Время регистрации заезда и выезда

      Первым, что заметил Аластор, проснувшись, был запах. Запах, который можно было описать только как какой-то цитрусовый синий гель для душа три в одном, которым моются мальчишки-подростки. Он стоял густо в носу — раздражающий, интимный, неправильный.       Вторым он заметил, что его подушка мягко движется.       Аластор поднял голову — и паника расцвела в груди остро и немедленно. Вокс. Он — от одной мысли хотелось блевануть — попросил у него объятий. Как жалкое, слабое ничтожество. Рука сама поднялась, когти уже выпущены, готовы разорвать Воксу горло и покончить с этим. Закончить позор. Закончить ошибку.       Но потом Аластор действительно посмотрел на него.       Вокс всё ещё спал, тело расслабленное и беззащитное — так, как Аластор почти никогда не видел. Ни ухмылки, ни самодовольного изгиба губ, ни ярко горящего экрана. Просто… кто-то спящий. Дышащий.       Да, Аластор совершил ошибку. Унизительную. Но Вокс — возможно, впервые с момента их знакомства — ничего не сделал неправильно. Это осознание тяжело и неприятно осело в груди Аластора. Он смотрел на него долго — дольше, чем собирался, — пока желание убить не притупилось до чего-то гораздо более тихого и гораздо более опасного.       Медленно он вернул лицо туда, где оно было раньше, и придвинулся чуть ближе. Всего немного.       При всей злости и отвращении к себе Аластор был потрясён тем, что произошло с Жизель. Коридор. Присутствие. То, как страх вонзил в него зубы и отказывался отпускать. Он заслужил — всего один раз — кусочек жадного покоя. Он думал, что прикосновение к Воксу заставит кожу ползти, что будет ощущаться неправильно и навязчиво, но вместо этого это было похоже на детство — уютно уткнуться в мягкие руки, которые ничего от тебя не требуют.       Вокс спал уже давно. Аластор всё ещё мог это взять. Эту тишину. Это тепло. Даже если он ненавидел, что ему это нужно, ненавидел, что в нём есть часть, которая хочет заботы вместо власти.       Вокс же полностью погасил экран и притворился, что продолжает спать, полностью ожидая, что Аластор сейчас взорвётся и попытается его убить. Он лежал абсолютно неподвижно, дышал медленно и ровно.       А потом почувствовал, как Аластор снова устроился: голова вернулась на плечо, руки обхватили чуть крепче.       И Вокс не пошевелился.

***

      Аластор рывком сел, рыча, когти сжимались и разжимались, словно он ещё мог спасти достоинство чистой жестокостью.       — Даже не смей пошевелиться, — прошипел он. — Если ты хоть подумаешь вслух прокомментировать это, я вспорю тебя и повешу твои внутренности как декор.       Вокс медленно моргнул, просыпаясь, экран загорелся тусклым, приглушённым светом. Смятение сменилось чем-то опасно весёлым. Он не сразу пошевелился, просто смотрел на Аластора с той раздражающей спокойной уверенностью, которую надевал каждый раз, когда знал, что уже выиграл, даже не стараясь.       — О, пожалуйста, — сказал Вокс хриплым ото сна голосом. — Скажи, что ты не помнишь, как здесь оказался.       Аластор рассмеялся — резко и уродливо.       — Не волнуйся. Я прекрасно помню, как на короткое время потерял рассудок и позволил ходячему жалкому ничтожеству использовать меня как подушку. Не льсти себе.       Вокс наконец сел, потянулся, словно его только что не чуть не убили во сне.       — Брехня, — легко сказал он. — Ты вцепился в меня, будто я был последним тёплым объектом в Аду.       — Ты был удобным источником тепла. И всё. Ты мог быть обогревателем — я бы всё равно тебя использовал.       — Ага, — сухо отозвался Вокс. — Забавно, как обогреватели обычно не получают объятий крепче, когда шевелятся.       Губа Аластора скривилась.       — Ты бредишь. Ты один раз умолял меня о пощаде, а теперь проецируешь на меня свои странные проблемы с привязанностью.       Вокс откинулся на руки, изучая его — выражение лица на этот раз нечитаемое.       — Ты оскорбляешь как человек, которому стыдно, — сказал он. — И ругаешься, как тот, кто не спал рядом с другим человеком десятилетиями.       Аластор рванулся вперёд, оскалив зубы.       — Ещё одно слово — и я напомню тебе, почему люди меня боятся.       — Я в ужасе, — ровно сказал Вокс.       Аластор резко отвернулся.       — Наслаждайся своими иллюзиями, пока можешь, — пробормотал он. — Это последнее утешение, которое ты от меня получишь.       — Аластор, успокойся. Хоть раз в жизни перестань быть… таким. Ты обнял меня во сне. Это не трагедия. Я такое уже делал. С Валентино. С Вельветт тоже. Но с ней я был очень пьян и отключился на диване.       Аластор замер.       — Хорошо, — медленно и опасно сказал он. — Но ты спал с Валентино.       — Да, правда, — признал Вокс. — Но эти две вещи не связаны. Слушай, это было просто объятие. Оно ничего не значит. Не значит, что я хочу чего-то ещё.       — Почему ты говоришь так, будто мы в отношениях, — рявкнул Аластор.       — Ну, я подумал, что именно из-за этого ты психуешь.       — Нет.       — Ну, — настаивал Вокс, — из-за этого?       — Это не твоё чёртово дело, — слишком быстро ответил Аластор. Я показал слабость.       Вокс нахмурился.       — Ты только что сказал две разные вещи одновременно.       — Я ничего не говорил.       — Говорил, — ответил Вокс. — Ты сказал, что я проявил слабость.       — Я не...       Выражение лица Вокса потемнело.       — Это чёртова связь, — пробормотал он. — Мы теперь слышим мысли друг друга. Это будет ужасно.       И на этот раз Аластор не стал спорить.

