, которые он причинил, а за ущерб, нанесённый тому, кто любил его безусловно.       Это уже не было об искуплении. Это было о том, чтобы он чему-то научился. Ради Ниффти. Ради отеля. Ради Ада.       И, возможно — хотя она никогда не призналась бы вслух — ради себя самой.       Чарли попыталась собрать персонал отеля в гостиной, хотя комната казалась неправильной без Аластора, притаившегося в углу, как плохое предзнаменование, ждущее вылупления. Все были разбросаны по диванам и столам, как кусочки разных пазлов, которые кто-то силой запихнул в одну коробку.       Она откашлялась.       — Ладно… нам нужно поговорить об Аласторе.       Мгновенное напряжение. Волна, прокатившаяся по комнате, как холодная вода.       Вэгги так сильно скрестила руки, что костяшки побелели.       — Поговорить? Чарли, я хочу его зарезать. И это я дипломатично выражаюсь.       Бакстер пробормотал что-то и начал лихорадочно листать блокнот, полный графиков, диаграмм и слишком многих стикеров.       — На самом деле, если наблюдать траекторию Аластора за последние…       — Бакстер. Пожалуйста, — сказала Чарли, её голос истончился по краям. — Без графиков. Не сейчас.       Энджел и Черри сидели вместе с одинаково неудобными выражениями, как два первокурсника, случайно забредшие на докторский семинар и слишком испуганные, чтобы уйти.       Энджел нерешительно поднял руку.       — Чарли… с уважением, мы уверены, что это хорошая идея? Я имею в виду, он ведь…       — Пытался свергнуть Ад? — перебила Черри. — И совершить Цареубийство. И военные преступления. И эмоциональные манипуляции. И…       — Да, спасибо, — быстро перебила Чарли, явно морщась. — Я… в курсе.       Хаск откинулся в кресле.       — Он всё равно не станет с нами разговаривать. Целая неделя радиотишины. Он, наверное, засекает время, сколько пройдёт, пока кто-то не начнёт умолять его вернуться.       Вэгги фыркнула.       — Никто не умоляет. Я планирую его похороны.       Чарли покачала головой.       — Именно поэтому я созвала это собрание. Мы не можем относиться к нему как к бомбе, которую ждём, когда она взорвётся. Он…       — Он опасен, — сухо сказала Вэгги.       — И он теперь наша ответственность, — мягче парировала Чарли. В её глазах мелькнуло что-то хрупкое — паника, вина, надежда, всё переплетённое. — Я не оправдываю ничего из того, что он сделал. Не притворяюсь, будто это не было ужасно. Я сама ещё пытаюсь это переварить.       — Почему ты это делаешь ради него? — резко спросила Вэгги. — Серьёзно. Почему?       Чарли открыла рот, потом закрыла. Плечи опустились.       — Потому что мы обещали искупление. Это значит усилия. Это значит надзор. И это значит… структура.       Энджел моргнул.       — О нет. Ты даёшь ему домашние обязанности.       Чарли выпрямилась, пытаясь выглядеть так, будто у неё есть план, а не молитва.       — Да.       Хаск чуть не опрокинулся назад от того, как сильно откинулся, глаза сияли злорадным восторгом.       — Пожалуйста, скажи, что ты заставляешь этого придурка работать. Пожалуйста. Моей душе это нужно.       Чарли пыталась сохранить профессиональный тон, но её улыбка дрожала.       — Да. Аластор будет работать по утрам на кухне.       Энджел уставился.       — Почему ты звучит так, будто тебе это нравится?       Хаск театрально развёл руками.       — Потому что справедливость реальна, похоже. Аластор наконец будет жарить яйца, как мы все.       Черри фыркнула в рукав.       Вэгги скривилась.       — Рискованно давать ему доступ к ножам.       — Это ножи Черри, — сказала Чарли. — Они слишком тупые, чтобы убить кого-то намеренно.       Черри Бомб пробормотала оскорбление, не поднимая головы.       Бакстер поправил заметки.       — Я поддерживаю план. Структура может снизить его волатильность. Утренние смены способствуют эмоциональной регуляции.       Черри подняла бровь.       — Ты встречался с Аластором?       Бакстер замер.       — …Да, но я остаюсь оптимистом.       Чарли медленно выдохнула.       — И я хочу, чтобы Аластора и Вокса всегда держали отдельно. Никаких контактов. Никаких взаимодействий. Никаких шансов, чтобы они начали ещё одну взрывную ссору или сорвали крышу.       Она сложила руки, заземляя себя.       — Если они увидят друг друга сейчас, это кончится дракой или чем-то хуже. Так что Аластор берёт утра. Вокс сохраняет вечера и ночи.       Бакстер поправил очки.       — Цель — принудительное сотрудничество через стратегическую изоляцию?       — Что-то вроде, — сказала Чарли.       Все кивнули, явно облегчённо.       Энджел нахмурился.       — Ладно… но что если он откажется?       Чарли повернула взгляд к коридору, ведущему к комнате Аластора. Никому не нравилось смотреть на эту дверь. Сам воздух вокруг неё казался напряжённым, будто она затаила дыхание, ожидая крика, который так и не раздался.       — Он не откажется, — тихо сказала Чарли. — Он зол. Но он также потерян и связан своим приговором. Он не знает, что делать с собой, когда не может быть пугающим.       Вэгги зажмурилась.       — Так ты хочешь, чтобы мы постучали и вежливо попросили демона, который пытался тебя убить, прийти готовить вафли?       Чарли не рассмеялась. Даже не дёрнулась. Просто кивнула, болезненно искренне.       — Да. Именно это я хочу.       Хаск поставил ноги на стол, ухмыляясь, будто выиграл в лотерею.       — Я иду. Хочу увидеть его лицо, когда ты скажешь, что он должен вставать до рассвета.       Энджел сочувствующе похлопал Чарли.       — Ты правда думаешь, что это ему поможет?       — Должно, — прошептала она.       И комната на миг поверила ей.

