Время регистрации заезда и выезда

      Желание чего-то, чего тебе не положено хотеть, — это проблема. Сначала это пугает, немного унижает, но со временем начинает казаться… управляемым. По крайней мере, так убеждал себя Адам, глядя на своего заклятого врага, бывшего коллегу и известного вора жён.       Адам не был геем. Геи — для слабаков, а Адам не слабак. Адам был топом, альфа-самцом, первым человеком и, соответственно, первым хуем по умолчанию. Исторический оригинальный братан. Родился бы он в наше время — звали бы его Чад или Кевин, и у него было бы как минимум три кепки задом наперёд, причём без тени иронии.       В общем. То, что Люцифер иногда казался ему милым, ничего не значило. Лют он тоже иногда считал горячей. Это просто глаза работали нормально. Оценка. Биология. Полностью гетеро-наука.       Зато это объясняло, почему каждый раз, когда Люцифер оказывался в комнате, Адам ощущал почти духовное, непреодолимое желание доказать своё превосходство.       Чистая мужская энергия. Доминирование. Альфа утверждает альфу. Нормальное поведение.       Проведя слишком много времени в одиночестве в своей паршивой квартире, Адам решил проверить, чем занимаются Люцифер и его раздражающая маленькая принцесса-дочь. Раю нужно было знать. И, может быть — может быть — это наконец станет тем, что вернёт его наверх.       Пока что? Результаты неясны.       Именно так Адам оказался в отеле, только что приглашённым на ужин, который Люцифер якобы организовал, чтобы «приветствовать» его. Ужин со всеми. Персонал, жильцы, всякие уроды.       Адам воспринял это как вызов.       Если Люцифер хочет ужин — Адам устроит шоу. Он так напряжёт свою мужественность, что комната накренится. Он напомнит всем, кто здесь первый человек.       Никто не переальфачит Адама.       Особенно не Люцифер грёбаный Морнингстар.       Адам не сел.       Все остальные сели. Люцифер во главе стола, Чарли рядом с ним, остальные расселись в разных степенях напряжения и смирения. Адам остался стоять, руки скрещены, грудь выпячена, будто он собирался вызвать на дуэль мебель.       — Вот оно, значит, — громко, грубо и без извинений сказал Адам. — Лучший званый ужин Ада. Вау. Прямо продали эстетику падшего с небес.       Люцифер моргнул.       — Ты можешь… сесть, — предложил он, неуверенно махнув в сторону стула, будто сомневался, работают ли стулья рядом с Адамом.       Адам фыркнул и плюхнулся на стул с преувеличенным развалом, ноги широко расставлены, локти сразу вторглись в несколько личных пространств.       — Расслабься. Мне удобно. Всегда удобно.       Подали еду. Аккуратно разложенную, элегантную, агрессивно изысканную.       Адам потыкал вилкой, потом закинул в рот огромный кусок.       — Чёрт, это на самом деле неплохо. Конечно, не так хорошо, как то, чем меня кормили из чужих тел, но что поделать, стандарты меняются.       За столом наступила мёртвая тишина.       Чарли очень пристально уставилась в свою тарелку. Кто-то издал звук, будто пересматривал всю свою загробную жизнь.       Люцифер нахмурился, переваривая.       — Я… извини, чем кормили?       Адам ухмыльнулся.       — Ты слышал. Я имею в виду, когда ты такого телосложения, как я... — он хлопнул себя по груди, — ...люди становятся креативными. Кровати ломаются. Столы трещат. Целые грёбаные репутации рушатся.       Брови Люцифера сдвинулись.       — Я… не понимаю, почему это имеет значение?       — О, я как раз подхожу к сути, — сказал Адам, помахивая вилкой. — Суть в том, что я был не просто первым человеком. Я был эталоном. Выносливость, уверенность, техника. Я трахал так хорошо, что люди потом молились об этом.       Люцифер замер, бокал на полпути ко рту.       — …Они что?       Адам откинулся назад, стул угрожающе скрипнул.       — Ага. Поклонение. Обожание. Всё по полной. Думаешь, легенды берутся из ниоткуда? Нет. Они берутся из знания, что ты делаешь всё идеально и никогда не извиняешься.       Люцифер уставился на него, явно испытывая эмоциональное потрясение.       — Это… не из-за этого возникали религии.       Адам пожал плечами.       — Согласен не согласиться.       Люцифер открыл рот, закрыл, попробовал снова.       — Ты пытаешься… запугать меня?       Адам расхохотался.       — Что? Нет. Боже, нет. С чего мне вообще заботиться, что ты думаешь?       Люцифер медленно кивнул, словно успокаивал очень громкое животное.       — Правильно. Конечно.       Адам всё равно наклонился вперёд, глаза острые.       — Я просто говорю: некоторые из нас остались горячими. Актуальными. Желанными. Не прячутся за троном и жалким костюмчиком.       Люцифер посмотрел на свой костюм, потом обратно.       — …Мне нравится мой костюм.       — Конечно нравится, — сказал Адам. — Я просто устроен по-другому.       Люцифер наклонил голову, теперь искренне озадаченный.       — Адам, — осторожно сказал он, — ты… пытаешься произвести на меня впечатление?       Вопрос попал не туда.       Адам слишком быстро фыркнул.       — Блять, нет.       Люцифер снова кивнул.       — Хорошо.       Адам ткнул в еду.       — Я просто не понимаю, почему все ведут себя так, будто я проблема. Я уверен в себе. Знаю, что хорош в постели. Это не высокомерие, это факты.       — Я… вижу. Ну, — сказал Люцифер после паузы, — спасибо, что… поделился.       Адам ухмыльнулся.       — В любое время.       И каким-то чудом, невероятно, он продолжал говорить.       Вэгги сидела в кресле как натянутая струна, челюсть сжата так сильно, что казалось — сейчас зуб треснет. Она явно взвешивала социальные последствия, если вонзит в него копьё, против личного удовольствия от этого. Адам, блаженно не замечая или полностью вживаясь в роль, продолжал нестись вперёд, снова и снова возвращаясь к любимой теме: себе. Его уверенность была не заработанной, а агрессивно заявленной, каждое предложение громче, грубее и самодовольнее предыдущего, словно один только громкий голос мог превратить чушь в факт.       Энджел Даст, в свою очередь, смотрел с полным вниманием, локоть на столе, подбородок в ладони, время от времени вставляя комментарии — от насмешливых до тревожно впечатлённых. Хаск справа от него вообще не слушал. Он методично допивал вино с новым рвением.       Пока все остальные были заняты тем, как Адам выставляет себя полным идиотом, никто не заметил странную, тихую вещь, происходившую прямо у них на глазах.       Аластор и Вокс сидели бок о бок, плечи почти касались, на лицах одинаковая маленькая, понимающая улыбка. Они ели молча, невозмутимо, синхронно так, что это казалось намеренным. Слишком намеренным.       Хаск проглотил ещё глоток вина и налил себе снова. Если эти двое снова стали друзьями — или, как любил выражаться Аластор, близкими знакомыми — это означало проблемы. Может, не постоянные. Может, только временные. Достаточно долго, чтобы Адам достал всех и ушёл.       Но даже немного — это уже больше, чем достаточно.       Вокс первым предпринял попытку.       Не сильно. В самый раз.       Он откинулся на спинку стула, вилка тихо звякнула о тарелку, глаза полуприкрыты — будто ему скучно, а не интересно. Потом небрежно, словно комментируя погоду, сказал:       — Знаешь, Адам, это даже впечатляет. Никогда не видел, чтобы кто-то так долго говорил о сексе и при этом звучал так, будто пытается что-то компенсировать.       Стол затих.       Адам мгновенно развернулся к нему. Попался. Предсказуемо.       — Что ты, блядь, только что сказал?       Вокс улыбнулся медленно, лениво — той улыбкой, которая существует исключительно чтобы бесить людей.       — Ничего такого. Просто заметил закономерность. Всё это битьё себя в грудь, всё это «я трахаю то, я трахаю сё». Как будто ты пытаешься кого-то убедить. Или себя.       Аластор тем временем оставался спокоен. Это была его роль. Он опёрся локтем о стол, подбородок в ладони, смотрел на Адама с лёгким любопытством. Не осуждением. Не вызовом. Просто интересом.       — Вокс плохо подбирает слова, — мягко сказал Аластор. — Он имеет в виду, что ты кажешься… увлечённым. Люцифером, я имею в виду.       Люцифер моргнул.       — В... ком?       Адам чуть не подавился.       — Да пошли вы нахуй. Я не увлечён им. Он выдохшийся падший ангел с дурацким костюмом и ещё более странной дочкой.       Вокс наклонил голову.       — Вот об этом я и говорю. Нельзя так много говорить о людях, на которых тебе наплевать.       Энджел издал тихое оооо. Глаз Вэгги дёрнулся.       Аластор медленно кивнул, словно Адам только что доказал то, что ещё не было сказано вслух.       — Ты часто его упоминаешь. Его внешность, его присутствие, то, как он держится. Замечаешь детали.       — Это не замечание, — огрызнулся Адам. — Это наблюдательное доминирование. Я оцениваю угрозы.       — Это оно и есть? — спросил Вокс. — Потому что, это звучит скорее как одержимость. Ты пялишься на него с тех пор, как сел. Даже наклонился вперёд, когда он засмеялся раньше.       Люцифер покраснел, неловко теребя салфетку.       — Я... правда?       Адам хлопнул ладонью по столу.       — Меня, блять, ни разу к нему не тянет!       Аластор никак не отреагировал на вспышку. Он лишь слабо и терпеливо улыбнулся.       — Никто и не говорил этого.       Вот оно. Пауза. Оговорка.       Ухмылка Вокса стала острее.       — Да, чувак. Никто не говорил. Хотя для твоего мозга это странное место.       Лицо Адама стало красным, потом темнее.       — Вы двое пытаетесь меня развести.       — Может, — весело сказал Вокс. — А может, ты правда очень хочешь трахнуть Люцифера.       — Я не хочу с ним трахаться, — рявкнул Адам. — Я просто... — Он осёкся, зубы скрипнули.       Вокс чуть наклонился ближе, голос теперь ниже, мягче — так, что это казалось неправильным.       — Тебе не обязательно хотеть его. Считать кого-то привлекательным — не моральная ошибка. Даже ты можешь думать, что кто-то горяч, и это ничего не значит.       Люцифер уставился на Адама, полностью потерянный.       — Адам, я правда не...       Адам ткнул в него пальцем.       — Ты. Заткнись.       Затем, громче, защищаясь, разворачиваясь, он сказал:       — Он просто... раздражающе красивый, ясно? Эти дурацкие волосы, эта самодовольная мордашка. Это ничего не значит. Не значит, что я что-то сделаю. Я не гей. Я трахаю женщин. Постоянно.       Аластор поднял бокал.       — Но ты считаешь его привлекательным.       Тишина.       — Пошёл ты нахуй.       Улыбка Аластора расширилась, довольная и острая.       — Мы не сказали. Это сказал ты.       Никто за столом не понял, что только что произошло. Для них это выглядело как очередное поражение Адама в споре, который он сам начал.       Аластор и Вокс обменялись взглядом. Коротким. Ярким. Победным.

***

      Вельветт работала над новой линейкой, когда решила, что ей нужна ежедневная доза Ви-Тока: большой палец листал видео с механической точностью человека, который выдрессировал свои дофаминовые рецепторы как сторожевых псов. Мелисса полулежала рядом на диване, рука Вельветт небрежно запуталась в её волосах, пальцы расчёсывали их собственнически и рассеянно, пока коробки с суши лежали открытыми на журнальном столике как жертвы.       — Посмотри на это, — сказала Вельветт, уже смеясь, прежде чем видео загрузилось. Она наклонила телефон, чтобы Мелисса видела. — Эта сучка пыталась призвать высшего демона и получила енота, который ей лицо разорвал.       Мелисса фыркнула.       — Это буквально ты, когда у тебя Wi-Fi отрубается.       Вельветт ухмыльнулась, листая дальше, свежий маникюр щёлкал по экрану. Обзоры луков. Кричащие истерики. Кто-то рыдал в прямом эфире над проклятой PR-коробкой. Вкусно. Она как раз собиралась дважды тапнуть, когда телефон завибрировал — входящий звонок.       Неизвестный номер. Определитель номера не работает.       Вельветт уставилась на экран, потом тихо фыркнула. В Аду был только один демон, который отказывался писать сообщения, который запоминал номера, будто всё ещё семидесятые, и который точно позвонит ей из отеля вместо любого современного мессенджера.       Она ответила без колебаний.       — Аластор. Что случилось, детка?       На том конце шум. Голоса. Звяканье столовых приборов. Что-то громкое и раздражающее на фоне.       — Вельветт, дорогая, ты занята? — спросил Аластор.       