***

      Аластор вылетел из комнаты Вокса, хлопнув дверью так, что рама задрожала, звук раскатился по коридору. Он не оглянулся. Отказался дать Воксу даже удовлетворение от паузы.       Он ненавидел это. Ненавидел Вокса. Больше всего ненавидел себя.       Коридор тянулся впереди — длинный и тусклый, ковёр глушил шаги. Через несколько секунд злость выгорела до чего-то более острого, нервного. Отель был слишком тихим. Не хорошая тишина, не обжитой гул места, которое дышит само по себе. Это была другая тишина. Та, что напоминала коридоры квартир в сороковых — спёртый воздух и стены, которые помнили крики.       Аластор остановился.       Медленно вдохнул, заставил дыхание выровняться. Жизель здесь нет. Её последователей здесь нет. Связь не кричит, свет не мигает, и ничего белого и ухмыляющегося не ждёт в конце коридора. Это отель. Нейтральная территория. Цивилизованная, якобы.       Возьми себя в руки.       Он выпрямился, позвоночник напряжён от гордости. Он не какой-то дёргающийся комок нервов, распадающийся от теней. Он убийца. Охотник. Он пережил Ад, он пугало, которого боятся. Чувствовать беспокойство после встречи с демоном, которого он уже однажды убил, — это не слабость. Это инстинкт.       Он размял плечи и направился к вестибюлю.       Тогда он услышал. Влажный звук. Мясо о мясо. Резкий шлепок, за которым последовал ленивый смешок.       Аластор замер.       Рука сжалась, когти впились в ладони рефлекторно, знакомая боль заземлила.       — О, я тебя напугал, красный ублюдок?       Адам вышел из вестибюля сбоку, будто ждал там всё время, крылья подёргивались, ухмылка широкая и уродливая. Освещение падало на лицо неправильно, отбрасывая тени, от которых улыбка казалась вырезанной.       Сердце Аластора сильно ударило, потом выровнялось, когда он заставил лицо стать бесстрастным.       — Единственное, что меня пугает, — холодно сказал он, — это тот кошмарный выбор одежды, который ты навязал миру.       Адам фыркнул.       — Большие слова для сучки, которую я почти убил дважды.       Аластор тонко улыбнулся.       — Но не убил.       Люцифер вздохнул, уже уставший, стоя в нескольких футах позади с Воксом у стойки регистрации.       — Адам, — вмешался Люцифер, потирая виски. — Аластор. Можете оба успокоиться.       — Расслабься, — весело сказал Адам, подходя ближе. — Я просто тусуюсь со своим маленьким дружком.       Он закинул руку Аластору на плечи.       Реакция была мгновенной и яростной. Аластор издал пронзительный взрыв радиопомех — резкий, с сильной обратной связью, звук вырвался раньше, чем он успел остановить. Когти вонзились в предплечье Адама достаточно сильно, чтобы выступила кровь.       Адам отшатнулся на полшага, больше удивлённый, чем раненый.       — Иисус...       — Убери от меня свои лапы нахуй, — прорычал Аластор, голос искажённый, зубы оскалены. Пульс ревел в ушах, зрение сузилось, контакт всё ещё горел на нервах, как остаточное жжение.       Люцифер шагнул вперёд резко.       — Хватит.       Адам фыркнул, встряхивая руку.       — Чувствительный оленёнок.       Дыхание Аластора было слишком быстрым. Он ненавидел, что они это видят. Ненавидел, что Вокс смотрит на него вот так — с беспокойством, смешанным с чем-то более опасным.       — Ещё раз прикоснёшься, — сказал Аластор, голос опустился до низкого, смертельного гула, — и я заставлю тебя пожалеть о каждом воскрешении, которое ты когда-либо пережил.       — Ух ты, — сказал Адам, медленно хлопая в ладоши. — Видел, Люси? Твой персонал обидчивый. Нельзя даже пошутить, чтобы кто-то не заорал, как сломанный радиоприёмник.       Люцифер ущипнул себя за переносицу.       — Адам. Прекрати.       — Ну и? — отозвался Адам. — Я прикасаюсь ко многим вещам. Они обычно остаются целыми.       Аластор не двигался. Когти всё ещё были выпущены, слегка дрожали, радиогул под кожей затихал, но не исчез.       — Это не Райский сад, — резко сказал Люцифер. — Ты не можешь делать всё, что захочешь, только потому, что тебе так хочется.       Адам расхохотался — громко и уродливо.       — О, как я люблю, когда ты это говоришь. Ты всегда произносишь это так, будто это что-то значит.       — Это значит, — прорычал Люцифер. — Я прошу тебя уйти.       Адам вместо этого шагнул ближе, вторгаясь в пространство, крылья слегка распахнулись — ровно настолько, чтобы быть раздражающим.       — Ты просишь, — подчеркнул он. — Мило, детка. Раньше ты приказывал.       — Не испытывай меня.       — А почему нет? — Адам развёл руками. — Что ты сделаешь? Посадишь под домашний арест? Отберёшь игрушки? — Он многозначительно глянул на Аластора, ухмылка заострилась. — Снова натравишь на меня своего маленького оленёнка?       Улыбка Аластора стала жёстче. Он промолчал.       — Знаешь, — продолжал Адам, явно наслаждаясь, — для этого чертовски уродливого места, которое притворяется, что все здесь посвящено искуплению и счастью, в этом отеле полно людей, которые ненавидят веселиться.       — Дело не в этом, — процедил Люцифер сквозь зубы.       Адам отмахнулся.       — Расслабься. Я просто говорю — если у вас проблемы, это не моя вина. Я вполне доволен собой.       Он выпятил грудь, ухмылка стала детской, победной.       — Ну серьёзно, — сказал он, ткнув большим пальцем в себя. — У меня огромный член. Это само по себе должно что-то значить.       В вестибюле воцарилась тишина, словно мертвый груз.       Аластор уставился прямо перед собой, уши прижаты, лицо вырезано из камня. Люцифер поперхнулся от отвращения. Вокс вообще не отреагировал. Ни улыбки. Ни комментария. Только та плоская, оценивающая неподвижность, от которой людям становится не по себе, когда уже поздно.       — Ты уверен? — спросил Вокс, глядя в телефон.       — У меня самый большой член. Я — оригинальный хуй, — заявил Адам, надуваясь, будто эта фраза одна должна была заслужить аплодисменты.       — Тогда покажи, — ответил Вокс.       — Что?       — Покажи это.       — Фу, чувак. Я не гей.       Вокс наконец посмотрел на Адама — медленно и без впечатления.       — Значит, он не такой уж и большой.       Аластор и Люцифер, со своей стороны, наблюдали за этим разговором в полном, ничем не стесняемом замешательстве, словно два человека, которые зашли не в ту комнату и теперь слишком вежливы — или слишком устали — чтобы уйти.       — Да, — рявкнул Адам, пытаясь сохранить достоинство. — Спроси у дам.       Вокс наклонил голову.       — У какой именно дамы?       Адам выругался под нос, а потом, в момент катастрофического принятия решения, потянулся к ремню.       Аластор и Люцифер мгновенно отвернулись, отвращение отпечаталось на лицах. Вокс, к несчастью, нет. Он смотрел пустым, бесстрастным взглядом, словно скучающий искусствовед, попавший не на ту выставку.       Через секунду он вздохнул.       — У Валентино больше.       Адам выпрямился, будто его только что лично вызвал на бой Бог, что в его голове было избыточно.       — О. Валентино. Да. Конечно. Я его отлично знаю, — сказал он, голос поднялся на октаву. — Большой парень. Огромный. Все так говорят.       — Ммм, — протянул Вокс, уже снова листая. — И всё равно его член больше твоего.       — Повтори ещё раз.       — Повторил.       Люцифер моргнул.       — Почему это происходит в моем холле?       Адам скрестил руки.       — Ты думаешь, что ты такой крутой, потому что оскорбляешь людей и у тебя уродский экран вместо лица?       — И всё же вот ты здесь — раздеваешься на публике ради подтверждения.       — Я не раздевался.       — Ты расстегнул ширинку, — мягко вставил Аластор. — Это считается.       Адам развернулся к нему.       — Никто тебя не спрашивал, радио-отброс.       Повисла пауза. Заряженная. Такая, что намекает на порчу имущества.       Люцифер резко хлопнул в ладоши.       — Хорошо. Хватит. Адам, надень штаны. Вокс, перестань дразнить медведя.       Ухмылка Вокса стала шире.       — Он не медведь. Он какая-то уродливая птица.       Адам взъерошился, позвоночник напрягся, будто его лично оскорбили самой концепцией неуважения.       — Пошёл ты нахуй, сука. Я — первый человек.       — Так страшно, — протянул Вокс, не глядя на него. — Разве тебя не убила горничная?       Глаз Адама дёрнулся.       — Ладно, Адам, — быстро вмешался Люцифер, уже потирая висок. — Почему бы тебе не пойти за мной, а? — Его улыбка была натянутой — той, что предназначена заканчивать разговоры до того, как они превратятся в преступления. — Давай… переместимся.       — Да, конечно, — сказал Адам, закатывая глаза и поворачиваясь. — Я и так больше не хочу видеть этот грёбаный планшет Samsung.       Люцифер увёл Адама чёрт знает куда, шаги затихли в коридоре, прежде чем кто-то из них успел сказать что-то непростительное.       Вокс расхохотался, как только они ушли — резко и с восторгом, звук слишком громко отразился в пустом пространстве.       Аластор не засмеялся.       Он смотрел на свой коготь, медленно сжимая и разжимая его, наблюдая, как свет играет на лезвии. Вокс заметил.       Смех постепенно затих, всего на долю. Но ни один из них ничего не сказал.       Аластор не сразу поднял взгляд. Он продолжал смотреть на коготь, будто тот его лично обидел, сжал руку в кулак и опустил.       Тишина растянулась — густая и неправильная.       — …Ты всё ещё можешь переночевать в моей комнате сегодня, — сказал Вокс спустя какое-то время, тон небрежный так, будто это абсолютно не было небрежным. Словно предлагал диван, зарядку или что-то, не связанное с эмоциями. — Если хочешь.       Аластор напрягся.       Нет. Немедленное, инстинктивное, яростное нет. Первая мысль — лицо Жизель в конце коридора, та неподвижность, тот понимающий взгляд, то, как воздух вокруг неё ощущался неправильно, будто мир затаил дыхание, чтобы посмотреть, как он умрёт. Вторая мысль — если он скажет «да», Вокс узнает. Увидит. Запишет и сохранит навсегда.       — Я не буду спать с тобой, — слишком быстро рявкнул Аластор. — Выкинь эту идею из головы.       Вокс приподнял бровь.       — Я не говорил, что сплю с кем-то. — мягко ответил он. — Я говорил, что сплю допоздна.       Аластор ненавидел, что от предложения в груди стало тесно не только от страха, ненавидел, что часть его сразу, предательски представила это. Тишина. Тепло. То, как Вокс держал его, не делая из этого чёртову трагедию. Больше всего ненавидел, что это ощущалось… приятно. Неправильно приятно. Как дверь, которую он запер годы назад, сдвинулась под давлением.       — Я сказал нет, — повторил Аластор уже холоднее. — Мне не нужна твоя благотворительность, и мне не нужно, чтобы ты парил надо мной, потому что думаешь, будто я слабый, как ты.       Вокс изучал его секунду дольше, чем следовало. Не самодовольно. Не дразняще. Просто… смотрел.       Потом пожал плечами — легко, будто момент не лёг между ними криво.       — Ладно. Как знаешь.       — Итак, — сказал Вокс, резко меняя передачу, голос чуть поднялся, сигнализируя отступление. — Ты видел лицо Адама, когда я упомянул горничную, или был слишком занят фантазиями о потрошении?       Аластор фыркнул вопреки себе — резко и без юмора.       — Я думал, какой орган взять первым.       — Он был таким придурком. Буквально, — сказал Вокс, смеясь. — Нам нужно от него избавиться.       Аластор хмыкнул, рассеянно.       — Как думаешь, мы получим ангельскую силу, если засунуть его в твой посох?       — Не знаю, — автоматически ответил Аластор, слова вылетели по привычке, а не по размышлению.       Вокс махнул рукой, уже уносясь в другую тему.       — В любом случае, я почти уверен, что ты предпочёл бы его зажарить. Он жирный. Получился бы отличный рождественский индюк. — Он ухмыльнулся, довольный собой, и пустился в восторженный, глубоко тревожный монолог о приправах, времени запекания и о том, что Адам, скорее всего, лучше всего пойдёт с цитрусом и слишком большим количеством масла.       Аластор почти ничего из этого не слышал.       Он смотрел на Вокса.       После всего, что произошло в последнее время — Жизель, пьянка, то, как совместная работа тихо превратилась в нечто постоянное — Вокс ощущался слишком близко, даже через комнату. Он говорил руками, плечи расслаблены, ухмылка острая. На секунду Аластор увидел его моложе, угловатее, грубее — словно старая фотография проступила сквозь настоящее.       И что-то в Аласторе дёрнулось.       Сильно.       Челюсть напряглась. Зубы заныли.       Импульс ударил низко и неправильно, пополз по горлу, осел за ртом давлением, которое не знало, куда деться. Он наклонился вперёд, не осознавая, пальцы сжались на микрофоне. Первая осмысленная мысль была далёкой и встревоженной, почти академической.       Это что-то новенькое.       Он представил, как кусает его.       Не яростно. Даже не для того, чтобы сделать больно. Просто зубы на коже. Достаточно, чтобы почувствовать его, оставить след, чтобы ощущение перестало кричать внутри груди. Картина заставила желудок сложиться пополам.       Аластор внутренне отпрянул, пульс взлетел.       Нет. Нет, нет, нет.       Это ненормально. Это не он. Он ел людей раньше, да, но это другое. Это не голод, не аппетит, не жестокость. Это было сфокусировано. Лично. Неправильно так, что у него не было категории. Разум метался в поисках объяснений и приземлился на худшем, цепляясь с мрачной благодарностью.       Он болен.       Какое-то заражение, возможно. Каннибальское гниение. Отсроченная реакция на близость. Вирус. Проклятие. Что-то, что Вокс передал ему за время совместного пребывания, упаси бог. Он слышал о демонах, которые сходили с ума подобным образом, теряя грань между потреблением и фиксацией.       Аластор сглотнул, горло пересохло, хватка усилилась, пока трость тихо не скрипнула.       Вокс всё ещё говорил, смеялся, блаженно не подозревая, что Аластор внутри составляет медицинский отчёт о собственном психическом разложении. Аластор заставил взгляд уйти в сторону, дышал осторожно, пытаясь подавить импульс, как симптом, который можно уморить голодом.