***

      Аластор появился на кухне до рассвета, и это место уже бесило его. Всё пахло горелым хлебом и оптимизмом — двумя вещами, которые он инстинктивно презирал. Флуоресцентные лампы гудели над головой, будто осуждая его, а дешёвые столешницы из нержавейки отражали версию себя, которую он не узнавал. Слишком хрупкую. Слишком уставшую. Слишком бессильную.       Он завязал фартук, который Чарли оставила для него. Розовый. С улыбающимся яйцом. Тот, кто его выбрал, умрёт первым.       Это была его тренировочная смена — выражение, которое на деле означало, что его тюремщик учит его шагам ежедневной пытки, которой его подвергнут. Сегодняшний тюремщик — Вэгги, а пытка по выбору — яйца, которые она учила его готовить.       Ангел тоже не выглядела в восторге от этого, но кому-то приходилось сообщить ему, что нет, он не может использовать сосиски из мяса грешников в завтраке. Если только не хочет, чтобы Чарли лично написала десятистраничную памятку об этике и пищевой безопасности.       Через какое-то время терпение Вэгги треснуло, как скорлупа, о которой она читала лекцию. Она отступила, швырнула миску на стол и решила позволить Аластору «практиковаться самостоятельно» — что на деле значило, что она не хочет провести ещё одну чёртову минуту, дыша с ним одним воздухом.       Так что Аластор взялся за дело, нарезая фрукты так, будто каждый кусок духовно обидел его. Каждый ломтик падал на доску с чрезмерной силой, лезвие дрожало в хватке. Он больше не привык к кухонным ножам. Он привык к оружию. К вещам, предназначенным пронзать, доминировать, заставлять замолчать. К кинжалам, сбалансированным для убийства одним движением. К силе, способной наклонить всю комнату. К одолжениям, заставляющим врагов преклонять колени, как увядших марионеток. А теперь он резал дыню для грешников, которые даже не знали его имени. Человек, который когда-то заставлял Оверлордов потеть сквозь меховые пальто, сведён к нарезке фруктов, как опозоренный ученик.       Жалко.       Он уже планировал месть в ритме лезвия.       Сначала Люцифер. В момент, когда Король вернётся в отель после какой-то божественной перепалки с Адамом, Аластор планировал отравить его. Что-то медленное, элегантное, болезненное — чтобы Морнингстар понял унижение. Он улыбнётся, подавая это. Завтрак, достойный королевской особы.       Потом Вокс. О, Вокс. Аластор представлял, как подойдёт сзади, схватит эту нелепую телевизионную голову и вонзит нож в стекло, пока экран не треснет с удовлетворительным хрустом. Эта мысль грела сильнее, чем кофеварка, булькающая в углу.       И Оверлорды — каждый до единого. Он не забыл, как они смотрели на него — расчётливо и испуганно. Он заберёт их одолжения, обратит против владельцев. Заставит убить себя во имя той самой силы, которую они ему отказали. Он почти слышал, как Кармилла давится своей бархатной высокомерностью. Прелестный звук.       Улыбка Аластора дёрнулась слишком остро. Нож соскользнул.       Он порезал палец, даже не почувствовав боли сначала.       Тонкая красная линия расцвела на коже — такая маленькая, такая глупая, такая слабая. Он уставился на неё, будто это было оскорбление, вырезанное на плоти. В свои лучшие времена такой порез зажил бы мгновенно, запечатанный чистым давлением магии. Теперь жгло. Пульсировало. Кровоточило, будто он смертный.       Унижение ударило сильнее боли.       Он втянул воздух, глаза сузились, кухня вдруг стала слишком холодной. Прижал полотенце к ране, но ткань быстро пропиталась. Руки дрожали — не от страха, а от ярости такой глубокой, что кости казались пустыми.       Он заперт здесь. Обеззублен. Обезкогчен. Заставлен работать на завтрак, пока все остальные ходят, притворяясь, будто мир почти не принадлежал ему.       Аластор тихо рассмеялся. Надломленный звук. Слишком яркий.       — Ладно, — пробормотал он пустой кухне.       Если они хотят его слабым, он поиграет в слабого. Пока. Но он позаботится, чтобы в следующий раз, когда прольётся кровь… это была не его.       Аластор едва закончил бинтовать порезанный палец, когда услышал целенаправленные шаги, приближающиеся к кухне — слишком лёгкие для Чарли, слишком ритмичные для Вэгги и слишком самодовольные для кого угодно, кроме одного демона, которого он искренне хотел бы, чтобы тот исчез навсегда.       Вокс.       Конечно, этот идиот не мог оставить его в покое даже на одно утро.       Аластор сосредоточил внимание на разделочной доске, заставляя себя сохранять медленный, механический ритм нарезки фруктов. Каждое движение казалось неправильным: слабее, чем он помнил, неуклюжее, будто он в чужой коже. Это только злило сильнее.       Дверь кухни открылась с театральной ленцой. Вокс прислонился к косяку, будто позировал для обложки журнала «Самодовольные куски дерьма ежемесячно». Его экран мигнул яркой, искусственной ухмылкой, предназначенной чисто для раздражения.       — Ну и ну, — протянул Вокс, голос вибрировал статическим озорством. — Смотрю на тебя. Встаёшь до полудня, в фартуке, режешь дыню. Мечта сбывается.       Аластор даже не удостоил его взглядом.       — Ты должен был уже уйти.       — Да, знаю, — беззаботно сказал Вокс, всё равно заходя, потому что конечно зайдёт. — Я уходил, но потом ко мне пришла прекрасная, вдохновляющая мысль. Напоминание о космической справедливости. Маленькая поэтическая истина, которой я просто обязан поделиться.       