Время регистрации заезда и выезда

      Однажды Аластор — могущественный Повелитель Радио и всеобщий ужас Ада — получил предложение от другого повелителя, который слишком сильно его любил. Аластор, конечно же, отказался. Это было не предложение партнёрства. Это была капитуляция. Культ последователей. Ошейник, замаскированный под преданность. Его бы держали рядом, послушного, водили бы на поводке, как ручного милого питомца.       Ах. Ты думаешь, я говорю о Воксе?       Нет.       Видишь ли, эта маленькая стычка произошла в другом месте города, с демоном по имени Жизель.       И именно это — вместе со многими другими неприятными воспоминаниями, которые Аластор предпочёл бы проглотить, чем переживать заново — стало корнем его реакции на предложения Вокса. Не паранойя. Не гордость. Травма, завёрнутая в гордость и украшенная аккуратным бантиком.       Но это было в начале сороковых.       Давно.       Тем более хорошо, что в итоге Жизель оказалась заперта внутри микрофона Радиодемона.       Навсегда крича в мёртвый эфир.       Что же касается того, что произошло между ним и Воксом — большой разрыв — так вот. Это была ошибочная, смещённая боязнь.       Бывают потери, в которых вообще нет смерти. Потери, рождённые одним мгновением, одной ошибкой, одним разговором, который разбивает вдребезги всё, что ты думал, что у тебя было с кем-то. Ты продолжаешь идти. Продолжаешь функционировать. Продолжаешь существовать. Но под рёбрами остаётся тихая, постоянная боль, давление, которое никогда полностью не уходит, напоминая, что когда-то что-то имело значение, а теперь его нет. Это не драматично. Это не поэтично. Оно просто есть. Затяжной синяк размером с человека.       Такой была форма скорби Аластора в 1971 году.       Он скучал по своему лучшему другу, хотя скорее проглотил бы стекло, чем признал это вслух.       Годом ранее Вокс сделал своё предложение. Годом ранее Аластор отверг его с той жестокой отповедью, которую сам себя убедил считать разумной — потому что в Аду нет друзей. Не по-настоящему. Не так, чтобы это имело значение. Возможно, он был прав. Возможно, они никогда и не были «друзьями», а всего лишь двумя существами, вращавшимися друг вокруг друга с тем видом увлечённости, который издалека выглядит как товарищество. Но ничто из этого не меняло того факта, что спустя год он всё ещё скучал по Воксу, и пустота ощущалась хуже именно потому, что он отказывался это назвать.       Аластор решил, что Воксу всегда была нужна только его власть, что всё между ними было долгой аферой, в которую он, идиот, повёлся. Это оставило у него ощущение жалкого подростка, узнавшего, что объект его воздыханий сбежал с капитаном футбольной команды. Одного этого стыда хватало, чтобы оправдать каждую каплю отвращения, которую он испытывал к странному, нежеланному трепету под рёбрами. По крайней мере теперь у этого трепета появилось объяснение.       Время шло своим чередом, как всегда, перемалывая даже самые острые раны в нечто более тупое, тяжёлое и привычное. Аластор всё ещё чувствовал себя преданным, конечно. Всё ещё цеплялся за историю, которая держала его злым, а значит — в безопасности. Но к тому времени Хаск уже начал называть весь этот период «годом алкогольного расставания Аластора» с той же деликатностью, с какой бьют молотком по голове.       И всё же — несмотря на горечь, несмотря на гордость, несмотря на то, что он оплакивал того, кто технически не умер — бывали тихие моменты, когда Аластор ловил себя на том, что скучает по Воксу с такой тяжестью, которую не мог запить.       Если бы это была другая история — более мягкая, более добрая — именно здесь два возлюбленных стояли бы на грани примирения, избитые, но полные надежды, ожидая, когда вселенная мягко подтолкнёт их друг к другу.       Но это были Аластор и Вокс.       А Вокс, при всём своём обаянии и преданности, также был способен на такую мелочность, что мог сдирать краску со стен. Особенно когда его эго получало удар, которого не заслуживало.       И вот в 1972 году началась травля.       Сначала всё было по мелочи — настолько незаметно, что Аластор даже не сразу понял. Случайный комментарий тут, заботливо подсунутое беспокойство там. Вокс шептал в нужных комнатах, нужным демонам, позволяя фразам вроде «он нестабилен» просачиваться в важные разговоры, осторожно намекая, что решения Аластора начали выглядеть… безрассудными. Вокс никогда не звучал злым, когда говорил это. В этом и был гений. Каждое замечание было завёрнуто в вздох, в задумчивую складку на лбу, в мягкую, скорбную интонацию человека, который желает Аластору только лучшего, даже если сам Аластор этого не видит.       Люди слушали. Они всегда слушали.       К весне слухи обрели собственную жизнь. Темперамент Аластора ухудшается. Его передачи стали хаотичными. Его суждения подводят. Кто-то клялся, что видел, как он разговаривает сам с собой в переулке. Кто-то другой уверял, что он запасает оружие. Каждое преувеличение разрасталось, мутировало, становилось всё уродливее, сложнее, убедительнее, а Вокс всё это время оставался на периферии — милый, услужливый, абсолютно ничего не делавший, чтобы это остановить.       Зачем ему?       Ему было больно.       И он тщательно лелеял эту маленькую, гниющую боль.       Вокс не остановился на мелочности. Он никогда не останавливался. То, что начиналось как мелкие порезы — колкие замечания в эфире, насмешки, тщательно замаскированные под «комментарии», намёки, оформленные как забота — быстро переросло в нечто гораздо более мерзкое. Вокс всегда эскалировал, когда был ранен, его эго получило удар, который просто не могло переварить. И он его кормил. Давал гнить. Давал разлагаться. Превращал в нечто изысканно жестокое.       Сначала Аластор пытался игнорировать. Убеждал себя, что Вокс заскучает, что это не может быть личным, что одного отвергнутого предложения недостаточно, чтобы поддерживать такой уровень яда. Но Вокс был интенсивен во всём самом худшем. Одержимость действовала на него как бензин, а отвержение поджигало каждый его взрывоопасный инстинкт. Передачи становились острее. Освещение — холоднее. Улыбка Вокса растягивалась шире, пустее, когда он говорил об Аласторе как о реликвии, разлагающейся в прямом эфире.       Потом начались фотографии.       Вокс стал показывать во время своих шоу старые снимки Аластора — зернистые кадры пятидесятых и шестидесятых, моменты, о которых Аластор даже не подозревал, что их засняли. Они не были компрометирующими — технически. Но они были интимными так, что всё это начинало ощущаться хищнически. Трофеи охоты, которую помнил один лишь Вокс. Фотография мелькала на экране на долю секунды — достаточно, чтобы возник вопрос, достаточно, чтобы родились домыслы. Публика была в восторге. Лучшая сплетня, которой управлял тот, кто десятилетиями вёл каталог Аластора. В итоге Аластор наложил на себя заклинание, чтобы стать нефотографируемым: на плёнке он размазывался, выходил из фокуса, полностью исчезал при неверной вспышке. Это была не паранойя. Это была самооборона. Учишься защищаться, когда кто-то вроде Вокса решает, что ты — центр его вселенной.       И всё же Вокс продолжал эскалировать.       Он начал открыто подначивать Адские массы, бросая вызов проверить Аластора. Называл его слабым. Трусом. Стареющей реликвией, цепляющейся за былые славы, потому что у него больше ничего ценного не осталось. Шептал, что Аластор гниёт, что он размяк, что он — девка из другой эпохи, притворяющаяся актуальной. Жестокость лилась легко, а за его ухмылкой пряталось нечто безумное, нечто голодное и настолько личное, что даже видавшие виды зрители чувствовали себя неуютно.       Неуютно, но не без интереса.       Ад обожал зрелища, а Вокс им его устраивал.       И всё это время Вокс продолжал говорить о нём. Слишком часто. Слишком интенсивно. С фиксацией, которую никто не мог убедительно назвать нормальной. Это было почти религиозно — в извращённом, кошмарном смысле — словно причинять боль Аластору было единственным способом Вокса снова почувствовать близость, единственным способом заполнить пропасть между ними.       Аластор узнавал это. Одержимость. Ярость. Предательство. Тоска, изуродованная в нечто разрушительное. А под всем этим — под насилием и паранойей — лежала правда, которую он отказывался признать прямо:       Вокс делал это не потому, что ненавидел его.       Он делал это потому, что потеря Аластора разрушила его самого.       А причинять ему боль было единственным способом, которым Вокс умел снова почувствовать себя целым.       Остальное, разумеется, уже история. Грязная, незаконченная, неудобная история.       Жизнь вместе в отеле имела свойство стачивать самые острые края; вещи становились мягче, пусть и не исцелялись полностью. Вокс пытался — искренне пытался — стать лучше той версии себя, которая позволяла злобе рядиться в одежды преданности. Аластор это замечал, даже если не знал, что с этим делать. Доверие же оставалось самым трудным, что можно было восстановить. Аластор старался, пусть и неуклюже, неровно, но доверие не возвращается просто, потому что ты этого хочешь. Оно приходит медленно. Если приходит вообще.       А Вокс… Вокс ждал. Не идеально, не без раздражения и промахов, но с терпением, которое удивляло Аластора. Он не давил. Не требовал прощения. Он оставался там, где Аластор мог его видеть, словно само присутствие было извинением, которое он не был уверен, что имеет право произнести вслух. Он знал, что перешёл границы, которые нельзя стереть.       Может быть, с достаточным количеством времени эти два идиота наконец научатся общаться, не превращая всё в войну.       В ту пьяную ночь Аластор почувствовал, как что-то сдвинулось — едва заметно, но реально. Впервые за годы это ощущалось меньше как сосуществование и больше как воссоединение. Вокс был там таким, каким был раньше, до разрыва. Не безупречным. Не невинным. Но знакомым — так, что это одновременно ранило и утешало. И Аластор позволил себе подумать — всего на мгновение — что, возможно, на этот раз он сможет научиться любить Вокса правильно, не путая привязанность с вредом.       Вот так история пока что заканчивается.       Это в основном обнажённая травма Аластора, переплетённая с ошибками Вокса и тихой надеждой, которую ни один из них пока не умеет назвать. Здесь нет чистого разрешения, нет триумфальной исцеляющей арки. Но это история. А иногда просто дожить до того, чтобы попытаться снова — это самое близкое к счастливому концу, что позволяет Ад.       Остаётся один вопрос: на этот раз, столкнувшись с ситуацией, которая действительно пугает Аластора, доверится ли он — хоть раз — Воксу? Найдёт ли тепло там, где раньше ощущал лишь лёд?