***

      Аластор был у раковины, рукава закатаны, яростно соскребал присохшее яйцо с тарелки с куда большим остервенением, чем требовалось, когда Вокс, видимо, решил, что именно сейчас идеальный момент поэкспериментировать со связью.       — Итак, — небрежно начал Вокс, опираясь на стойку так, будто его сейчас не проткнут вилкой, — о чём я сейчас думаю?       — Вокс, в последний чёртов раз — я не знаю, — ответил Аластор, не поднимая глаз. — Но, судя по статистике, это, вероятно, акулы.       — Не угадал, — сказал Вокс. — И нам нужно разобраться с этой штукой. Я не могу, чтобы ты был у меня в голове.       Как будто тебе это не нравится.       Вокс дёрнулся.       — Эй, — резко огрызнулся он, — мне не нравится, что у тебя есть доступ ко всем моим мыслям, придурок.       Улыбка Аластора стала жёстче. Он тёр сильнее, фарфор тихо взвизгнул под пальцами.       — Ох, это было в твоей голове, — сладко сказал он. — Видишь? Ты не хочешь, чтобы я слышал все твои маленькие жалобы.       Он не сказал вслух, что когда Вокс заговорил, что-то ещё промелькнуло внутри него. Не мысль. Не звук. Физическое притяжение — внезапное и уродливое, словно голод проснулся без разрешения. Зубы заныли. Не метафорически. По-настоящему заныли — давление вдоль челюсти заставило сжать зубы так сильно, что стало больно. Низко и неправильно. Укусить. Укусить. Укусить.       Аластор замер, губка зависла над тарелкой.       Затылок Вокса был прямо перед ним. Голый. Тёплый. Он мог представить — ярко, непроизвольно — как кожа подаётся, как зубы впиваются, как приходит резкое облегчение.       Что за херня?       — Ладно, — резко и слишком громко сказал Аластор. Он выпрямился, заставляя руки оставаться занятыми. — Хорошо. Я поиграю в твою дурацкую игру. — Он повернулся ровно настолько, чтобы бросить на Вокса злой взгляд. — О чём я сейчас думаю.       — Ммм, — протянул Вокс, уже самодовольно. — Не знаю, но ты только что выругался.       Аластор вернулся к тарелкам, нарочно громко скребя, словно лязг керамики и воды мог заглушить Вокса, если постараться достаточно сильно. Он сосредоточился на обыденном. Мыло. Жар. Жжение на костяшках. Долгое мгновение — ничего. Ни случайных мыслей, просачивающихся сквозь связь. Ни полуоформленных образов. Ни радиошума под кожей. Только раковина, запах мыла и раздражающий скрип губки по фарфору.       Аластор нахмурился.       — Ну? — подтолкнул Вокс сзади. — Что-нибудь есть?       Аластор чуть наклонил голову, пробуя. Он потянулся внутрь так же, как тянулся к силе, как прислушивался к эху Ада, отзывающемуся в ответ.       Ничего не ответило.       — Нет, — наконец сказал Аластор, раздражение просочилось в голос. — Ты… пустой.       Вокс напрягся.       — Это невозможно.       — Возможно, — ровно ответил Аластор. — Поздравляю. Либо ты научился мысленно затыкаться, либо связь меня ненавидит.       — Попробуй ещё раз, — сказал Вокс уже тише. — Намеренно.       Аластор вздохнул, как человек, которого заставляют делать нечто глубоко недостойное. Закрыл глаза на полсекунды, руки всё ещё в мыльной воде, и толкнул. Не сильно. Осторожно, контролируемо, сдержанно.       Ничего.       Кроме того, что импульс укусить вспыхнул резче, злее. Во рту наполнилось слюной. Пальцы сжались на фарфоре так, будто он мог его расколоть.       Он открыл глаза, злобно уставившись на тарелку, словно она его лично предала.       — Там ничего нет, — сказал он. — Ни мыслей. Ни эмоциональных протечек. Как стучать по стене.       — Это… странно, — пробормотал Вокс.       Аластор с силой поставил тарелку в сушилку.       — О, не делай такое обиженное лицо, — сказал он. — Я уверен, твои мысли по-прежнему невыносимы. Просто я их не слышу.       Вокс фыркнул смехом, который не совсем удался.       — Значит, у тебя радиотишина, а я получаю в ответ твои случайные оскорбительные мысли в мой адрес?       Тебе это нравится, — рефлексивно подумал Аластор.       Вокс застонал.       — Видишь? Вот это я и имел в виду.       Аластор замер.       Медленно повернул голову.       — Я этого не говорил.       — Я услышал. Чётко и ясно.       Аластор уставился на него, что-то горячее и острое скрутилось под рёбрами. Он развернулся полностью, вода капала с рук на пол. Заставил челюсть расслабиться, зубы разжаться, словно боялся, что случится, если не сделает этого.       — Давай проясним, — осторожно сказал Аластор. — Я тебя не слышу. Но ты меня слышишь. Это не связь. Это чёртова проблема.       Они пробовали снова и снова, пока время не перестало что-либо значить, пока связь не превратилась в фоновый шум собственного отсутствия. Ничего не сдвинулось. Ничего не вспыхнуло. Вокс заскучал, Аластор разозлился, и в итоге они разошлись так же, как всегда расходились, когда проблема отказывалась кровоточить по команде.