Аластор продолжал резать, хотя лезвие дрожало в хватке, будто хотело вырваться и закончить разговор за него.       Вокс важно прошагал ближе, постукивая пальцами по столу в ровном, дразнящем ритме — таком небрежном поддразнивании, какое ожидаешь от кого-то, кто играет с крышкой гранаты, притворяясь, будто не знает, как работают гранаты.       — Я понял кое-что — кое-что великолепное. Кое-что меняющее историю. — Он сделал паузу, позволяя моменту набухнуть самодовольной драмой. — Я наконец победил.       Рука Аластора замерла на середине реза. Он не повернулся. Не заговорил. Но воздух вокруг него сжался, будто вся комната приготовилась к удару.       — О, не притворяйся, будто не слышал. Ты проиграл, Аластор. Ты — проиграл. После многих лет, когда ты расхаживал, будто вся вселенная должна целовать тебе зад. Оказывается, как только твои силы исчезают, все наконец видят, кем ты был под этим всё время.       Аластор поднял голову лишь чуть-чуть, голос скользнул в нечто плоское и достаточно холодное, чтобы заморозить столешницу.       — И кем же это?       Вокс наклонился над столом, подбираясь так близко, что Аластор чувствовал слабую статику, исходящую от экрана. Голос опустился до низкого, ядовитого шипения — злобного и личного.       — Жалкий мальчишка, притворяющийся Оверлордом. Ничем иным, как нарциссичным, одержимым мелким сопляком, который складывается, как мокрая картонка, как только у него отбирают его драгоценные фокусы.       Улыбка Аластора дёрнулась — не от юмора, не от гнева, а от той бритвенно-тонкой, хирургической злобы, которую Вокс должен был узнать как сирену предупреждения.       — И вот ты здесь, — продолжал давить Вокс, — сведён к фруктовому салату, пока весь Ад ржёт в голос. Честно, это прекрасно.       Это стало переломным моментом.       Аластор двинулся.       Он не бросился. Просто потянулся за ножом — плавно и без усилий — и преодолел маленькое расстояние между ними с грацией хищника. Прежде чем Вокс успел отшатнуться, Аластор вонзил лезвие ему в бок — глубоко, под углом, точно. Не чтобы убить. Чтобы донести мысль.       Вокс захлебнулся сдавленным криком. Отшатнулся, схватившись за рану.       — Ты... абсолютный... ебанутый... псих..!       Аластор снова шагнул ближе с пугающим спокойствием, выражение смягчилось в нечто нежное самым ужасающим образом.       — Ты не понимаешь, да? — пробормотал он, наклоняясь так, что дыхание омывало поверхность экрана Вокса. — Ты ничего не понимаешь. Я ненавижу тебя. Ненавижу всё в тебе. Моя слабость временна, Вокс — временна. И в момент, когда я верну всё обратно, ты пожалеешь, что я знаю о твоём существовании…       — Т-ты, ебаный…       — Вокс. Аластор. Какого хуя здесь происходит.       Голос Вэгги прорезал кухню. Она стояла в дверях, крылья полураскрыты, ангельское оружие уже в руках.       — Не верится, что вы двое тыкаете друг друга ножами с утра пораньше, — пробормотала она, волоча оружие по полу, как разочарованная учительница, убирающая за одичавшими детьми. — Это завтрак. Завтрак. Я оставила вас одних на 20 минут…       Аластор не убрал нож. Вокс не перестал кровоточить. Вэгги выглядела так, будто готова испепелить их обоих из чистой злобы.       Вокс прошипел:       — Он первым меня зарезал!       — Ты его спровоцировал! — огрызнулась ангел. — Как всегда! А ты, Аластор, клянусь Люцифером, если ты зарежёшь ещё одного коллегу, я засуну этот нож так далеко тебе в…       Грешник-олень медленно вытащил нож из Винсента, вызвав низкий, дикий рык в ответ. Аластор вернул лезвие и стёр кровь медленным, почти снисходительным движением. Глаза блестели яростью, так туго сдерживаемой, что она выглядела вежливой издалека и убийственной вблизи.       — Пожалуйста, закончи фразу, — пробормотал он. — Мне нужно что-то для развлечения сегодня.       Вэгги ворвалась между ними, положила руку на грудь Вокса и толкнула его к двери, словно неисправный робот-пылесос.       — Ты, — ткнула она пальцем в Аластора, — возвращайся к работе. Без ножей. Без разговоров. Без странного дыхания. Мне плевать как.       Аластор закатил глаза и выдал ту тихую, ядовитую улыбку.       — Без обещаний.       — А ты… — она направила копьё на Вокса, который вздрогнул и чуть не скосил глаза на оружие, — Чарли хочет видеть тебя в своём кабинете на терапии. Сейчас.       Вокс застонал, будто ему сказали, что его шоу отменили.       — О боже. Уже? Ещё даже не рассвело.       — Да, — рявкнула Вэгги. — Потому что когда ты тратишь утро на то, чтобы тебя зарезали на кухне, ты теряешь драгоценное время, которое мог бы потратить на дорогу туда.       Вокс пробормотал что-то по-настоящему непристойное, но поплёлся по коридору, одной рукой прижимая бок, другой показывая Аластору средний палец, даже не оборачиваясь. Аластор улыбнулся в ответ на жест — мягко и насмешливо. Такой улыбкой, которая обещала: «Я с тобой ещё не закончил».       Прежде чем Вокс исчез, Вэгги крикнула ему вслед:       — И больше не пачкай ковер кровью! Чарли плакала в прошлый раз, когда ей пришлось его чистить!       Дверь захлопнулась за ним, оставив кухню в редкой, благословенной тишине.       Вэгги выдохнула, плечи опустились.       — Ещё одно. Рози приедет в следующую субботу. Ты предупрежден. Так что, ради Бога, не будь придурком.       — Я подумаю над этим.       Он смотрел, как она уходит, потом посмотрел на нож в руке — будто это не оружие, а обещание, которое он полностью намерен сдержать, но сначала ему нужно пережить тренировочную смену.