***

      Чарли была на грани слёз. Маленькая принцесса была мучительно ранима, когда дело доходило до оскорблений, особенно когда она всего лишь хотела, чтобы каждый чувствовал себя желанным гостем. И конечно же всё началось с нового постояльца, сэра Лефевра.       Он пришёл, заявляя, что хочет искупления. Сказал ей, что у него есть семья на Небесах, которую он отчаянно хочет увидеть снова. Настоящая проблема была всё та же: жадность. Жадность на Земле, жадность в Аду, жадность, написанная заглавными буквами на всём, к чему он прикасался. Он так сильно напоминал Чарли Пентиуса, что она вцепилась в мысль, что, может быть — только может быть — этот тип сможет стать следующим искупившимся.       Поэтому она вложилась по полной.       Показывала ему отель с самой лучшей стороны. Дарила маленькие подарки, говорила с ним мягкими, полными надежды словами, улыбалась даже тогда, когда его лицо оставалось плоским и равнодушным. Она замечала эти короткие оценивающие взгляды, но продолжала. Хотела, чтобы он почувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы хотя бы попытаться.       А потом наступило время заселения.       Чарли сразу заметила, что он бронировал через Booking.sin, а значит, его номер стоил 167 долларов плюс налоги. А налоги в Аду? Эти штуки были столь же предсказуемы, как океан во время урагана. Она старалась объяснить как можно мягче, но сэр Лефевр явно не был в настроении слушать.       — Примерно пять долларов — это налог на проживание, — сказала она осторожно.       — Какой ещё налог на проживание? — рявкнул он.       — Это вроде как третий налог… за проживание.       — Ты врёшь.       — Нет, я не...       — Ты пытаешься меня надуть.       — Сэр Лефевр, эти пять долларов идут на...       — У меня есть деньги, поверь, — перебил он. — Я очень влиятелен здесь, в Аду. Но как, по-твоему, я объясню это своему финансовому консультанту?       Чарли вздрогнула.       — Мне так жаль, я неудачно объяснила...       Но чем больше она извинялась, тем агрессивнее он становился. Её голос задрожал, и слёзы наконец покатились. Он продолжал орать, даже когда она пыталась говорить сквозь тихие всхлипы.       И тут воздух разрезал голос, словно нож.       — Заткнись нахуй.       Оба замерли, когда Вокс шагнул вперёд — было видно, что он только-только начал смену.       — То, что ты сказал «мой финансовый консультант», а не «мой бухгалтер», доказывает, что у тебя нет никаких денег, — сказал Вокс, тыча прямо в него пальцем. — И позволь угадать — судя по твоей дешёвой золотой цепочке, ты бежишь от Мафии. Ты здесь не за искуплением. Ты здесь, чтобы прятаться, как трус, которым ты и являешься.       Сэр Лефевр захлебнулся:       — Но...       — Но ничего, — оборвал Вокс. — Вали нахуй из этого здания и возвращайся, когда действительно захочешь искупления.       Он наклонился ровно настолько, чтобы стать угрожающим.       — Если не свалишь, я сейчас позвоню мистеру Джи, чтобы он за тобой заехал.       Одного этого имени — одного из самых печально известных Мафиози Кольца Гордыни — хватило, чтобы сэр Лефевр бросился к выходу.       — И без возврата! — крикнул ему вслед Вокс, когда дверь хлопнула.       Вокс повернулся к хлюпающей носом принцессе, всё ещё дрожа от остатков злости.       — Что? Я знаю, ты говорила играть по-хорошему, но этот тип явно пытался тебя наебать.       Чарли вытерла лицо рукавом.       — Вокс… я… спасибо.       — Хватит уже реветь, — сказал он тише, но делая вид, что ему всё равно.       Принцесса кивнула и высморкалась в очень не-королевский, почти жалобный «пип». Глаза всё ещё были мокрыми, щёки пятнистыми, но она хотя бы больше не тряслась. Вокс постоял неловко, не зная, то ли похлопать её по плечу, то ли вообще спалить всё лобби, чтобы стереть унижение. Вместо этого он засунул руки в карманы и отвернулся, будто его наказали.       — Так что да, можешь теперь дать мне спокойно работать, — сказал он спустя момент.       — Да, конечно, — ответила принцесса и побрела прочь.       Вокс, технически, начал работать. Отметился, взял тряпку, протёр стойку, переложил стопку буклетов, которые и без того не нуждались в перекладывании, и уставился пустыми глазами в среднюю даль, как человек, который начинает медленно увядать изнутри. Медленно, методично, он пережёвывал каждую задачу из списка, пока не осталось ничего, кроме гнетущей тишины рецепции и зияющей, пещерной скуки.       Именно поэтому он решил пойти искать Ниффти.       Не потому, что они вместе поставили на паузу подкаст про парня, который убивал людей только ради того, чтобы украсть их обувь. Конечно нет. И уж точно, не потому что он был увлечён. И уж точно, не потому что хотел дослушать момент, где ведущий разбирает невротическую привязанность подозреваемого к кроссовкам. Нет. Вокс просто… осуществлял надзор. Социальный. Ну или что-то в этом роде.       Он нашёл Ниффти в прачечной, наполовину погребённую под горой полотенец, словно пастельно-розовая лавина вот-вот должна была кого-то прикончить. Она едва подняла свой глаз, когда он проскользнул рядом, выхватил свежее полотенце и начал складывать его с той жёсткой, одержимой аккуратностью человека, у которого слишком много времени и слишком много мыслей.       Они складывали в идеальной безумной гармонии.       Ниффти хлопала уголки каждого полотенца с ненужной жестокостью. Вокс выстраивал свои в ужасающе точные колонны, каждая выверена с холодной архитектурной строгостью. Если бы кто-то зашёл — скорее всего, на цыпочках бы вышел обратно, боясь, что любое резкое движение заставит этих двоих развернуться, как хищники, которые притворялись домашними всё это время.       Они не разговаривали. Им это было не нужно. Энергия между ними излучала невысказанный хаос, словно два серийных убийцы сблизились на фоне складывания шифона и кондиционера для белья.       Спустя какое-то время Ниффти замедлилась. Её глаз сузился. Она посмотрела на Вокса с тем самым выражением, которое бывает у человека, собирающегося задать вопрос, который задавать категорически не следует — типа «а сколько тел реально помещается в компактный автомобиль» или «ты слышал, как что-то скребётся в вентиляции ночью».       Она вдохнула.       — Эй, Вокс… можно я тебя кое о чём спрошу?       Ниффти наконец выдавила это, словно слова обжигали ей язык по пути наружу.       — Ладно — слушай. Мне нужна твоя помощь. С… кое-чем. С Бакстером.       Вокс замер посреди складывания. Полотенце выскользнуло у него из рук, забылось, повисло, будто даже ткани стало скучно. Он уставился на неё так, как смотрят на пожарную сигнализацию, которая вдруг зашептала секреты.       — …Почему? — равнодушно спросил он. — Почему я? Почему не Аластор? Разве не для этого он и создан?       Ниффти издала звук, похожий на чайник, переживающий экзистенциальный кризис.       — Аластору плевать на такие вещи. Если я скажу ему, что влюбилась, он скажет что-нибудь глубоко тревожное вроде «любовь — это коридор, полный ножей» и потом исчезнет часов на шесть. И… — Она замялась, пальцы переплелись, энергия слегка заикнулась, — хотя я его и простила, с ним всё ещё тяжело иногда разговаривать.       Вокс прищурился. Это… звучало пугающе точно. И раздражающе знакомо.       — Поэтому ты пришла ко мне, — медленно проговорил он, указывая на себя с недоверием человека, которого арестовывают за преступления, которые он ещё не успел совершить. — Ты что, головой ударилась?       — Да, — тут же ответила она. Потом: — Нет. То есть... тьфу. Вокс, ты же… эмоционально компетентный? По-своему неправильно. Ты понимаешь, как работают люди. Ты можешь ими манипулировать.       Он фыркнул.       — Вау. Я прям почувствовал себя увиденным. Настоящая поэма в мою честь.       Она энергично закивала, совершенно не уловив сарказма.       — Ладно, — простонал он. — Помогу. Но если начнёшь плакать или описывать жидкости тела — я ухожу.       Ниффти с маниакальным энтузиазмом отдала честь, прыгая вокруг и чуть не ударив потолочный вентилятор.       Вокс вздохнул, уже жалея о каждом жизненном выборе, который привёл его сюда.       — Правило первое. Будь с ним мила.       — Я и так мила, — возмутилась она, размахивая руками в защитном жесте.       Он приподнял одну бровь. Она несла на себе вес осуждения, разочарования и недвусмысленного намека, что она врёт сама себе.       Она немного поникла.       — …Ладно. Может, я бываю милой только в определённых ситуациях. По вторникам через неделю.       — Будь милее, — сказал Вокс медленно и снисходительно, как говорят с нестабильной взрывчаткой. — Как взрослый. Или что-то отдалённо напоминающее взрослого.       Она театрально ахнула, но кивнула, сохраняя это как священное писание.       — Что ещё?       — Подари ему что-нибудь, — сказал Вокс, пожимая плечами. — Людям нравятся подарки. Это заставляет их чувствовать себя избранными. Важными. — Его голос чуть понизился, выдав слишком многое. — Это техника.       Ниффти уставилась на него, как ученица, которой открыли запретное знание.       — И, — добавил Вокс, взмахнув полотенцем, как рыцарским клинком, — оденься красиво, когда будешь дарить.       Её тело загорелось, завибрировало, будто её воткнули прямо в розетку.       — Красиво-сексуально? Красиво-элегантно? Безумная-муза-учёного? Я могу безумную-музу-учёного.       — Мне плевать, — рявкнул Вокс, явно в ужасе. — Просто выгляди прилично. Чтобы он не подумал, что ты нашла подарок за мусорным контейнером в стриптиз-клубе.       Она засияла, глаз горел диким восторгом.       — Вокс, — благоговейно прошептала она, — ты реально помогаешь.       Слова ударили его, как ледяная вода по позвоночнику. Поза напряглась. Что-то скрутилось, острое и неприятное, глубоко в груди — эхо чего-то, по чему он не должен был скучать, разговоров, которые когда-то ощущались именно так, до того как всё пошло наперекосяк.       — Никому не говори, — быстро сказал он, голос грубее, чем хотел. — Никогда.       Ниффти торжественно кивнула.       Вокс отвернулся, складывая полотенце слишком аккуратно, уже размышляя, когда именно помощь людям начала ощущаться как напоминание обо всём, что он потерял.