***

      Аластор не заметил, когда это началось.       Он стоял у барной стойки, один локоть лениво закинут на стойку, стакан джина потел в ладони. Бутылка была неплохая — приношение постояльца, цитрусовая, резкая, кусачая, из тех напитков, что заставляют забыть, что ты технически бессмертен и всё равно вымотан. Хаск стоял за стойкой с видом человека, которого смерть лично записала на двойную смену.       Аластор был на середине фразы — жаловался на что-то мелкое и жестокое, — когда зрение дёрнулось.       Не моргание. Не размытие.       Резкий скачок.       На полсекунды бар исчез.       Он увидел стойку регистрации — с неправильного ракурса, чуть наклонённого вниз, слишком интимного, будто он стоял внутри чужого черепа. Вокс был там, осанка идеальная, руки сложены, улыбка отполированная и профессиональная. Гость что-то говорил. Аластор не слышал слов, но видел, как Вокс кивнул, увидел вспышку раздражения за стеклом экрана, увидел точный мысленный расчёт, сколько времени понадобится, чтобы закончить разговор без скандала.       А потом под это скользнуло что-то ещё.       Мысль — но не звук. Образ.       Аластор у стойки.       Джин в руке. То, как пальцы обхватывают стакан. Лёгкая складка между бровями, о которой он даже не подозревал. Взгляд Вокса задержался на этом на полсекунды дольше, тёплый, сосредоточенный и навязчивый так, как Аластор не давал согласия.       Бар вернулся на место.       Хаск всё ещё говорил. Стакан всё ещё был в руке Аластора. Музыка не пропустила ни ноты.       Пальцы Аластора сжались так, что стакан скрипнул.       Он не дышал. Не шевелился. Разум метался, пытаясь классифицировать случившееся, ища знакомые рамки, чтобы засунуть это туда, и не находя ни одной. Он не слышал Вокса. Не было голоса, эха, эмоционального кровотечения, как проявлялась связь раньше.       Он видел его.       Видел через него.       — Ты в порядке, босс? — спросил бармен, прищурившись. — У тебя вид, будто кто-то, только что наступил на твою могилу.       Аластор сглотнул, горло внезапно пересохло несмотря на алкоголь.       — Нормально, — автоматически ответил он, голос гладкий по привычке. — Просто… отвлёкся.       Хаск кивнул с видом человека, который давно научился не задавать вопросы при этом слове.