***

      Чарли выбрала другую комнату на этот раз — с более мягким освещением, чистым воздухом и стульями, которые не казались готовыми рухнуть под весом базовых эмоций. Она всё устроила с тщательной заботой: заземляющие объекты в маленьких мисках, чистый стол, блокнот с идеальными цветными вкладками — перфекционизмом человека, которому правда не всё равно.       Вокс вошёл, будто его пригласили на собственную казнь и он пришёл чисто пожаловаться на питание.       Он рухнул в кресло с вздохом, достаточно острым, чтобы поцарапать краску.       — Так какой цирковой трюк сегодня? — спросил он. — Эмоциональные шарады? Руководимый плач?       — Никаких театров сегодня, — спокойно сказала Чарли, перекидывая ногу на ногу с профессорским спокойствием. — Мы будем заниматься чем-то структурированным. Вэгги написала мне сообщение по поводу инцидента с ножевым ранением       Вокс уставился, ужаснувшись.       — Эта стукачка. Боже. Пожалуйста, не говори, что это рабочий лист.       — Последовательность когнитивного переосмысления.       Он застонал так драматично, что это могло зарегистрироваться на сейсмографе.       — Ещё хуже. Домашка.       Чарли игнорировала представление.       — Нам нужно поработать над твоей зацикленностью.       Лёгкий тик прошёл по его брови.       — Зацикленность на чём?       Она посмотрела на него.       — Ты знаешь на чём. Аластор.       Вокс замер — не вспыхивая, не рыча — просто опасная неподвижность статуи, когда он одновременно рассчитывает пути побега и попытки убийства.       — Я не зациклен, — сказал он идеально бесстрастно. — Он невыносим, я реагирую, конец истории. И для протокола? Я избил его до фиолетового месива. Я наконец победил. Я наконец доказал, что я лучший, а он — абсолютно ничто. Мне не нужна твоя хренова последовательность переосмысления.       — Твои реакции не нормальны, — мягко сказала она. — Вокс… Ты слишком чувствителен к нему. Ты начинаешь волноваться. Ты погружаешься в пучину негатива. Твой эмоциональный фон нарушается, как только он входит в комнату.       — Принцесса, мы пытались убить друг друга. Это обычно создаёт… атмосферу.       — И всё же, — сказала она, поднимая брови, — ты не убил его. И этим утром ты активно пошёл искать его, просто чтобы спровоцировать. Если ты правда считаешь его ничем, то зачем беспокоиться?       Он открыл рот, потом закрыл.       Чарли ждала. Не давя. Просто будучи там. Терпение компетентного терапевта: самая пугающая сила во вселенной для кого-то вроде Вокса.       В итоге он пробормотал:       — Ну… хотя я и победил, а он — бесполезный, слабый, жалкий кусок дерьма… он… чёрт, как бы это сказать? — Он провёл рукой по экрану. — Он делает всё… громким.       — Громким как?       Вокс выдохнул через нос, будто сам вопрос его оскорблял.       — Статическое напряжение. Как будто вся моя система вспыхивает. Как будто я жив, а он тащит меня ко второй смерти, ничего не делая. — Колено запрыгало. — Он лезет мне в голову. Всегда лез.       Чарли медленно кивнула.       — Поэтому мы будем работать над соблюдением социальной дистанции.       — Это ещё, что за хрень?       — Техника, чтобы отцепиться от навязчивых мыслей. Сейчас ты реагируешь на Аластора как на триггер, а не как на человека.       Он уставился с недоверием.       — Он меня не триггерит. Я не из этих слабаков-снежинок, которые вздрагивают от случайного слова.       Чарли даже не моргнула. Просто выстрелила тем невозмутимым взглядом терапевта-стажёра.       — Подыграй мне.       — Это херня, я ничего не чувствую к этому напыщенному…       Вокс остановился, увидев её выражение, ясно объявляющее, что она не верит ни единому слову. Он вскинул руки.       — Хорошо, я попробую твою психопатическую выходку. Но не потому что думаю, что она сработает или что у меня триггеры на этого придурка.       Чарли спокойно подвинула карточку через стол. Три вопроса, написанные идеально аккуратным почерком: Что это за мысль? Какую эмоцию она создаёт? Это мысль факт или интерпретация?       Вокс посмотрел на неё, будто это проклятый артефакт.       — Это домашка.       — Я хочу, чтобы ты перестал позволять ему жить в твоей голове бесплатно.       Он фыркнул.       — Пожалуйста. Он платит аренду. Яростью.       — Именно, — сказала она. — И ты от неё зависим.       Это ударило как брошенный кирпич. Он замер — тонко, жёстко, угрожающе.       