***

      Аластор нашёл Вокса именно там, где и ожидал — за стойкой регистрации, осанка безупречная, улыбка отработана до мягкого, безобидного, почти приветливого выражения. Колокольчик стоял нетронутый, отполированный до тусклого блеска, а журнал регистрации лежал открытым под руками Вокса, будто тот занимался чем-то важным, а не каталогизировал бесконечную посредственность обитателей Ада.       Аластор всё равно перегнулся через стойку, локоть скользнул по поверхности с нарочитой интимностью.       — Трудишься усердно, милый?       Вокс не поднял глаз.       — Всегда, — спокойно ответил он. — Некоторые из нас работают на работах, которые не связаны с террором общественных эфиров и кухонь.       — Трагично, — сказал Аластор. — Не могу себе представить.       Только тогда Вокс взглянул на него.       — Если ты пришёл слоняться, постарайся хотя бы слоняться тихо. У меня есть дела.       Аластор вытянул шею, многозначительно глядя на пустой вестибюль. Свет гудел. Ни души вокруг.       — Ах да, — протянул он. — Процветающий бизнес.       Вокс вздохнул — уже уставший, уже смирившийся.       — Чего тебе, Аластор?       — Я выяснил, где прячется наша следующая жертва.       Это привлекло полное внимание Вокса. Он медленно выпрямился, сложил руки на стойке, приятная улыбка портье соскользнула ровно настолько, чтобы под ней проступило что-то более холодное — нечто насторожённое.       — Где? — осторожно спросил он.       Аластор ответил весело, словно предлагал новый ресторан.       — Залёг на дно в карманной квартирке возле старых железнодорожных путей. Думает, что никто не обращает внимания.              Взгляд Вокса стал острее.       — Ты уверен, что Зизи дала верную информацию?       — Да, — беспечно ответил Аластор. — Я лично проверил. У меня даже есть расписание. Он покидает свою маленькую крепость каждые три ночи, чтобы предаться ностальгии и покурить дешевые наркотики.       Вокс замялся.       — И кто это вообще?       Аластор назвал имя.       Вокс моргнул один раз.       — Тот выдохшийся рокер?       — Именно, — довольно ответил Аластор. — В этом и прелесть.       Аластор наклонил голову, изображая невинность, улыбка острая по краям.       — Я подумал, мы могли бы устроить из этого вечер. Ты весь день просидел за этой стойкой. Свежий воздух. Насилие.       Наступила пауза — того рода, когда Вокс взвешивал импульс против ответственности и, как обычно, находил импульс более убедительным. Он захлопнул журнал регистрации с решительным щелчком.       — После смены, — сказал он. — Я не собираюсь уходить раньше времени из-за убийств.       Аластор выпрямился, явно в восторге.       — Я принесу пистолет.       — Конечно ты принесёшь, — пробормотал Вокс. — Можно мне им воспользоваться?       Демон олень замер, затем бросил на него взгляд.       — Зачем? Я не думаю, что позволять такому опасному человеку, как ты, брать в руки оружие — хорошая идея.       — А позволять такому, как ты? — парировал Вокс.       — Что значит «такому, как я»?       Вокс пожал плечами, жестоко и небрежно.       — Ну… такому, которого в детстве не любили и который решил сделать это проблемой всех остальных.       — Вообще-то у меня была очень любящая мать. Меня часто обнимали. Нет ничего более успокаивающего, чем тёплые объятия от самого любимого человека. — Он улыбнулся тонко. — Объясняю тебе это, потому что очевидно, что именно ты тот, кого в детстве не любили.       — Пошёл ты нахуй.       Улыбка Аластора медленно расширилась, осознанно.       — Если ты так сильно хочешь пистолет… — Он наклонился вперёд, голос понизился до опасного. — Я могу тебе его дать, но…       Вокс прищурился.       — Но?       — Тебе придётся меня об этом умолять.       Вокс посмотрел на Аластора с спокойной уверенностью человека, который точно знает, чего ждёт собеседник. Аластор явно считал, что не существует вселенной, в которой Вокс когда-либо станет умолять — особенно о такой ерунде, как пистолет. И, справедливости ради, Вокс не умолял. Он был доминантом, а не каким-то хрупким, дрожащим существом. Он не терпел унижений.       Но выбить Аластора из колеи?       Это не считалось. Это была стратегия.       Поэтому он вышел из-за стойки, поправил пиджак с нарочитой точностью и преодолел расстояние между ними в три неторопливых шага. А потом, прежде чем Аластор успел осознать происходящее, Вокс опустился перед ним на колени — плавно, театрально, словно человек, выбирающий самый неподходящий момент, чтобы доказать свою точку зрения.       — Аластор, — тихо сказал он, голос окунулся в мёд и интимность, — сокровище моего сердца, свет моей жалкой жизни, не мог бы ты позволить мне воспользоваться твоим пистолетом, пожалуйста?       Близость делала вещи, которые абсолютно не должна была делать. Лицо Вокса находилось на уровне груди Аластора, глаза подняты к нему. Руки свободно сложены, словно в молитве, лежат на пальто Аластора, не касаясь — и от этого почему-то было ещё хуже.       Аластор смотрел на него сверху в абсолютном ужасе.       — Обещаю, я буду осторожен, — продолжил он, голос стал ещё ниже, слова скорее касались, чем падали. — Я буду очень хорошим. Я буду слушаться. Я пойду за тобой. Я буду вести себя хорошо.       Уши Аластора прижались, дыхание сбилось против воли.       — Встань, — пробормотал он.       Вокс не встал.       Вместо этого он чуть наклонил голову вперёд, и Аластор увидел, как улыбка Вокса заострилась, стала знающей.       — Пожалуйста, — добавил Вокс почти шёпотом. — Ты же знаешь, мне он очень идёт.       Вот тут всё.       Аластор зарычал сквозь зубы, выдернул пистолет и с силой вогнал его в грудь Воксу, так, что того качнуло.       — Забирай, — рявкнул он. — И прекрати. Просто… прекрати.       Вокс плавно поднялся, лицо перестроилось в самодовольное удовлетворение, пистолет удобно лёг в руку, будто всегда там и был.       — Видишь? — легко сказал он. — Стоило просто отдать...       Аластор ударил его прямо в лицо.       Хруст эхом разнёсся по лобби.       Вокс отшатнулся на шаг, больше ошарашенный, чем раненый, рука метнулась ко рту, он моргнул в неверии. Аластор стоял, дрожа, грудь тяжело вздымалась, глаза пылали смесью ярости и чего-то опасно близкого к смущению.       — …Стоило, — сказал Вокс спустя паузу, сплюнул кровь в ладонь и всё равно улыбнулся.       Аластор развернулся на каблуках и ушёл.