***

      Быть в комнате для терапии — не самое худшее в жизни. Может, быть в такой же комнате в тюремном психиатрическом центре для особо опасных преступников было бы хуже. Автор читал достаточно судебных документов, достаточно исков, чтобы знать: те места — меньше пространства для исцеления и больше украшенных нарушений прав человека. Не совсем отпуск.       Но это было не то.       Это была комната для терапии в отеле. Нейтральные цвета, мягкий свет, мебель, которая кричала: мы очень стараемся не травмировать тебя. Дешёвая версия безопасности. По крайней мере, меньше нарушений Хартии прав.       И всё равно Вокс вёл себя так, будто его готовили к казни.       Он развалился в кресле, ноги раскинуты, глаз приглушён до обиженного взгляда, руки скрещены так плотно, будто он физически удерживал себя от того, чтобы сбежать. Каждый вздох был преувеличенным. Каждый взгляд на дверь задерживался на полсекунды дольше нужного.       Чарли сидела напротив, руки сложены на коленях, поза открытая. Она недавно узнала, что Аластор не был таким холодным, каким притворялся. Что там было что-то. Достаточно, чтобы ранить. Достаточно, чтобы двое из них были одержимы друг другом.       Поэтому она решила — мягко, осторожно — потыкать в рану.       — Хорошо, — сказала Чарли, голос лёгкий, терапевтический. — Давай попробуем гипотетически пример.       — Я ненавижу гипотетические ситуации.       — Знаю, — доброжелательно ответила она. — Но сделай мне одолжение.       Она помедлила всего секунду.       — Что бы ты сделал, если бы Аластор сказал тебе тогда — когда вы были… просто знакомыми — что он тебя любит?       Вокс ответил мгновенно.       — Я бы покончил с собой.       Чарли замерла. Комната стала очень тихой.       — …Вокс, — медленно и осторожно сказала она, — это не...       — Нет, это именно так, — перебил он, подавшись вперёд, под кожей вибрировало возбуждение. — Это честный ответ. Ты спросила, что бы я сделал, а не что звучит хорошо в брошюре.       Экран мигнул, эмоции просочились вопреки его воле.       — Если бы он сказал это тогда, это значило бы, что всё было напрасно. Годы. Одержимость. Чёртовы догадки. Я бы понял, что уничтожил себя из-за того, что у меня уже было.       Чарли сглотнула.       — Ты не думаешь, что это могло бы… помочь?       Вокс рассмеялся — резко и уродливо.       — Помочь? — Он покачал головой. — Нет. Это бы не помогло.       Он снова откинулся, уставившись в потолок.       — По крайней мере, после отказа я мог притвориться, что борюсь за что-то. А если он тоже меня любит? Тогда мне придётся признать, что это я всё испортил безвозвратно.       Тишина снова опустилась, на этот раз тяжелее.       Чарли сделала пометку в планшете, выражение лица напряжённое, но сострадательное.       — Спасибо, что был честен, — тихо сказала она.       Вокс не ответил.       — Ты говоришь об этом так, будто это законченная история, — сказала она. — Будто то, что произошло тогда, запечатано. Неприкасаемо.       Вокс фыркнул.       — Потому что так и есть.       — Разве? — Чарли наклонила голову. — Ты очень уверен в том, что бы ты почувствовал. Что бы сделал. Но ты описываешь это с позиции человека, у которого не было всей информации.       — Не начинай.       — Что не начинать?       — То, что ты намекаешь на какой-то секретный третий вариант, который волшебным образом всё исправит. — Его нога дёргалась — резко, беспорядочно. — Его не было. Никогда не бывает.       Чарли кивнула, будто соглашаясь.       — Хорошо. Но тогда позволь спросить ещё кое-что. — Она перевернула страницу в планшете, хотя Вокс подозревал, что ей это не нужно. — Как ты думаешь, был ли Аластор тогда эмоционально способен это сказать? И теперь, когда вы снова рядом, думаешь ли ты, что он изменился? Думаешь ли ты, что изменился сам?       Вокс открыл рот, потом остановился. Откинулся назад, руки снова скрестились — защитный рефлекс.       — Нет. Он… он не был способен ни на что, кроме бегства и притворства, что ему всё равно.       Чарли тихо хмыкнула.       — Значит, если человек не способен выразить что-то… это значит, что этого не было?       Вокс снова рассмеялся, но на этот раз без злости.       — Ты реально тянешь.       — Может быть, — сказала она. — А может, я готовлю тебя к тому, чтобы ты не сделал чего-то, о чём пожалеешь, если такое всё-таки случится — даже если ты думаешь, что никогда не случится.       Это ударило сильнее, чем она хотела. Он отвернулся.       — Ты строишь фантазию, — сказал он. — И мне не нравится быть в ней актёром.       Чарли встретила его взгляд спокойно.       — Я ничего не строю. Я просто прошу тебя держать это в голове. Вы двое снова создаёте связь, и я почти уверена, что ты не хочешь, чтобы она закончилась так же.       — Ты просишь меня поверить, что я разрушил свою жизнь из-за недопонимания.       — Я прошу тебя рассмотреть, — ответила Чарли, — что, возможно, ни один из вас не был злодеем. Просто испуганными.       — Это жестоко, — тихо сказал он.       — Разве? — спросила Чарли. — Или это просто… неудобно?       Нога Вокса перестала дёргаться. Впервые с тех пор, как он вошёл, он выглядел не злым, а уставшим.       — …Почему ты мне это говоришь? — спросил он, подозрение снова просочилось в голос. — Ты обычно не ловишь рыбу так.       — Потому что, — осторожно ответила она, — то, как ты говоришь, звучит так, будто ты всё ещё наказываешь версию себя, которой, возможно, больше не существует.       — И что, — медленно сказал он, — ты вместо этого намекаешь?       Чарли закрыла планшет.       — Я намекаю, — сказала она мягко, но твёрдо, — что тебе, возможно, стоит подготовиться к тому, что твоя уверенность была ошибочной.       Слово «ошибочной» отозвалось уродливо и резко.       Грудь Вокса сжалась. Не паника. Пока нет. Что-то хуже. Что-то вроде того, как земля уходит из-под ног.       Он слабо фыркнул.       — Вы, терапевты, обожаете это слово. Возможность.       Чарли одарила его легкой, грустной улыбкой.       — Да, — сказала она. — Потому что именно с неё обычно начинается изменение.       Вокс не ответил.       Но впервые с тех пор, как сел, он не смотрел на дверь.