Чарли мягко продолжила:       — Каждый раз, когда он что-то делает, ты реагируешь автоматически. Ты не спрашиваешь, правда ли твоя мысль. Ты сразу прыгаешь в войну.       Вокс скрестил руки и откинулся, наслаивая презрение как броню.       — Ты докапываешься.       — Ладно, — сказала она. — Проверим, насколько.       Она снова подняла ручку, готовая его препарировать.       — Представь, Аластор входит в твоё пространство и критикует тебя. Какая автоматическая мысль?       — Что он пытается меня принизить.       — И эмоция?       — Ярость. — Пауза, тугая и неохотная. — …Унижение.       Чарли спокойно записала, будто он не снимал рёбра с каждым словом.       — Третий вопрос: это унижение факт или интерпретация?       — Факт. Он всегда там, ведёт себя, будто у него палка в заднице, будто он лучше всех. Будто даже не замечает, что… — Голос сорвался в раздражение. — Это было частью всей этой херни. Боже, как я его ненавижу.       — Но в этом конкретном сценарии, — мягко сказала Чарли, — Аластор просто пытается вывести тебя из себя. Как со всеми. Так что скажи — это унижение… факт или интерпретация? Он критиковал тебя, он не первый. Эта эмоция возникает с другими?       — Нет.       — Так что?       Пауза. Видимый глоток.       — …Интерпретация.       — Ты не уверен, что важен, пока он не реагирует на тебя, — сказала она, голос спокойный, почти слишком мягкий для того, как глубоко вошёл клинок. — И когда он реагирует, ты превращаешь это в смесь ярости и стыда, с которой не знаешь, что делать. Ты реагируешь на него так, как не реагировал бы ни на кого другого. Потому что его внимание кажется опасным… но отсутствие его кажется хуже.       Он напрягся.       — Мне не нужно его внимание.       — Ты его жаждешь.       — Я не…       — Твоя нервная система не согласна, — сказала она, голос твёрдый в том пугающем способе, что прорезал все его защиты. — Ты не одержим Аластором. Ты одержим отражением, которое он заставляет тебя видеть. Эмоции, которые он вытаскивает, — это внутренние раны. Ты их ненавидишь, конечно, — но игнорировал так долго, что они заняли реальное место внутри тебя.       Реакция Вокса была мгновенной, первобытной.       — Пошла ты нахуй, ебаная сука.       Голова дёрнулась вверх, глаза яркие, яростные, дрожащие от чего-то, что он не мог назвать. Воздух вокруг него потрескивал — не от силы, а от сырого, отчаянного инстинкта бежать или укусить.       Чарли не дрогнула. Не моргнула. Даже не шелохнулась в кресле. Настоящий терапевт знает, когда позволить буре выкричаться.       — Так, — сказала она, подвигая ещё одну карточку через стол, будто он не пытался только что откусить ей лицо словами, — вот что я хочу, чтобы ты практиковал до следующей сессии.       Когда Аластор тебя триггерит: Пауза. Определи точную мысль. Обозначь её как историю, а не факт. Перенаправь. Не вступай в контакт, если это не намеренно.       — Это поможет тебе игнорировать его, — сказала Чарли. — Не притворяясь, будто его нет, а разрывая цикл, в котором вы двое живёте.       Вокс посмотрел на карточку, будто она грозила укусить.       — Это ебаная чушь. Он спровоцирует что-то, и мне придётся…       — Ты ничего не сделаешь, — сказала Чарли. — Дыши. Отстранись. Разорви шаблон.       — А если он кинет в меня стулом? — горько спросил Вокс.       — Тогда спокойно поймай, — сказала она, — и поставь обратно.       Вокс моргнул — шокированный и смутно ужаснутый.       — …Звучит глупо.       — Именно. — Она слабо улыбнулась. — Аластору нравится внимание. Не давай ему.       На долю секунды он почти улыбнулся в ответ — кривой, усталый тик.       — …Ты злая.       Он с деликатностью, словно обращаясь с проклятой реликвией, спрятал карточку в карман, затем поднялся на ноги и вздохнул так, словно вековая обида заползла ему на спину и навсегда там поселилась.       — Ладно. Попробую твой джедайский трюк. Но только чтобы доказать, что ты ошибаешься. Теперь можно мне свалить отсюда на хуй?       — Принято к сведению, — сказала Чарли, уже что-то записывая. — Увидимся в среду.       Он пробормотал что-то по-настоящему богомерзкое — звук на полпути между проклятием и умирающей кошкой — и сбежал из комнаты, пока она не вскрыла ещё один слой его психики.       Чарли закрыла блокнот с мягким стуком, выпуская длинный, усталый выдох. Тот, что делают терапевты, когда знают, что следующая сессия будет ещё хуже.