***

      Аластору очень не нравилось, что он позволил Воксу взять свой пистолет.       Это сидело неправильно в груди — низкое, постоянное раздражение, которое он не мог вытряхнуть. Не из-за самого оружия — в этом плане Аластор доверял своему суждению — а из-за того, как Вокс его получил. Это жалкое представление — колени, мёдовые слова — было тем, чего Аластор никогда больше не хотел видеть. Он был так уверен, что эго Вокса задохнётся раньше, чем тот опустится до такого. Оказалось, гордость гнётся легче, чем ожидал Аластор.       По крайней мере связь милостиво решила, что сейчас не момент связывать их разумы вместе.       После того случая — когда эмоции внезапно хлынули через связь без предупреждения — они были осторожны. Или пытались быть. Проверяли всё почти клинически: с силой, без силы, вблизи, на расстоянии, даже абсурдную интимность держания за руки. Ничего не срабатывало. Связь оставалась спящей, вялой, словно то, что их объединяло, было всё ещё слишком слабым, слишком сломанным, чтобы его можно было сознательно активировать. Аластору это не нравилось больше, чем он готов был признать. Ему нужна была его сила обратно. Ему нужен был контроль. А связь ощущалась как запертая дверь, за которой он слышал чьё-то дыхание.       Всё же в этом была маленькая милость.       Вокс не почувствовал, как сильно на него подействовало это умоление.       Аластор не чувствовал похоти — не в обычном смысле, не той, что ползёт под кожу и требует удовлетворения. Так он не работал. Аластор питался вниманием. Страхом. Тем, как меняются комнаты, когда он входит, как демоны напрягаются под его взглядом. Он хотел быть самым могущественным существом везде, где появлялся, хотел, чтобы одного его присутствия хватало, чтобы сломать людей.       А видеть своего бывшего врага на коленях — сломленного, податливого, нелепого — умоляющего, как низший демон?       Это вызвало у него ликование.       Это было то же острое, электрическое наслаждение, которое он испытывал, когда одним лишь взглядом приводил в ужас другого повелителя. Без насилия. Без театральности. Просто знание, что верх у него, что он может сломать что-то, даже не поднимая пальца.       Аластор ненавидел, что ему это понравилось. Ещё больше ненавидел, что какая-то часть его хотела, чтобы Вокс не поднялся так быстро.       — Так вот и всё, правда? — пробормотал Вокс, глядя на здание. — Я думал, у Зеда будет побольше шика. Ну знаешь. Неон. Дым-машина на полную.       — Можешь хотя бы заткнуться на две секунды, — огрызнулся Аластор, не отрывая глаз от улицы.       Место было до боли обыденным. Грязный жилой блок, зажатый между двумя полумёртвыми заведениями, окна тёмные, краска лупится, будто сдалась десятилетия назад. Ни охраны. Ни дым-машины. Ни зрелищности. Это оскорбляло Аластора на духовном уровне.       Затем Зед наконец появился.       Улыбка Аластора исказилась.       Он был уродливее, чем Аластор помнил, а это о многом говорило. Сгорбленный гиена-демон с желтушными глазами и слишком широкой для дружелюбия ухмылкой, одетый в рубашку такой кричащей расцветки, что её следовало бы запретить. Ткань липла к нему, грязная и мятая, пуговицы натянуты, будто пытались сбежать. Грива свисала вокруг плеч кривыми, сальными подобиями дредов, колыхаясь при ходьбе.       Он явно был под кайфом. На чём — Аластор не знал, но движения были вялыми, развязными, уверенность раздутой гораздо сильнее, чем заслуживала. Он засмеялся над чем-то, что слышал только он, почесал шею, неуклюже возясь с ключами.       Вокс придвинулся ближе, голос низкий.       — Вау. Это… трагично.       — Концентрируйся, — прошипел Аластор, хотя губа презрительно скривилась. — Это наша цель.       Зед наконец добрался до двери, всё ещё посмеиваясь, совершенно не подозревая. Ни чувства опасности. Ни инстинктов.       Пальцы Аластора сжались, фантомная магия чесалась под кожей. Он смотрел, как Зед борется с замком, напевая фальшиво, и ощутил, как внутри устанавливается что-то холодное и точное.       — Разочарование, — пробормотал Аластор.       Вокс взглянул на него, уловив остроту в голосе — старую резкость, означавшую, что кто-то сегодня отсюда не уйдёт.       — Ну, — тихо сказал Вокс, — по крайней мере будет быстро.       Аластор улыбнулся медленно и жестоко.       — Давай сделаем это запоминающимся.       Дверь даже не сопротивлялась.       Аластор выбил её одним резким, эффективным ударом, замок треснул мокро, дерево раскололось. Зед едва успел повернуться, как Вокс уже двигался — схватил его за гриву и впечатал головой в стену с такой силой, что задребезжали дешёвые рамки. Что-то разбилось. Что-то ещё закричало.       Крик Зеда не остался в комнате.       Вокс поднял микрофон Аластора, пальцы уже скользкие от крови, и с радостным движением запястья включил его. Звук вырвался искажённым и сырым, голос Зеда разрывался на части, отражаясь от всех стен, наслаиваясь и усиливаясь, пока крик перестал звучать как крик и начал звучать как добыча.       — О нет, — приятно промурлыкал Вокс. — Не останавливайся. Это идеальный звук.       — Дорогой Вокс, может, подождём ещё немного, прежде чем начинать трансляцию, — ответил Аластор, выключая микрофон.       Зед попытался драться. Попытался. Когти зацепили рукав Аластора, разорвали ткань, провели тонкую красную линию по предплечью. Вокс наградил его тем, что вогнал рукоять пистолета ему в рот. Зубы треснули. Кровь брызнула тёплой металлической струёй по обоям. Зед рухнул, захлёбываясь, давясь собственной слюной и осколками себя.       Они не торопились.       Аластор протащил его по полу квартиры, оставляя размазанный след, словно неудачный детский рисунок, пока Вокс с маниакальной эффективностью переворачивал мебель, пока не нашёл достаточно крепкий стул. Они примотали Зеда к нему всем, что нашлось — ремнями, шнурами, проводом от лампы, ещё тёплым от розетки. Вокс затянул узлы нарочно слишком сильно. Аластор всё равно проверил и затянул ещё сильнее.       Зед тогда заплакал — кайф быстро выветривался, глаза расширились от внезапного осознания, что это не ограбление, не предупреждение и не переговоры. Это личное. Это развлечение.       Вокс присел перед ним, экран мягко светился в затемнённой комнате, голова наклонена, будто он изучал особенно уродливое насекомое.       — Тебе действительно стоило вложиться в лучшую охрану.       Аластор встал за спиной Зеда, положил руки на спинку стула, наклонился ровно настолько, чтобы голос коснулся уха демона.       — Или в лучших друзей.       Потом они не спешили.       Аластор ломал пальцы по одному — не настолько быстро, чтобы шокировать, не настолько медленно, чтобы быть милосердным, — а Вокс комментировал в микрофон, словно это была радиопостановка, описывая каждый влажный звук, каждый хруст, каждое умоляющее слово, которое Зед выдавливал. Кровь собиралась под стулом, впитывалась в ковёр, окрашивая его тёмным и липким. В какой-то момент Зед начал молиться. Ни один из них не узнал бога.       Аластор схватил Зеда за ухо и потянул сильно, медленно и осознанно разрывая хрящ. Зед завыл. Вокс включил микрофон.       Крик отразился, умножился, сложился сам в себя, пока не стало казаться, что кричит сама комната вместе с ним. Аластор тихо засмеялся, тёплое дыхание коснулось кожи Зеда, наслаждаясь тем, как звук вибрирует в его костях.