***

      В это время Аластор взял телефон в вестюбеле. После Жизель, после коридора и того, как его терпение истончилось до нитки, он позвонил Рози.       Бывшая Оверлордша была где-то в своём районе, гниющем, и ей нужно было знать. Рози удивилась, когда взяла трубку, но не встревожилась. Если уж на то пошло, она звучала довольной. Будто этот звонок только что улучшил её вечер. Сказала, что придёт.       К тому времени, как Аластор вернулся в свою комнату, она уже была там — развалилась в кресле, шляпа безупречна, потягивала чай из одной из его чашек с уверенностью человека, считающего это помещение пристройкой к своей территории.       — Аластор, дорогой, — сказала она, не поднимая глаз. — Ты выглядишь ужасно. Садись.       Он сел.       Сначала трость. Гордость на месте. Темперамент едва сдержан.       Рози подвинула ему чашку. Он поймал её не глядя, обхватил пальцами фарфор так, будто мог раздавить, если захочет. Они пили в молчании. Не нежном. Не осторожном. В том, что приходит от взаимопонимания и впечатляющего общего счёта трупов.       Потом заговорил Аластор.       — Жизель вернулась.       Рози хмыкнула.       — О.       — Я её убью, — продолжил он, голос ровный и злобный. — Уже пытался. Мне не хватило сил.       Рози наконец посмотрела на него.       — Это, должно быть, ужасно раздражает.       — Раздражает, — ровно сказал Аластор. — Я не люблю незавершённую работу.       Она поставила чашку, задумавшись.       — Это не мне решать, тыковка. Ты же знаешь. Но я буду следить за ней. — Улыбка заострилась. — Если она расслабится — дам знать.       — Это всё, что мне нужно, — ответил Аластор.       Он уставился в чай на секунду.       — И если наткнёшься на пистолет, — добавил он с ноткой раздражения, — он мой. Хочу вернуть.       Рози тихо рассмеялась.       — Всё ещё привязан к грубым инструментам?       — У меня нет силы, — сказал Аластор. — Металл понятен.       Она подняла чашку в знак согласия.       — Практично, как всегда.       — Да.       Рози приподняла бровь над краем чашки.       — Есть ещё что-то?       Аластор не смотрел на неё.       — Я полагаю, — сказал он осторожно, словно каждое слово могло взорваться при неправильном обращении, — что у меня развивается болезнь, связанная с каннибализмом. Возможно, что-то от Жизель.       Рози замерла на полглотка. Улыбка расширилась.       — О?       Аластор уставился в чай, будто тот мог признаться.       — Это… специфично. Селективно. И крайне неудобно.       Рози поставила чашку с преувеличенной осторожностью.       — Рассказывай.       Он резко и сдержанно вздохнул.       — Я постоянно хочу укусить Вокса.       Рози расхохоталась.       Не вежливо. Не сдержанно. Ярко, радостно, от души — смех отскакивал от стен, как аплодисменты.       Аластор вздрогнул.       — Это не смешно.       — О, это уморительно, — поправила она, промокая уголок рта салфеткой. — Продолжай.       Он нахмурился.       — Это не голод. Я проверил. Я поел раньше. Хорошо поел.       — Молодец, — тепло сказала Рози.       — И это не насилие, — продолжил он, раздражение просочилось в голос. — Я не хочу причинить ему боль. Я даже не хочу его убить — и это уже должно быть первым намёком, что что-то очень не так.       Рози хмыкнула, глаза блестели.       — Это больше похоже на… — Он запнулся, улыбка напряглась. — Импульс. Зубы. Близость. Желание наклониться. Я подумал, возможно, подхватил какое-то остаточное безумие. Вирус. Проклятие. Возможно, переданное через длительный контакт с последователями Жизель.       Плечи Рози затряслись.       — Ты говоришь мне, — сказала она сквозь смех, — что хочешь укусить Вокса, и твой мозг сразу решил: ага, болезнь?       Аластор взъерошился.       — Это не лишено логики.       — Это очень в твоём стиле, — ласково сказала она.       Он прищурился.       — Рози.       Она махнула рукой, всё ещё улыбаясь слишком широко.       — О, дорогой. Это бесценно.       — Я пришёл не для того, чтобы меня высмеивали, — рявкнул он. — Я пришёл потому, что во мне что-то сломалось, и я хочу знать, нужно ли это вырезать.       Рози наклонилась вперёд, подбородок на ладонях, глаза горели злорадным весельем.       — Аластор. Милый. У тебя нет каннибальской болезни.       — Тогда почему я хочу его укусить? — потребовал он.       Она наклонила голову.       — Потому что ты хочешь прикоснуться к нему ртом.       — Это одно и то же, — ровно сказал он.       Рози снова расхохоталась.       — О, нет, — сказала она. — Нет, нет, нет. Даже близко нет.       Аластор сильнее сжал чашку.       — Объясни.       Она изучала его долго, как кошка размышляет, будет ли забавно или очень забавно сбросить что-то со стола.       Потом улыбнулась — медленно, понимающе, жестоко.       — Не буду.       Глаз Аластора дёрнулся.       — Рози.       — Аластор, — сладко сказала она, — если я объясню, ты впадешь в ступор. Ты будешь все отрицать. Ты будешь доводить это до абсурда, а потом попытаешься зарезать Вокса.       Он открыл рот, чтобы возразить.       — И это, — продолжила она, неопределённо махнув на него, — гораздо интереснее.       Он уставился на неё, искренне преданный.       — Ты наслаждаешься этим.       — О, безусловно.       Он откинулся назад, отвращение скрутило его.       — Ты должна мне помочь.       — Я тебе помогаю, — сказала она, поднимая чашку. — Я позволяю тебе посидеть с этим.       — Я не позволяю эмоциям влиять на меня.       — Ну, — весело сказала Рози, — начни. Или не начинай. В любом случае, ты не болен.       Аластор замолчал.       Чай парил между ними.       Спустя долгое мгновение улыбка Рози смягчилась — совсем чуть-чуть.       — Ладно, я присмотрю за Жизель. Могу даже позвать тебя поесть её останки.       — Ценю, — ответил он, — но не думаю, что она заслуживает стать едой.       Они продолжили пить чай, переходя на мелкие сплетни — те, что заполняют пространство, не задавая вопросов. Когда Рози уже собралась уходить, она остановилась и весело крикнула через плечо:       — Обязательно позвони, если желание усилится. Если начнёшь хотеть его обнимать вместо того, чтобы укусить, я устрою вечеринку.