***

      Бар отеля выглядел так, будто драка пыталась устроить сама с собой. Стулья стояли под странными углами, стаканы дрожали на стойке, будто готовясь к удару, а неоновая вывеска над полкой с алкоголем мигала нервным ритмом кого-то, притворяющегося, что не видит надвигающуюся катастрофу.       Прямо в центре этого самонанесённого хаоса сидела Ниффти. Крошечная горничная, огромные эмоции, плачущая с той самоотдачей, которой достигают только проклятые. Она занималась этим целую неделю — с тех пор, как полуготовый план Аластора по захвату мира взорвался одной катастрофой за другой, и каждая, похоже, приземлялась прямо на её мягкое сердечко.       Трое демонов окружали её, каждый бесполезнее предыдущего.       Черри добралась первой. Она протопала через бар, как панк-ангел-хранитель, и опустилась на корточки, руки сомкнулись вокруг дрожащих плеч Ниффти — твёрдо, но никогда жестоко. Она стёрла слезу с щеки горничной большим пальцем с облупившимся чёрным лаком.       — Ладно, милая. Дыши. Я здесь, — пробормотала она. — Теперь скажи, кого мне зарезать. Кто трогал твою тележку для уборки? Какая сука не уважала твою метёлку? Кто расстроил мою девочку?       Ниффти только завыла громче. Лицо смялось, как зефир под паяльной лампой. За ними Хаск и Энджел нависали — точная картина двух идиотов над плачущим малышом, не знающих, что, чёрт возьми, делать.       — Ладно. Думай, — пробормотал Энджел Даст, массируя виски, будто мигрень могла родить мудрость. — Что ей нравится? Что обычно её радует?       Хаск щёлкнул пальцами.       — Жуки!       Он метнулся прочь и вернулся через десять секунд с банкой, в которой жука не было. Если только царство насекомых недавно не эволюционировало в ворс с ножками.       — Ниффти, смотри! Существо! Можешь убить его, если хочешь!       Ниффти моргнула на банку, издала звук на полпути между всхлипом и умирающим чайником и рухнула в ещё более громкий, катастрофический плач.       Черри метнула бармену взгляд, достаточно острый, чтобы содрать с него кожу заживо.       — Это кучка с амбициями, Хаск.       Он уставился на него, ужаснувшись.       — Чёрт. — Он унёс банку, как радиоактивный труп.       Энджел, теперь потея, попытался спасти положение.       — Ладно. Плохие парни. Ей нравятся плохие парни. — Он закинул волосы назад, налепил ухмылку, украденную из плохого ромкома, и наклонился к Ниффти.       — Эй, маленькая проказница. Хочешь…       Она посмотрела на него сквозь мокрые ресницы. Потом завыла на тональности, от которой задребезжали стаканы с алкоголем.       Черри рванула Энджела за воротник, как непослушного питомца.       — Абсолютно нет. Она грустит, а не возбуждена.       — Я запаниковал, — прошипел он.       — Ясно.       Ниффти шмыгнула, икнула и скрутила подол фартука, будто выжимала из него горе. Черри обхватила её лицо и дышала с ней, пока всхлипы не истончились в дрожащие вздохи.       — Слушай меня, милая, — пробормотала она, голос нежный в том смысле, что не смягчал сталь под ним. — Что бы ни случилось, что бы ни сказали — к чёрту их. Ты крутая. Ты моя крутая. Никто не смеет говорить тебе обратное.       Ниффти издала крошечный хнык — будто крыло сломалось по пути вниз. Черри притянула её ближе, обнимая грубо, но надёжно, качая ровно настолько, чтобы унять дрожь.       — Хочешь агрессивно убирать, пока не успокоишься? Разбить бутылку? Сжечь стул? Просто кивни, подруга. Я устрою.       Энджел прошептал сзади:       — Может, подготовим стул?       Ниффти вместо этого заплакала сильнее — звук, царапающий стены.       Это был момент, когда вошёл Бакстер.       Он замер в дверях, сжимая стопку бумаг, как средневековый учёный, наткнувшийся на ритуальное жертвоприношение. Очки мгновенно запотели. Вся комната была зоной бедствия, и в центре Ниффти цеплялась за Черри Бомб, будто мир кончился.       — О, — выдохнул он. — О нет. О Небеса.       Черри даже не подняла голову.       — Если у тебя нет чуда в этих ботанских руках — молчи.       Но Бакстер всё равно шагнул вперёд. Поддавшись академическому проклятию необходимости объяснять то, о чём не просили. Он опустился на колени рядом с Ниффти с серьёзной сосредоточенностью. Когда заговорил, голос опустился в ту мягкую, клиническую каденцию, что всегда означала: информация вот-вот испортит кому-то ночь.       — Она не просто грустит, — начал он. — Она переживает эмоциональный срыв, близкий к травме, связанный с серьезным разрывом в ее привязанности.       Хаск моргнул.       — По-английски.       Бакстер поправил очки.       — Ниффти переживает эмоциональный эквивалент потери отца.       Всё остановилось. Челюсть Энджела отвисла.       — ЕЁ ЧТО?!       Бакстер кивнул с растущим энтузиазмом.       — Аластор функционирует как фигура отца. Он обеспечивает структуру, укрытие, предсказуемую привязанность и постоянное подкрепление её полезности. Это формирует то, что мы называем структурированной привязанностью владелец души-подчинённый. Очень типично для низших классов демонической иерархии.       Черри уставилась на него, будто он заговорил уравнениями.       — Так она плачет, потому что Аластор сказал ей убить кого-то?       — Нет, — мягко сказал Бакстер. — Она плачет, потому что он нарушил её доверие. Он использовал тон, ассоциированный с опасностью, а не с заботой. Направил её на кого-то, кто ей нравится, и сказал убить — без контекста, без эмоциональной стабильности, без каких-либо сигналов, на которые она полагается. Для Ниффти это ощущалось как предательство. Неврологически и эмоционально это идентично отцовской смерти.       Тишина упала как молот.       Черри посмотрела на Ниффти с новой нежностью.       — Чёрт, малышка. У тебя разбито сердце.       Ниффти хныкнула и глубже уткнулась лицом в грудь женщины.       Энджел вскинул руки.       — И что, чёрт возьми, нам с этим делать?!       Хаск лихорадочно кивнул.       — Да, мы устраиваем похороны? Спиритический сеанс? Найдём ей нового…       — Скажи «отца», и я сломаю тебе коленные чашечки, — огрызнулась порнозвезда.       Черри кивнула.       — То же самое.       Бакстер выглядел ошарашенным, что от него ждут большего.       — О. Я… я не знаю, как это исправить.       Три голоса взорвались:       — ЧТО?!       Он поднял обе руки.       — Я диагностирую психологические расстройства. Я не лечу их.       Черри застонала. Ниффти завыла сильнее.       — Тогда зачем всё это говорить?! — спросил паучий демон.       — Потому что знание важно, — пискнул Бакстер.       — Мы не можем воскресить её папу. Аластор даже не…       Черри метнула взгляд.       — Энджел. Заткнись.       Бакстер нервно сжал руки, глаза метались между Ниффти и остальными.       — Я… я мог бы попробовать что-то.       Черри прищурилась.       — Если это ещё одна лекция…       — Нет. Практическое вмешательство.       Он выпрямился с обречённой решимостью человека, впервые гладящего дикого зверя. Подобрался ближе и завис рукой над плечом Ниффти. Она дрожала, будто он тянулся к бомбе.       Потом похлопал её. Один раз. Будто мягко постукивал по неисправному принтеру.       Ниффти замерла. Все замерли. Бакстер выглядел так, будто подписал себе смертный приговор. Ниффти шмыгнула. Всхлипы запнулись. Голова оторвалась от груди Черри. Она наклонилась — едва — в прикосновение.       Челюсть Черри отвисла.       — Ни за что.       Хаск прошипел:       — Что ты сделал?!       Энджел ткнул пальцем.       — Бакстер. Ты, сукин сын. Как?!       Бакстер выглядел ужаснутым и изумлённым.       — Я использовал заземляющий жест для передачи безопасности и предсказуемости.       Ниффти издала крошечный звук. Она полностью прильнула к нему. Бакстер мгновенно замолчал, боясь разрушить заклинание.       Энджел хлопнул себя по лбу.       — Так ей всего-то нужен был один аутистичный хлопок от офисного ботана?!       Бармен кивнул.       — Честно? Это подходит.       Бакстер прошептал в панике:       — Я не могу убрать руку. Если остановлюсь — она может дестабилизироваться.       Черри ухмыльнулась.       — Поздравляю. Ты теперь её эмоциональный объект поддержки.       Ниффти уткнулась в его бок, как травмированный котёнок, усыновивший лампу. Бакстер сглотнул.       — О Небеса, — пробормотал он. — Я теперь ответственный.       Энджел кивнул.       — Теперь как удержать плачущего зверя в спящем состоянии.       Черри ткнула пальцем.       — Мы что-то забыли? Что-то, что ей нравится?       Хаск перечислил на пальцах.       — Кровь. Уборка. Убийства. И то одно тупое шоу, которое она смотрит по кругу.       Ниффти шмыгнула.       — Кровавые ухаживания..?       Все вздрогнули.       Черри вздохнула.       — Да, малышка. Посмотрим твою ебанутую мыльную оперу с убийствами.       Ниффти мгновенно оживилась.       Бакстер кивнул.       — Это захватывающая история о динамике власти и нетрадиционных романтических отношениях.       Хаск уставился.       — Бакстер. Это про принцессу мафии, влюбившуюся в парня, который воткнул нож в глаз её жениху.       — Моральный конфликт завораживает, — сказал Бакстер.       Хаск содрогнулся.       — Вы оба больные.       — Я смотрю ради секс-сцен, — добавил Энджел. — Они образовательные.       Черри Бомб метнула взгляд.       — И чему тебе учиться, чёрт возьми?!       — Ты удивишься, чему научишься в шоу с таким количеством ножей.       Они двинулись в гостиную, как неохотная семья, провожающая ребёнка, наконец переставшего орать на публике. Уселись на диванах. Ниффти свернулась калачиком, прилипнув к боку Бакстера. Он держался жёстко, как статуя, рука неловко зависла за ней.       Черри схватила пульт.       — Покончим с этим.       Пошли вступительные титры. Оперная музыка перешла в монтаж с ножевыми ранами, насильственными поцелуями, отмыванием денег и мужчиной, плачущим в сигариллу.       Хаск поморщился.       — Моим глазам больно.       Энджел наклонился вперёд.       — Тс. Это серия, где она трахается с ним, пока он прикован наручниками к радиатору.       Черри и Хаск заорали:       — ЧТО?!       Бакстер уже погрузился.       — Четырнадцатая серия. Эмоциональный минимум второго сезона. Очень глубоко.       Ниффти издала крошечный, довольный вздох и прижалась ближе. Впервые за дни она не плакала.