***

      Они сделали паузу после убийства, привалившись спинами к отвратительному дивану Зеда. Эта штука выглядела влажной в местах, где не должна была, и Аластор мысленно отметил, что позже сожжёт своё пальто.       — Ты видел, как он плакал? — сказал Вокс, всё ещё на взводе, даже сидя слегка пританцовывая. — Это было невероятно.       — Да, — ответил Аластор. — Я слышал.       — Его жёстко трахнули, — засмеялся Вокс, всё ещё на послевкусии. — А теперь он мёртв, и мы стали сильнее.       Вокс не ошибался. Аластор чувствовал сдвиг — тонкий, но явный. Сила возвращалась на место, словно кость, которая была чуть смещена. Всё ещё недостаточно. Не для того, чего хотел Аластор.       Он наклонил голову, притворяясь, что обдумывает что-то.       — Знаешь, — легко сказал он, — по-моему, твой гипноз вернулся.       Вокс замер. Медленно повернулся к нему.       — Что?       — Слабые демоны, — продолжил Аластор как ни в чём не бывало. — Например, я. Пока что.       Вот оно — искра. Глаза Вокса загорелись, мысли уже неслись впереди.       — Боже мой, — выдохнул Вокс. — Значит, я могу загипнотизировать ту женщину из 639-й?       Аластор теперь внимательно следил за ним — каждое слово, каждая реакция.       — Я мог бы заставить её самой убирать свою чёртову кровать, — продолжал Вокс в восторге. — Я мог бы заставить её перестать выводить эту дурацкую собаку. Я мог бы...       — И это то, что ты сделаешь с ней? — перебил Аластор. — Тебе наконец вернулась эта сила, и ты используешь её на раздражающую постоялицу?       Вокс фыркнул.       — Что, думаешь, я использую её на тебе?       Аластор не ответил сразу. Просто посмотрел на него, выражение лица нечитаемое.       — Я бы не стал, — быстро добавил Вокс. — В смысле... расслабься. Я бы тебя не раздевал и всё такое. Не в этом смысле.       — Ты мог бы, — сказал Аластор.       Вокс замялся. Всего на долю секунды. Аластор это заметил.       — Не стану.       — Ты использовал это на Валентино.       Вокс скривился.       — Это было… другое. Это было чтобы поставить точку.       Аластор улыбнулся тонко.       — Чтобы показать мне, какой ты мужчина.       — …Да, — простонал Вокс, смущённый. — В любом случае, я мог бы заставить её выпрыгнуть в окно.       Он начал тараторить, погружаясь во всё более безумные гипотезы о том, что теперь сможет делать с гипнозом. Аластор почти не слушал. Он слишком внимательно наблюдал — отмечая, что Вокс ни разу не вернулся к нему взглядом, что сила его возбуждала, но не превращала взгляд в хищный в сторону Аластора, как тот наполовину ожидал.       Спустя какое-то время Аластор встал, стряхивая пыль и кое-что похуже с пальто.       — Пора уходить, — сказал он. — От одного вида этой квартиры у меня волосы становятся жирными.       — Да. Справедливо.       Он поднялся без особой спешки, послевкусие насилия всё ещё висело в воздухе, как пыль, которая отказывалась оседать. Вокс потянулся первым, покрутил плечами с довольным мурлыканьем, словно они только что закончили удачную тренировку, а не убийство.       — Боже, — сказал он, разминая пальцы, — я уже забыл, как это охуенно. Надо делать это чаще. Действительно, нужно снова включить это в свою рутину. Аластор хмыкнул. «Ты говоришь это каждый раз, и каждый раз становишься невыносимым».       Вокс ухмыльнулся, ни капли не смущённый.       — Потому что каждый раз я прав.       Они направились к выходу, обходя грязь с непринуждённой привычностью людей, которые делали это вместе слишком много раз, чтобы считать. Вокс ногой оттолкнул сломанный стул в сторону, затем бросил взгляд сбоку на Аластора, глаза всё ещё яркие от адреналина.       — Знаешь, — сказал он легко, но с намёком, — ты там был очень впечатляющим. Настоящее командное присутствие. Я почти почувствовал себя запуганным.       — Почти, — сухо повторил Аластор. — Ты был слишком занят наслаждением собой.       — Я умею делать несколько дел одновременно, — ответил Вокс. — Это талант.       Аластор бросил на него взгляд.       — Ты имеешь в виду дефект характера.       Вокс засмеялся и последовал за ним, шагая к двери без колебаний, всё ещё в середине мысли, в середине подколки, блаженно не подозревая, что ждёт их сразу за порогом.       Они были на полпути к выходу из квартиры, когда Аластор это почувствовал.       Не увидел. Не услышал. Почувствовал.       Внезапное тошнотворное падение температуры, воздух в лёгких стал затхлым, будто он шагнул в морг, который забыли как следует запечатать. Шаги замедлились инстинктивно, сила бессильно покалывала вдоль позвоночника, все рефлексы выживания кричали разом.       А потом он услышал.       Слишком мягкий для случайного звук. Тихий, влажный шорох — что-то переместило вес. Шелест кожи о дерево.       Аластор повернул голову.       В самом конце коридора, где свет полностью умирал, что-то стояло неправильно. Не полностью в темноте, но и не полностью на свету. Лицо парило там — бледное до такой степени, что казалось незавершённым, словно вырезанным из жира и костей и никогда не согретым кровью. Глаза были слишком яркими, ничего не отражали, улыбка растянута в нечто, не принадлежащее живому рту.       Жизель.       Кожа имела тот же мертвенно-холодный блеск — поглощающий свет вместо того, чтобы его отражать, тот, что Аластор до сих пор ощущал в кошмарах, просыпаясь с хрипом. Она не приближалась. Ей и не нужно было. Одного её присутствия хватало, чтобы давить — тяжело, интимно, словно пальцы, сжимающиеся на горле.       Сердце Аластора бешено колотилось в груди.       — Вокс, — тихо, срочно сказал он, не отрывая глаз от неё. — Не проходи через дверь.       Слишком поздно.       Вокс уже шагнул за порог, один шаг в коридор, сила всё ещё лениво гудела вокруг него, не осознавая, как изменился воздух. Не осознавая, что нечто улыбается им из темноты.       Дыхание Аластора перехватило.       Улыбка Жизель расширилась.       И дверь захлопнулась за Воксом.

***

      Вокс возник посреди незнакомой улицы, ночь давила со всех сторон, словно задержанный вдох. Телепортация оставила под кожей слабое покалывание, раздражение резко оборвало нервы, словно его тело не совсем согласилось оказаться там, куда его вынудили приземлиться. Он тут же выхватил пистолет, его тяжесть ощущалась знакомой, вселяя уверенность в месте, которое и так казалось неправильным, и двинулся вперед, прорезая темноту взглядом Аластор.       Улица ответила молчанием.       Единственные звуки — низкое гудение неоновых вывесок где-то за пределами видимости да мягкое, механическое шипение пистолета, когда палец задевал спусковую скобу. Каждый звук казался слишком громким, слишком открытым, словно сама тьма прислушивалась. Дома вдоль дороги были построены из старого дерева и камня — упрямые реликвии забытой эпохи, которую Ад отказывался хоронить. Их очертания слегка наклонялись внутрь, окна тёмные и немигающие, наблюдающие без любопытства и тепла.       Перед каждым домом был маленький огороженный садик. Цветы давно умерли, лепестки превратились в хрупкие оболочки, но их расположили с тревожной тщательностью — стебли подстрижены, ряды ровные, словно кто-то когда-то их любил и просто продолжал притворяться, что они живы. На нескольких подъездных дорожках стояли древние машины, вишнёво-красная краска потускнела под слоями пыли и теней, металл покоробился от времени и запущенности. Одна из них всё ещё стояла с открытой водительской дверью, висящей, как сломанная челюсть.       Вокс замедлился.       Ему показалось, что он услышал слабый скрип — медленный, осознанный. Тихое покачивание цепи где-то рядом. Потом смех — детский, тонкий и искажённый, растянутый расстоянием и памятью до нереальности. Он прозвучал один раз и словно свернулся сам в себя, будто улица проглотила его целиком.       Вокс перестал прислушиваться.       После первых нескольких домов, когда их поглотили тусклые, болезненные лужи мерцающего уличного света, не осталось ничего. Ни движения. Ни звука. Только гнетущая уверенность, что тьма впереди не пуста, а ждёт.       Воздух пах вишней.       Неправильный.       Он знал этот запах. Эссенция Валентино несла его — тёмную, пьянящую сладость, липнущую к коже, как грех. Некоторые уголки его района были пропитаны этим, пропитаны густым, тяжёлым от похоти ароматом спелых фруктов и пота. Но это было другое.       Слаще.       Тошнотворнее.       Конфета, оставленная гнить на солнце.       Тот же подтон желания, но искривлённый, опустошённый. Запах наслаждения, оставленного слишком долго портиться.       Вокс остановился.       Пальцы сильнее сжали пистолет.       Он точно знал, где находится.       Каннибальский город.       Он мог бы уйти. Должен был бы. Мог бы выскользнуть из этого жуткого района с грацией вдовы, покидающей похороны третьего мужа — холодно, отстранённо, с лёгкой театральной скукой. Вместо этого он двинулся вперёд, глубже во тьму, гордость и ярость направляли его ноги туда, куда разум не пустил бы, в поисках Аластора.       Возможно, именно поэтому, когда он заметил слабое отражение в темноте — свет своего экрана там, где его быть не должно — он не сразу себя обвинил. Он должен был бежать обратно в отель. Он знал это. Слишком поздно.       Свет блеснул на двух круглых, влажных формах.       Глаза.       Они моргнули.       А потом двинулись к нему.       Фигура шагнула на край уличного света, обнажив ухмылку, полную слишком белых зубов. Лицо было бесконечной ямой тени, кроме этих маленьких точек света, смотревших на него с открытым голодом. Голова наклонилась, любопытство заострилось до лезвия.       — Ну и ну, — пропела она. — Неужели сам великий Вокс?       — Кто ты, — ровно сказал он, поднимая пистолет, — и где, мать твою, Аластор?       Она двигалась быстрее, чем он ожидал.       Её рука сомкнулась на его плече, хватка железная. Запах гниющих вишен затопил чувства, густой и удушающий, а холод её прикосновения заморозил его на полушаге.       — Ой, не надо так, милый, — промурлыкала она. — Я просто играю с тобой. Почему бы тебе не остаться? Ночь молода, а в моём районе так много всего интересного.       — Отвали от меня нахуй.       Она засмеялась — мягкий хрип, словно кость скребёт по кости.       — Не кричи, дорогой, — любезно сказала она. — Мы только начали.