***

      Аластор не спал с того часа, который никто в здравом уме не должен признавать, двигался по кухне с резкой, эффективной раздражённостью человека, который очень старается не думать. Яйца треснули чисто. Бекон шипел на сковороде. Кофе варился тёмный и агрессивный. Он был на полпути к сервировке, когда концентрация разлетелась без предупреждения.       Не от звука.       От образов.       Внезапная, навязчивая вспышка: мужчина в дорогом чёрном костюме опирается на мраморный стол, челюсть острая, как стеклорез, рукава закатаны ровно настолько, чтобы показать вены. Приглушённый свет. Итальянская кожа. Эстетика крика денег и проблем с мамой.       Аластор замер, лопатка зависла в воздухе.       — Какого хера...       Ещё один образ врезался в разум. Женщина с глянцевыми волосами и широко распахнутыми, испуганными глазами прижата к стене. Мужчина навис ближе. Слова появились парящими, чрезмерно стилизованными курсивом, как в плохом трейлере.       Он владел городом. А теперь… он владел ею.       Коготь Аластора сжался на лопатке так, что она погнулась.       В другом конце отеля Вокс сидел за стойкой регистрации, ноги закинуты, телефон лениво в одной руке. Экран телефона слабо отражался на его лице, пока он листал, выражение балансировало между скукой и активным презрением.       Ниффти настояла.       — Тебе понравится! — прощебетала она раньше, всовывая ему телефон. — Это история о страшном мафиози, который влюбляется, но не по-настоящему!       Вокс не любил ни одно из этих слов, но ему было скучно, вестибюль пустовал, а любопытство было роковой ошибкой.       Ещё один образ ударил Аластора.       Сексуальная сцена. Или то, что автор явно считал сексуальной сценой.       Мужчина в костюме прижал женщину к кровати, которая выглядела так, будто на ней никогда в жизни не спали. Рука на её горле. Её внутренний монолог практически кричал неоновыми буквами.       Я боялась. Но моё тело меня предало.       Аластор издал звук где-то между рычанием и рвотным позывом.       — Да ладно, — пробормотал Вокс вслух за стойкой, листая быстрее. — Так анатомия не работает. И если вывернуть её так, она не будет стонать — сначала дать ей успокоительное.       Аластор с силой швырнул тарелку на стойку.       Следующий образ был хуже. Каким-то образом хуже.       Мужчина прорычал что-то собственническое и бессмысленное. Проза приблизилась с ужасающей искренностью.       Его длина...       — Это дико нереалистично, — задумчиво пробормотал Вокс. — Но я восхищаюсь уверенностью.       Аластор отшатнулся от стойки, будто его физически ударили.       — Что это, — прорычал Аластор пустой кухне, потирая виски. — Какого хера это происходит?       Ещё один навязчивый визуал расцвёл. Вокс представлял переписанную сцену — чисто из вредности. Та же самая завязка, но теперь с внутренним комментарием, парящим над ней, словно заметки режиссёра. — Это будет больно. — Эта поза непрактична. — Если он ещё раз зарычит — я это выключу.       Аластор почувствовал, как у него дернулся глаз.       — Ох, — прошипел Аластор, когда дошло. — Ох, ты абсолютный кусок...       Он вылетел из кухни, фартук наполовину завязан, всё ещё сжимая погнутую лопатку как оружие.       На стойке регистрации Вокс поднял глаза как раз вовремя, чтобы увидеть Аластора, дрожащего от едва сдерживаемой ярости.       — Ты читаешь порнографию? — потребовал Аластор.       Вокс моргнул.       — Во-первых, грубо. Во-вторых, нет. Это хейтерский рид.       — Меня насилуют видениями богатого идиота, лапающего женщину, пока метафоры умирают с криком, — рявкнул Аластор. — Выключи это.       Вокс нахмурился, потом глаза слегка расширились, когда он сложил два и два. Он посмотрел на телефон, потом на Аластора, губы дрогнули.       — О, — медленно сказал он. — Ты получаешь картинки.       — Да, — проскрежетал Аластор. — Меня насильно кормят кинематографическим мусором против моей воли.       — Ух ты. Это уморительно, — засмеялся Вокс.       — Если ты сейчас же не...       — Погоди, — перебил Вокс, снова листая. — Я просто хочу посмотреть, насколько плохо станет.       Секунду спустя вопль Аластора чисто разнёсся по вестибюлю, как раз когда очередной курсивный рык выжегся в его мозгу.       — ВОКС...       Вокс рассмеялся, наконец опустив телефон и оценив убийственное выражение Аластора.       — Ладно, ладно, — сказал он, махнув рукой. — Я остановлюсь. К слову, сцены секса ужасны, мафиозный сюжет не имеет смысла, и если бы кто-то так себя вел в реальной жизни, я бы сам его убил.       Аластор уставился на него.       — …Это Ниффти тебе порекомендовала, — ровно сказал Аластор.       — Ага.       — Я возвращаюсь на кухню. Если увижу ещё один кожаный диван или услышу ещё один вымышленный рык, я совершу настоящее преступление.       Вокс сладко улыбнулся, пока Аластор разворачивался, чтобы уйти.       — О, расслабься, — крикнул он вслед. — По крайней мере это не был омегаверс.       Аластор замер на полушаге.       — …Что?       Вокс благоразумно промолчал.       В основном, потому что это заняло три часа. После окончания его небольшого митинга, целых три мучительных часа, пока Валентино и Вельветт перебивали друг друга, объясняя, что нет, это не настоящая вещь, и да, люди всё равно об этом пишут. Были скриншоты. Отрывки, прочитанные вслух с чрезмерным энтузиазмом. Валентино настаивал на жестах руками. Вельветт в какой-то момент вытащила график, который ничем не помог.       — Ох... и Вокс, — сказал Аластор уже на полпути к двери. — Прежде чем я уйду. Я нашёл нашу следующую жертву. Лёгкое убийство.       — Хорошо. Поедем завтра.       Аластор помедлил. Ровно настолько, чтобы Вокс заметил.       — Прежде чем это сделать, — продолжил Аластор, — мне нужна ваша помощь с нашим новым гостем.       Вокс вздохнул.       — Если это про комнату 639, клянусь Богом...       — Адам, — сказал Аластор.       Вокс моргнул.       — Ах. Он.       — Да.       Уголок рта Вокса изогнулся во что-то острое.       — Хорошо. Каков план?       Аластор развернулся полностью, микрофон один раз стукнул по полу. Выражение лица было спокойным, контролируемым — таким, каким становилось, когда он уже решил, что кто-то будет страдать.