***

      Пока остальные пытались подбодрить Ниффти, Вэгги заканчивала последнее задание перед тем, как потащиться в комнату отдыха персонала. Она весь день старалась держать голову ниже и просто работать. Быть рядом с Чарли. Уважать выбор Чарли позволить Аластору вернуться в отель. Притворяться, что всё нормально. Притворяться, что она не в двух секундах от того, чтобы схватить Аластора за плечи и заставить объясняться, пока его мозг не перезагрузится. Но, боже, она была в стрессе.       Во-первых, очевидно, какой-то жуткий Грешник-олень пытался убить её девушку, а во-вторых, Адам вернулся. Мужчина не жил на территории отеля — слава Аду за это, — но каждый раз, выходя наружу, она всё равно оглядывалась, проверяя, не прячется ли он за какой-нибудь колонной, как божественный сталкер. Люцифер должен был встретиться с другими Грехами, чтобы обсудить следующий шаг. Вэгги не хотела обсуждений. Она хотела, чтобы Адам исчез. Чтобы его стёрли из её жизни, прежде чем она увидит, как он разрушает ещё кого-то, кого она любит.       Она была переутомлена, перестрессована и старалась изо всех сил не сойти с ума и не воткнуть копьё в ближайшую грудь из чистого принципа. Так что, когда она наконец вошла в комнату отдыха персонала и увидела вторую попытку Чарли «часа искупления злых Оверлордов», сидящую на диване, она замерла как вкопанная.       — Что ты здесь делаешь?       — Ну, я здесь живу, — сказал Вокс, даже не поднимая глаз от телефона.       — У меня был по-настоящему дерьмовый день. Можешь просто уйти?       — О, бедняжка. Нет.       — Слушай, ты, ебаный придурок, с меня хватит таких мудаков, как ты. Вали отсюда.       — Что не так? Стресс из-за того, что Адам вернулся, а Аластор теперь работает по утрам?       — Не смей делать предположения обо мне.       — Мне плевать на твои глупые проблемы с отцом-ангелом. Адам — твой отец? — спросил он сам себя. — Нет? Тогда это просто твоя проблема с Адамом. В любом случае, нет. Это мой диван       — Это не твой диван. Это диван отеля.       — Ну, в таком случае это не твой тоже. — Он наконец поднял взгляд с ухмылкой, от которой Вэгги захотелось пробить его сквозь стену. — Я здесь не для того, чтобы мной командовала ангел-моралистка.       — По крайней мере, я не мудак, как ты.       — Ауч. Принято. — Он рассмеялся. — Говорит девушка, чья вся личность — быть сторожевой собакой своей девушки. Скажи, Вэгги, кроме того, чтобы быть холодной сукой, чем ты вообще занимаешься в жизни?       — Te voy a… — Она сразу перешла на яростный испанский.       Вокс ухмыльнулся. Ему явно нравилось.       Вэгги заставила себя выдохнуть, осознав, что он просто хочет её вывести.       — Слушай. Просто уйди. Я хочу расслабиться. — Её глаз скользнул к консоли видеоигр, несмотря на все усилия не смотреть. Конечно, он заметил.       — Во что играешь?       — О чём ты.       — Я видел, как ты посмотрела на V-Box. Во что играешь?       — Grim Territory: Annihilation 2. — Она назвала сухо. Одна из её любимых игр для снятия стресса — полная погонь на машинах, миссий и ненужных перестрелок. Блаженство.       Вокс сделал отвращённое лицо, встал и схватил контроллер. Начал ковыряться в настройках, будто был хозяином.       — Что ты делаешь?       — Вхожу в твой аккаунт под моим. Ни за что в Аду мы не будем играть в Annihilation 2 как нищие плебеи. У меня шестая. Ещё даже не вышла.       — Что значит «мы»?       — Слушай, у меня тоже был весёлый день — меня зарезали и разбирались с гостями. Особенно с мисс из номер 639. Мне скучно, я не могу пить, не могу затеять драку, так что видеоигры.       Он плюхнулся обратно на диван, уже настраивая игру, ведя себя так, будто их спор был просто разминкой перед игрой. И Вэгги, против своего лучшего суждения, почувствовала, как плечи чуть опустились. Совсем чуть. Достаточно, чтобы вдохнуть. Достаточно, чтобы сесть. Достаточно, чтобы играть.       — Я правда ненавижу номер 639, — пробормотала Вэгги.       — О боже, она такая сука, — сказал Вокс, уже переходя к полному неуважительному манспредингу, захватывающему половину дивана, будто завоёванное королевство. — Она не заслуживает ни одного шанса на искупление. Если услышу ещё одну жалобу — клянусь, отрежу ей голову.       — Ну, тебя-то впустили.       — Я здесь за властью. Я здесь не по своей воле, — огрызнулся он.       — Теперь убери свои отвратительные ноги и дай контроллер. — Ответила она.       Час спустя Чарли бродила по коридору в поисках своей девушки, когда услышала серию яростных испанских ругательств, отскакивающих от стен, как шрапнель.       — Я не понимаю Taco Bell! — заорал в ответ Вокс.       — Это значит, что ты ебаная сука!       Чарли ворвалась в комнату, плечи напряжены, готовая остановить драку или хотя бы разнять их, пока кого-то не зарежут. Вместо этого она замерла в дверях. Они не дрались. Ну… дрались. Но по-другому.       Вэгги и Вокс сидели, сгорбившись вперёд, как два гиперфикснутых гоблина, глаза прикованы к огромному телевизору, контроллеры сжаты как оружие. Экран вспыхивал взрывами, перестрелками, таблицами убийств и слишком большим количеством драматических криков для игры для снятия стресса.       Вокс говорил с уверенностью человека, который никогда в жизни не преуспел в командной работе.       — Почему, чёрт возьми, ты пошла по тому коридору одна? Я буквально сказал налево.       — Ты сказал разделиться!       — Я имел в виду стратегически! А не какой-то самоубийственный ангельский паркур, который ты только что устроила!       — Ты специально дал мне умереть, cabrón!       — Ты умерла, потому что сосёшь!       Чарли моргнула, медленно опуская руки из позиции «остановить насилие». Ни один даже не заметил, что она в комнате. Вэгги толкнула подушку в Вокса. Он толкнул её обратно, всё ещё глядя в экран. Они оскорбляли друг друга, как брат с сестрой, вынужденные делить контроллер после трёх банок Монстра.       Чарли шагнула ближе и откашлялась. Ничего. Даже не дрогнули.       Игра возродила их, и Вокс сразу пожаловался, что Вэгги украла его набор, а Вэгги заорала, что ему нечего делать со снайперкой, потому что у него прицел, как у белки в варежках.       Чарли прислонилась к косяку — побеждённая, но и… странно облегчённая. Она так беспокоилась, что Вэгги слишком всё бутылит внутри, а остаточная злость Вокса от терапевтической сессии всё ухудшит. А теперь вот они — орут друг на друга, как два подростка, играющие в Call of Duty в подвале в три часа ночи.       Это было… на удивление здорово для обоих.       Чарли вздохнула, улыбнулась и позволила им продолжать. Они слишком отвлеклись, чтобы устраивать настоящий хаос. А если и устроят? Ну, по крайней мере, они сближаются.