***

      По ту сторону двери Аластор стоял неподвижно, глядя на место, где секунду назад исчез Вокс, его отсутствие оставило в воздухе лёгкую дрожь, будто сама реальность была ушиблена и не до конца вернулась на место. Он задержался на одно биение сердца слишком долго, надежда мигнула и погасла в груди, прежде чем он медленно повернулся, уже зная, что ему не понравится то, что ждёт.       Существо стояло там, терпеливое.       — Если это не маленький питомец Рози, — сказала она, голос лился фальшивым теплом, а конечности начали вытягиваться, суставы удлинялись и изгибались под невозможными углами, кожа натягивалась бледной восковой плёнкой на костях, а лицо искажалось, черты перестраивались во что-то почти знакомое и глубоко неправильное.       — Жизель, — выдохнул Аластор, имя горчило на языке.       — Да, это моё имя, — весело ответила она, наклоняя голову так далеко вбок, словно шея забыла своё назначение.       Аластор попятился — медленно, шаг за шагом, инстинкт бегства наконец пересилил шок, но когда он развернулся, чтобы бежать, она уже стояла перед ним — движение было таким быстрым, что почти не воспринималось как движение.       Её рука сомкнулась на его голове.       Пальцы казались хрупкими, тонкими, ломкими, фарфорово-белыми, почти изящными, но стоило им коснуться — и он понял, что ошибался. Холод просочился в кожу мгновенно — не ночная прохлада, а трупный холод чего-то давно мёртвого, мертвенность, которая липла и распространялась, вытягивая тепло из его скальпа и челюсти, словно прикосновение пыталось утащить его в могилу вместе с собой.       — Не пытайся убежать, маленький оленёнок, — прошептала Жизель, большой палец скользнул по щеке в насмешке над нежностью. — Мы только начинаем. Разве ты не помнишь, как нам было весело вместе?       Аластор помнил.       Воспоминания поднимались сами — тяжёлые, удушающие, наполненные смехом, который никогда не доходил до глаз, зубами, блестящими от крови, и руками, которые никогда не прекращали тянуться, голодом, который не кончался, даже когда брать было уже нечего.       — Пожалуйста, — прошептал он, слово едва вырвалось за губы.       Улыбка расширилась, растянулась слишком сильно, кожа сморщилась, как натянутая бумага.       — О, не волнуйся, — мягко сказала Жизель. — Мы о тебе очень хорошо позаботимся.       Она наклонилась ближе и послала ему воздушный поцелуй, запах гнилых вишен обрушился на него — густой, приторный, выворачивающий желудок.       Он почувствовал их раньше, чем увидел — внезапное падение температуры, воздух стал тяжёлым и неподвижным, словно сам коридор затаил дыхание. А потом они хлынули из темноты — рой белых каннибальских демонов, двигающихся с неестественной синхронностью, тела бледные и бескровные, кожа тусклая и холодная, как у трупов, только что вытащенных из морга.       Они двигались как улей, скользили друг мимо друга без трения, деля один разум, один голод.       Холодные руки схватили Аластора со всех сторон, мороз кусал сквозь ткань и кожу, прикосновения вытягивали его, пока пиджак не разорвался, пуговицы не разлетелись по полу, как рассыпанные кости. Когда он попытался закричать — ещё больше рук закрыли ему рот, ладони и пальцы жёсткие, безжизненные, прижимались достаточно сильно, чтобы оставить синяки, угрожая сломать.       Они были методичны.       Опытны.       Уже готовы разобрать очередную душу по частям, опустошить его, пока сопротивление не рухнет и не останется только послушание, тишина и голод.       Пока он не присоединится к ним.

***

      — Где Аластор?       Вокс не повысил голос. Ему не было нужды. Ярость сидела туго в груди, свёрнутая и вибрирующая, каждый слог резался чисто и смертельно.       — О, не волнуйся, — любезно ответила тварь. — Ты скоро его увидишь.       Вокс поднял пистолет одним плавным движением, инстинкт опередил мысль, но прежде чем ствол успел полностью навестись, она засмеялась и поймала его запястье на полпути. Хватка была лёгкой. Пистолет исчез через секунду — вырван из руки, словно ничего не весил.       Она отбросила его в сторону.       А потом другая рука сомкнулась на его талии.       Холод.       Не просто холодный на ощупь — трупный холод, который проникал прямо сквозь плоть и мышцы, оседал в костях, отбирая тепло так, что дыхание сбилось против воли. Пальцы зафиксировались там — властно, неизбежно.       — Пойдём со мной, — легко сказала она, будто у Вокса ещё был выбор, куда пойдёт этот вечер.       Она потащила его по улице к небольшому деревянному шале, зажатому между домами, — строение сгорбленное, деформированное, доски прогнулись внутрь, словно рёбра, обваливающиеся вокруг чего-то жизненно важного. Место выглядело скорее выросшим, чем построенным — дерево раздулось и покоробилось от десятилетий сырости и гнили, ржавые гвозди оставляли тёмные потёки на досках. Изнутри доносилась музыка — жестяная, искажённая, весёленькая мелодия, замедленная ровно настолько, чтобы казаться больной, каждая нота провисала под собственным весом. В окнах не было света. Ни единого мерцания. Только чёрное стекло, уставившееся на улицу.       Дверь заскрипела, открываясь.       Звук царапнул нервы Вокса, словно у него были зубы.       Стоило им переступить порог, музыка усилилась, заполнила пространство, вибрировала через половицы и в кости. А потом ударил запах. Гниль — густая, удушающая. Вишни, испорченные до неузнаваемости, их сладость свернулась в кисло-металлическое, а под этим лежал более старый смрад — холодных подвалов, немытого камня и тел, слишком долго пролежавших в темноте.       Вокс едва успел это осознать, как комната сдвинулась.       Движение прокатилось по черноте, словно единый организм проснулся. Рой костяно-белых демонов разом повернул головы — движение было настолько синхронным, что желудок Вокса сжался. Они были голые, тела скользкие и бледные, кожа натянута слишком туго на острых каркасах, словно мясо срезано слишком близко к кости. Конечности слишком длинные, суставы изгибались слегка неправильно, рёбра проступали под полупрозрачной плотью. Рты слегка приоткрылись при повороте, зубы блеснули тускло и однородно.       Их глаза поймали тьму и слабо отразили её обратно — десятки крошечных точек света расцвели одновременно. Каждый взгляд зафиксировался на Воксе.       Музыка продолжала играть.       Никто не говорил.       Наблюдали.       Ждали.       — Посмотри на это, — пропела тварь, сильнее сжимая его. — Маленькое создание, жаждущее познакомиться с тобой.       Вокс сглотнул, взгляд скользнул по комнате, по слишком многим телам, набитым слишком близко, дышащим в унисон.       — Что это, блядь, такое? — прорычал он.       Она цокнула языком, развеселившись.       — Следи за своим языком, — мягко упрекнула она. — Это мои души.       Улыбка расширилась.       — И они были очень голодны.       — Аластор тебя найдёт, — прорычал Вокс, слова дрожали от ярости. — И когда найдёт — убьёт.       Тварь разразилась смехом — звонким, восхищённым, словно он рассказал ей прелестную шутку.       — О, но он уже здесь.       По её сигналу рой двинулся.       Словно стая идеально выдрессированных собак, костяно-белые демоны разом расступились, тела скользнули в стороны с жуткой отработанной точностью, движения были настолько синхронными, что воздух почти не шевельнулся. Из тёмной ниши, которую они образовали, Аластора вытолкнули вперёд, в открытое пространство между ними.       Он был раздет до нижнего белья. Обнажён так, что это не имело отношения к коже и всё — к беспомощности. Уши прижаты к голове, каждая линия тела натянута от ужаса, плечи ссутулены, словно он пытался сложиться в себя, и слишком много рук всё ещё зажимали ему рот, пальцы впивались в щёки, заставляя молчать.       Дыхание Вокса болезненно застряло в горле.       — Разве он не милый? — пропела тварь. — Когда он наконец присоединится к нам, он станет одной из моих самых ценных вещиц.       Она лениво махнула рукой — и рой тут же хлынул вперёд, множество трупно-холодных ладоней передавали Аластора ей, словно дар. Пальцы скользили по рукам, по талии, по бёдрам, задерживались слишком долго, сжимали слишком сильно, пока она снова не завладела им. Она притянула его ближе и начала медленно, собственнически гладить по голове, бледные пальцы расчёсывали волосы, словно успокаивая тревожное животное.       — Видишь ли, — продолжила она непринуждённо, — много лет назад я предложила Аластору сделку. Партнёрство. Он мог бы присоединиться к нам в вечности, на своих условиях. Но он отказался.       — Он не сотрудничает, сука, — выплюнул Вокс.       Она взглянула на него, не впечатлённая.       — Если ты так говоришь, — легко ответила она. — Но теперь он будет моим. Его тело. Его маленький разум. Всё — только моё.       Её рука скользнула под подбородок Аластора, заставляя поднять голову, пока она улыбалась сверху вниз, глаза блестели.       — Я найду тебе прекрасную новую кожу, мой маленький оленёнок.       Желудок Вокса яростно скрутило.       Ему хотелось блевать. Хотелось кричать. Хотелось разорвать её голыми руками за то, что посмела прикоснуться к Аластору, говорить с ним так, заявлять на него права, будто он уже потерян.       Вокс заставил себя думать.       Они были на последнем издыхании. Оставшейся силы могло хватить, чтобы шарахнуть одного демона, может, купить секунду хаоса, но не хватило бы пробиться через весь улей. Они были в ловушке — всё просто. Паника пыталась вползти — холодная, уродливая, — но он задавил её и вместо этого полез в память.       Хоть что-нибудь.       Он слышал о районе Каннибалов. О старых Оверлордах, которые гнили там, становясь легендами и вещами куда более страшными. Но не об этом. Не было ни шёпотков о злом двойнике Рози, ни полузабытых страшилок, которые могли бы их сейчас спасти.       Ему нужен был выход.       И тут пришла идея. Плохая. Хлипкая. Из тех планов, на которых обычно гибнут люди.       Но внимание твари слишком долго задерживалось на Аласторе, рука всё ещё собственнически в его волосах, голос густой от чего-то, что было не просто голодом. Похоть, возможно. Одержимость. Вокс знал этот взгляд. Он построил на нём целую империю.       Он сглотнул и подался в ложь.       — Новая кожа? — вдруг спросил Вокс.       Тварь повернула голову под нечеловеческим углом, кости тихо щёлкнули под бледной плотью, когда она посмотрела на него.       — Да?       — Зачем? — продолжил он, сохраняя тон небрежным, любопытным. — Разве не лучше оставить его таким, какой он есть — просто на поводке?       Голова Аластора резко дёрнулась к нему, глаза полны чистого недоумения и страха.       — Это куда более устрашающе, — гладко продолжил Вокс. — Тебе не нужна копия. Тебе нужен он.       Тварь задумчиво хмыкнула.       — Идея заманчивая.       — Да, — надавил Вокс, в голосе появилась горячность. — Держать этого наглого мальчишку в своей власти. Послушного. Осознающего. Испуганного. Но растворить его в своём маленьком ульевом разуме? — Он покачал головой. — Это не то, чего ты на самом деле хочешь.       Её глаза сузились.       — И кто ты такой, чтобы говорить мне, чего я хочу?       Вокс улыбнулся — резко, уродливо.       — Я Вокс, генеральный директор Вокс.тек, приятно познакомиться. И поверь — я точно знаю, о чём говорю».       Он шагнул ближе, несмотря на каждый инстинкт, который кричал не делать этого.       — Если он присоединится к твоему улью — ты потеряешь то, что делает его Аластором. Забирая душу, ты не хочешь, чтобы она разбавлялась. Ты хочешь что-то ярче. Блистательнее. Что-то, что знает — оно твоё.       Тварь молчала, но хватка на Аласторе усилилась.       — И тебе повезло, — тихо продолжил Вокс, — потому что у меня есть именно то, что тебе нужно.       Губы изогнулись.       — Как будто это не просто трюк, чтобы выбраться отсюда.       Вокс пожал плечами.       — Может и трюк. Но оглянись — мне терять нечего, поверь. Я бы не предлагал, если бы это не стоило твоего времени.       Он наклонил голову, не отрывая взгляда от её глаз.       — У меня есть гипноз, — сказал он. — Настоящая сила. Я могу сделать Аластора послушным тебе. Не навсегда — так что ты получишь его именно таким, какой он есть. Всё ещё острым. Всё ещё дерзким. Всё ещё тем самым раздражающим маленьким засранцем со всеми его особыми чертами, которые ты так жаждешь.       Аластор смотрел на него — ужас и предательство смешались на лице.       Вокс это проигнорировал.       — Разве это не гораздо соблазнительнее?       Тварь долго смотрела на него, голова наклонена, глаза блестели смесью веселья и подозрения, словно она наслаждалась возможностью предательства больше, чем боялась её. Потом улыбнулась — медленно, снисходительно — и чуть ослабила хватку на Аласторе, позволяя Воксу подойти ближе.       — Хорошо, — сказала она, голос сладкий и острый под этой сладостью. — Покажи.       Вокс проглотил желчь, подступающую к горлу. Глаза Аластора были широко распахнуты, стеклянные от страха, тело напряжено под множеством рук, всё ещё удерживающих его на месте, и Вокс ненавидел, как холод этих трупно-белых пальцев добирался до него даже на расстоянии. Он всё равно использовал свой гипнотический глаз.       Зрачки Аластора закружились.       Напряжение в плечах чуть ослабло, дыхание споткнулось, потом выровнялось в нечто более медленное, более тусклое, словно мир вокруг начал размываться по краям. Сработало. Не идеально, не глубоко, но достаточно. Достаточно, чтобы ухмылка твари расширилась от удовольствия.       — Интересно, — пробормотала она, подходя ближе, глаза блестели. — Но ты дрожишь, малыш. Ты слишком слаб, чтобы удерживать его так долго.       Вокс выдохнул дрожаще и кивнул, играя роль, позволяя усталости проявиться.       — Ты права, — признал он. — Я уже не такой сильный, как раньше. Если ты хочешь, чтобы это продержалось, если хочешь его по-настоящему… мне нужно чуть больше.       Её взгляд задержался на Аласторе — на том, как его глаза уже не совсем фокусируются, на лёгкой заминке в дыхании, — и какое бы вычисление ни происходило в её голове, оно закончилось снисхождением.       — Какая жадность, — поддразнила она. — Но ладно. Я хочу, чтобы всё было сделано качественно.       Она протянула руку и прижала два пальца к груди Вокса.       Сила хлынула в него, как оголённый провод.       Это была грязная, гнилая энергия — со вкусом тлена и старой крови, — заливающая вены так быстро, что зрение вспыхнуло белым. Дыхание вырвалось из лёгких, мышцы свело, боль паутиной расходилась по телу, а рой шипел и шевелился вокруг, чувствуя передачу, но не понимая её.       На долю секунды Вокс подумал, что это его убьёт.       А потом он улыбнулся.       Потому что проводка в стенах начала издавать пронзительный крик.       Света, которого не было, всё равно замигал, фантомное сияние прокатилось по деревянному шале, когда электричество ответило ему — сырое и голодное. Вокс не стал тратить ни мгновения. Он свернул силу внутрь, яростно и точно, и вогнал её прямо в себя и в Аластора, оседлав ток, как лезвие ножа.       Мир разорвался на части.       Раздался звук ломающихся костей и визжащего металла, ощущение, будто тебя разрывают на части и протаскивают через слишком узкое отверстие, — и потом они исчезли, вырванные сквозь проводку в ослепительной вспышке трескучего света и горелого озона.       Хижина осталось в темноте.       Тварь завизжала, ярость расколола её голос, когда она поняла, что произошло, рой рухнул в хаос, но уже слишком поздно.       А где-то далеко от Каннибальского города Вокс и Аластор тяжело рухнули на землю, переплетённые, дым поднимался от кожи, запах электричества и гнилых вишен всё ещё цеплялся к ним, пока отголоски того места наконец, милосердно, начали угасать.       Первое, что сделал Вокс — стянул с себя пальто и накинул его на плечи Аластора, закутал его, прежде чем у самого перестали дрожать руки. Ткань была тёплой, пахла дымом и озоном, и Аластор инстинктивно отпрянул, вздрогнул, словно ожидал, что прикосновение причинит боль.       — Прости, — быстро сказал Вокс, голос хриплый, вина царапала каждое слово. — Я не знал, что ещё делать.       — Ничего страшного, — ответил Аластор, улыбка привычно натянулась на губы, но не дошла до глаз.       Они оставались расфокусированными, далёкими, словно он всё ещё был где-то там, всё ещё ощущал руки, которых больше не было.       Вокс сглотнул и заставил себя продолжать говорить, боясь, что если замолчит — тишина заполнится всем, о чём они оба старались не думать.       — Ты же знаешь, я ничего из этого не имел в виду, — сказал он. — Ничего из того, что говорил там. Эта сделка, этот поводок — ничего из этого не было настоящим. Я бы никогда… — Голос сорвался. — То предложение, которое я делал тебе тогда — оно было совсем не таким.       Аластор тогда посмотрел на него — по-настоящему посмотрел — и на мгновение Воксу показалось, что он сейчас полностью развалится. Вместо этого Аластор медленно кивнул — движение маленькое, осторожное, словно слишком резкое могло его разрушить.       — Винсент, — тихо сказал он, — я знаю. Всё в порядке.       Слова были мягкими. Слишком мягкими. Словно одеяло, наброшенное на то, что всё ещё кровоточит.       Он сильнее закутался в пальто и сделал дрожащий вдох.       — Нам нужно вернуться в отель, — добавил Аластор, заземляясь в практичном, в настоящем. — Пока они нас снова не нашли.       Вокс кивнул, уже становясь между Аластором и темнотой, одна рука зависла около бока, там, где должен был быть пистолет.       — Да, — тихо сказал он. — Мы едем домой.

***

      Комната Аластора была тёмной и тихой так, как бывают тихими только гостиничные номера — отгороженные от остального Ада слишком толстыми стенами и дверью, которая обещает безопасность, но никогда до конца её не даёт. Он лежал на кровати полностью одетый, пальто Вокса аккуратно сложено на стуле напротив, словно молчаливый страж, уставившись в потолок, пока часы тянулись.       Каждый раз, когда он закрывал глаза, он снова их чувствовал.       Холодные руки.       Не просто холодные — трупно-холодные, такие, что не согревались, сколько бы ни касались, такие, что оставались даже после того, как исчезали. Он тёр руки, потом плечи, потом вдавливал ладони в матрас, словно пытаясь заякориться к чему-то твёрдому, к чему-то живому. Не помогало. Холод ощущался вросшим под кожу, ушедшим слишком глубоко, чтобы его вытряхнуть.       Аластор перевернулся на бок и заставил дыхание замедлиться, считал в уме, притворяясь, что это просто ещё одна плохая ночь, ещё одно воспоминание, требующее внимания. Говорил себе, что он в безопасности. Говорил себе, что Каннибальский город далеко. Говорил себе, что Вокс не оставил бы его одного, если бы опасность ещё оставалась.       В итоге победило изнеможение.       Сон навалился тяжело и внезапно.       Он снова оказался в хижине.       Музыка играла опять — искажённая, весёлая, доносилась отовсюду и ниоткуда. Он не мог пошевелиться. Тело казалось тяжёлым, затопленным, словно пол превратился в мокрую землю и медленно проглатывал его целиком. Запах гнилых вишен заполнял лёгкие — сладкий и густой, от которого задыхаешься.       — Маленький олененок.       Голос Жизель скользнул вдоль позвоночника.       Он попытался повернуться.       Она уже была там.       Лицо ближе, чем должно быть, глаза мягко светились в темноте, улыбка растянута широко и терпеливо. Рука потянулась, пальцы коснулись щеки — и холод ударил, как шок, хуже, чем раньше, сразу просачиваясь в череп.       — Ты же не думал, что это конец, правда? — прошептала она. — Ты всё ещё чувствуешь меня. Значит, я всё ещё держу тебя.       Руки поднялись из пола — белые, гладкие, мёртвые, — обхватили запястья, лодыжки, потянули вниз, пока он бился, паника рвалась из груди. Жизель засмеялась, восхищённо, и наклонилась так близко, что он почувствовал её дыхание.       — Я всё ещё здесь, снаружи, — прошептала она. — И однажды ты вернёшься.       Аластор проснулся резким вдохом, лёгкие горели, простыни скручены вокруг ног, словно пытались его удержать. Комната тёмная. Тихая. Безопасная.       Он медленно сел, сердце колотилось, дрожащей рукой вытер лицо. Кожа была липкой, ледяной, несмотря на тепло в комнате, и на ужасающую секунду ему показалось, что он всё ещё чувствует пальцы, вдавливающиеся в челюсть.       — Её здесь нет, — пробормотал он в пустоту. — Нет.       Он перекинул ноги через край кровати и встал, заставляя осанку выпрямиться, плечи расправиться, маска вставала на место по чистой привычке. Он мог с этим справиться. Он пережил и худшее. Всегда справлялся. Страх — это просто ещё одна вещь, которую нужно взять под контроль, проглотить, пока она не перестанет вылезать.       И всё же.       Комната казалась слишком большой. Слишком пустой.       Аластор поколебался лишь мгновение, прежде чем выйти в коридор, ступая бесшумно по ковру, пока не дошёл до нужной двери. Поднял руку, пальцы замерли, потом сжались в свободный кулак.       Он постучал в дверь Вокса.       — Ал? — нахмурился Вокс, открывая. — Что ты здесь делаешь?       — Ничего, — слишком быстро ответил Аластор, уже делая полшага назад. — Я пойду. Пока.       Вокс поймал движение мгновенно, рука метнулась, удерживая дверь, не давая закрыться.       — Нет, — сказал он теперь твёрже. — Ты постучал. Что тебе нужно?       Аластор замялся, глаза скользнули по коридору, будто ожидая, что там, за пределами зрения, кто-то стоит. Уши дёрнулись, потом прижались.       — Можно… можно мне поспать в твоей комнате?       Тишина растянулась между ними.       Вокс не ответил сразу.       — Да, — наконец сказал он, отступая в сторону. — Конечно. Заходи.       Аластор проскользнул мимо быстро, словно боялся, что приглашение исчезнет, если он не возьмёт его немедленно. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком.       — Никто не узнает, что произошло сегодня ночью, — сказал Аластор, голос низкий, хрупкий. — Договорились?       Вокс кивнул без колебаний.       — Конечно.       Только тогда он заметил, как дрожат плечи Аластора — мелкая дрожь, которую тот явно уже не осознавал. Вокс инстинктивно поднял руку, желая поддержать, заземлить, но остановился на полпути, пальцы сжались обратно в ладонь.       — Садись на кровать, — сказал он вместо этого.       Аластор послушался, усевшись на край матраса, выпрямив спину, руки беспомощно лежали на коленях. Он смотрел прямо перед собой, взгляд был рассеянным, дыхание поверхностный.       — Мне холодно, — прошептал он.       Вокс отвернулся лишь на то время, чтобы взять одеяло со стула. Он двигался медленно, намеренно, давая Аластору видеть, что он делает, дать время приготовиться, если нужно. Потом накинул одеяло на плечи, осторожно, чтобы не напугать, подоткнул ровно настолько, чтобы держалось.       — Ты в безопасности, — тихо сказал Вокс.       Аластор выдохнул дрожаще, пальцы вцепились в ткань, словно это была единственная твёрдая вещь, оставшаяся в мире.       — Нет, — сказал он, резкий вздрог пробежал по нему. — Нет. Пока она не умрёт.       Слово «умрёт» тяжело упало в комнату, просочилось в стены, в тишину, которая последовала.       Вокс остался где стоял — близко, но не касаясь, взгляд зафиксирован на двери, словно бросая вызов всему, что могло попытаться снова прийти за ним.       Аластор пытался дышать сквозь это.       Не получалось. Пальцы впивались в одеяло, когти прорывали ткань, словно он мог вырвать воспоминание силой. Грудь сжималась, дыхание приходило слишком быстро, слишком мелко, каждый вдох царапал, словно проходил через лёд.       — Они всё ещё здесь, — вдруг сказал он, голос поднялся, неровный. — Я чувствую их. Я не могу избавиться от холода, Вокс, они не останавливаются...       Руки метнулись к рукам, царапали, тёрли сильно, словно пытаясь стереть что-то невидимое. Уши прижались к голове, тело сжалось внутрь, потом резко распрямилось, будто он не мог решить — спрятаться или драться.       — Я не могу согреться, — рявкнул он, злость внезапно вспыхнула сквозь страх. — Я не могу... словно это под кожей. Я чувствую себя неправильным. Я чувствую... — Голос сломался по-настоящему, слова обрушились в хриплый, сдавленный звук. — Я чувствую, будто они что-то забрали, и я не знаю, куда оно делось.       Он рывком встал, прошёлся короткой, панической линией перед кроватью, одеяло соскользнуло с плеч и бесполезно упало на пол. Руки дрожали уже сильно, пальцы дёргались, словно больше ему не принадлежали.       — Не говори мне успокоиться, — сказал он заранее, даже не глядя на Вокса. — Не говори, что я в безопасности. Она сказала, что найдёт меня. Она сказала, что... — Он оборвал себя резким, сломанным смехом, который совсем не был смешным.       Дыхание сбилось, закрутилось, паника стала яростной в груди, и он с силой ударил кулаком по стене — рама задребезжала. Боль почти не ощущалась.       Вокс оказался рядом мгновенно.       Пока ещё не касаясь. Просто достаточно близко, чтобы Аластор почувствовал исходящее от него тепло — настоящее, безошибочное, излучающее, как живое существо. Тёплое. Человеческое. Не мёртвое.       — Аластор, — сказал Вокс низко и ровно, заземляя звучание имени в комнате. — Посмотри на меня.       Аластор попытался. Не смог. Попробовал снова — глаза дикие, расфокусированные, потом наконец зафиксировались на лице Вокса, как на единственном твёрдом предмете в мире.       — Они были холодные, — хрипло сказал он. — Такие холодные. Как лёд. Как быть заживо погребённым. Я не могу... я не могу вернуться туда. Не вернусь.       — Ты не вернёшься, — без колебаний ответил Вокс. — Ни сегодня. Никогда.       Слова должны были помочь больше, чем помогли. Вместо этого вся борьба разом вышла из Аластора, оставив его дрожащим и пустым. Он сложился в себя, руки обхватили собственные рёбра, плечи провалились, словно он пытался удержать себя вместе одной лишь силой. Он чувствовал себя маленьким, жалким, бесполезным. Он показал Воксу слишком много себя.       Долгое мгновение он ничего не говорил.       Открыл рот, закрыл снова, челюсть сжалась. Взгляд метнулся к Воксу и в сторону — стыд быстро и резко мелькнул на лице. Просить казалось опасным. Открытым. Почти хуже, чем кричать.       — …Можешь ты, — начал он, потом сглотнул тяжело, горло работало, словно слова физически застряли. — Я... я просто...       Он мотнул головой, дыхание сбилось, раздражение снова поднималось, потому что он даже сказать не мог.       Вокс не торопил.       Аластор попробовал снова, тише, едва слышно.       — Я не… я не хочу сейчас быть один. Можешь ты… обнять… меня.       Признание раскололо в нём что-то. Плечи затряслись, дыхание споткнулось, и он наконец снова посмотрел вверх, глаза умоляющие, несмотря на всё.       Вокс медленно и целенаправленно сокращал расстояние, давая Аластору все шансы вырваться. Когда тот этого не сделал, Вокс крепко и уверенно обнял его, прижав к своей груди.       Аластор замер на полсекунды.       А потом растаял.       Он вцепился в рубашку Вокса, пальцы впились, словно боялся, что тепло исчезнет, если не держаться достаточно крепко. Лоб прижался к плечу Вокса, дыхание дрожало, пока тепло просачивалось в него — настоящее, заземляющее, проникающее сквозь кожу и кости.       — Ты тёплый, — прошептал Аластор, голос ломался. — Ты не холодный, не такой, как они.       Вокс чуть сильнее сжал объятия — ровно настолько, чтобы чувствовалось, одна рука твёрдо на спине Аластора, другая удерживала, как якорь.       — Я держу тебя, — тихо сказал он. — Я здесь.       Они оставались так, пока дрожь не притупилась до чего-то управляемого, пока дыхание Аластора не выровнялось в медленные, измождённые вдохи. Вокс довёл его обратно к кровати, не разрывая контакта, сел первым и позволил Аластору прижаться к нему, всё ещё цепляющемуся, всё ещё нуждающемуся в подтверждении тепла.       Они легли вместе, не снимая обуви, свет остался выключенным, комната укутана тяжёлой тишиной. Аластор прижался ближе, голова на груди Вокса, одна рука всё ещё сжата в кулак на его рубашке, как спасательный трос.       Вокс не спал — одна рука обнимала Аластора, другая лежала защитно сбоку, прислушиваясь, как дыхание того замедляется, чувствуя, как сон наконец его забирает.       Аластор больше не просыпался.       А Вокс, со своей стороны, уже готовился к тому, что будет, когда Аластор проснётся утром — ясноглазый, яростный и очень желающий его смерти.       И всё же хотя бы одну ночь они позволили себе нечто опасно близкое к уязвимости. Не к доверию, никогда к нему.       Конечно, это имело цену. Она всегда есть. Цену, которую ни один из них не выбрал бы, будь у них дар предвидения, и которую оба будут делать вид, что она того стоила, когда наступит утро и расплата последует по пятам.