Губы Вельветт изогнулись в улыбке.       — Я всегда занята. Ты не звонил, чтобы спросить.       Он выдохнул — не напряжённо, а… довольный. Рассчитывающий.       — Я предлагаю написать историю.       Это привлекло её внимание. Она выпрямилась, оттолкнувшись от спинки.       — О?       Мелисса беззвучно спросила: кто это? Вельветт подняла палец.       — Мне нужно, чтобы ты была в отеле, — продолжил Аластор. — Сегодня вечером, если возможно. С камерой наготове.       — В чём подвох? — спросила Вельветт. — Потому что я не слезаю с дивана, если это не стоит того.       Пауза. Потом сквозь трубку донёсся очень громкий, очень самодовольный мужской голос, хвастающийся чем-то, что абсолютно не нужно было озвучивать.       Ухмылка Вельветт стала дикой.       — …Это, блядь, Адам? — спросила она.       — Да, — гладко ответил Аластор. — Он говорит уже двадцать минут.       — О себе, — угадала она.       — Исключительно.       Она рассмеялась — резко и с удовольствием.       — Ты хочешь, чтобы я его сняла?       — Я хочу, чтобы ты его задокументировала, — поправил Аластор. — Без фильтров. Без осознания. В идеале — признающегося в том, в чём не должен.       Вельветт спустила ноги с дивана.       — О, это контент премиум-класса.       — Он очень старается произвести впечатление на Люцифера, — добавил Аластор, небрежно повернув нож.       Её глаза загорелись, будто включили переключатель.       — Ох, блять, боже мой.       — Я подумал, тебе понравится этот нюанс.       Нюанс — одно слово для этого. Публичное унижение, сексуальное выпендрёживание, неразрешённое влечение и социально неловкий Король Ада, сидящий там и выглядящий всё более растерянным? Это был целый сериал.       Вельветт уже хватала куртку.       — Ни слова больше. Возьму три батареи и широкоугольный объектив.       — Отлично, — сказал Аластор. — Только… не вмешивайся. Пусть говорит.       — О, я не буду, — промурлыкала она. — Такие мужчины сами себя вешают, если дать им достаточно верёвки.       Она повесила трубку, повернулась к Мелиссе и быстро чмокнула её в щёку.       — Пока, красотка. Экстренная ситуация с контентом.       Мелисса ухмыльнулась.       — Расскажешь всё, когда вернёшься?       — Конечно.       Некоторые демоны называли её поверхностной. Они забывали, что она хоронит тела в алгоритмах.

***

      Вэгги была сыта Адамом по горло в ту секунду, когда этот тупой мелкий ублюдок ступил в отель. Желание вежливо проводить его обратно через парадную дверь — с копьём в сердце — возникло мгновенно и искренне. Этот мудак уже достаточно испортил ей жизнь. Ей не нужен был он, расхаживающий по лобби, как самоуверенная опухоль.       Чарли это тоже не понравилось. Не совсем. Мысль о том, что Адам останется больше пяти минут, заставляла её заметно напрягаться, но она продолжала пытаться видеть в этом хорошее — потому что это была Чарли. Она верила в людей. В шансы. В чудеса.       Вэгги любила её за это доброе сердце.       В случае с Адамом она жалела об этом.       Поэтому, когда она заметила Вельветт, бездельничающую в вестибюле с телефоном в руке и явно разговаривающую с Аластором — и, несомненно, обсуждающую Адама, — она не вмешалась. Обычно она вмешалась бы. Обычно Аластор и Вельветт были в её личном списке проблем.       Но Адам стоял выше.       — Что вы двое здесь делаете? — ровно спросила Вэгги спустя какое-то время.       Аластор повернулся к ней, весь в зубах и приятной злобе.       — Вагата, дорогая, — гладко сказал он, — Вельветт здесь, чтобы найти новую тему для нашей передачи.       Вельветт даже не подняла глаз от телефона. Она слегка поерзала на диване, щурясь на экран, как режиссер, недовольный кадром.       — Думаешь, можно сдвинуть диван? — рассеянно сказала она. — Он портит ракурс.       Вэгги уставилась на неё.       Наглость. Нервы. Критика мебели в её собственном отеле.       Где-то на фоне Адам всё ещё говорил — слишком громко, слишком гордо, слишком живо. Вэгги выдохнула через нос.       Вельветт наконец подняла взгляд, обвела лобби глазами с отстранённой жестокостью человека, оценивающего провальный запуск бренда.       — Без обид, — сказала она, сразу ясно давая понять, что имеет в виду все обиды, — но это место выглядит так, будто брошюра по терапии трахнула мотель.       Вэгги сильнее сжала копьё.       — Оно гостеприимно.       — Ага, — ответила Вельветт. — То же самое происходит и в кабинете стоматолога, прямо перед тем, как сверлить череп.       Аластор тихо хмыкнул.       Вельветт перекинула ногу на ногу.       — И планировка? Ужасная. Слишком открытая. Такие мужчины, как он... — она бросила взгляд на Адама, не называя имени, — процветают в пространствах, где могут слышать себя.       — …Ты тоже это заметила.       — Ой, да ладно, — фыркнула Вельветт. — Такие мужчины могут оказаться в сенсорной депривационной капсуле и всё равно найдут способ доминировать в разговоре.       Адам громко расхохотался над тем, что никто не сказал.       Вэгги снова выдохнула через нос, не успев себя остановить.       — Он не затыкается с тех пор, как пришёл.       Губы Вельветт чуть изогнулись.       — Потому что он думает, что шум равен значимости.       Вэгги посмотрела на неё, удивившись вопреки себе.       Вельветт встретила её взгляд — острый, насмешливый и злой так, что это казалось… знакомым.       — Каждый такой парень, — продолжила Вельветт, понизив голос, — уверен, что мир — сцена, построенная исключительно для его члена. Они не слушают. Не учатся. И срываются в истерику в ту секунду, когда ты перестаёшь реагировать.       Вэгги хмыкнула без веселья.       — Он всё время называет себя «первым человеком». Как будто это нужно повторять.       — О, трагедия, — сухо сказала Велветт. — Представь себе, достичь пика карьеры так рано.       Это вызвало настоящую реакцию у Вэгги — короткий, резкий смех, который она не собиралась выпускать.       Вельветт заметила. Её ухмылка стала острее.       — Слушай, — сказала Вэгги, возвращая себе контроль, — я тебя не люблю. Не доверяю. И мне правда не нравится, что вы с Аластором задумали.       — Честно, — легко ответила Вельветт. — Я тебя тоже не люблю.       Пауза.       — Но, — добавила Вельветт, снова бросив взгляд на Адама, который теперь флексил перед никем, — я презираю таких мужчин ещё больше.       Вэгги проследила за её взглядом.       — Громкий, — сказала Вэгги.       — Самоуверенный, — добавила Вельветт.       — Думает, что древность делает его впечатляющим.       — Думает, что посредственность делает его богом.       Они постояли так секунду, объединённые общей ненавистью.       Вэгги выпрямилась.       — Если вы снимаете его...       — О, ещё как, — сладко сказала Вельветт, поднимая телефон. — Он уже сказал достаточно, чтобы отменить себя в шести кругах.       Губы Вэгги сжались в тонкую улыбку.       И где-то через лобби Адам начал говорить громче — совершенно не подозревая, что впервые с момента прибытия две женщины, ненавидевшие почти всех, нашли то, что ненавидели вместе.       — Итак, Вэгги, — гладко вмешался Аластор, — почему бы нам не доверить работу профессионалу?       Прежде чем она успела возразить, он уже двинулся, трость стукнула раз, когда он вошёл в её пространство и начал вежливо, но невыносимо подталкивать её вбок. Не касаясь — ровно настолько, чтобы быть навязчивым, властным, невозможным для игнорирования.       — Эй... — рявкнула Вэгги, упираясь пятками. — Я ещё не закончила...       — Закончила, — любезно ответил Аластор, направляя её с грацией человека, который толкал гораздо более опасных существ в гораздо худшие места. — Вельветт нужна чистая среда. Меньше ударов ножом. Меньше помех.       — Клянусь Богом, если ты хоть пальцем меня тронешь...       Лифт звякнул.       Улыбка Аластора стала шире.       И с одним последним, решительным толчком Вэгги оказалась внутри.       Под ее яростным взглядом двери захлопнулись.       Аластор смотрел, как цифры поднимаются вверх, невозмутимо.       Позади него Вельветт расхохоталась.       — Чёрт возьми, — сказала она. — Ты часто так делаешь или это специально для меня?       — Только с теми, кто путает агрессию со стратегией, — ответил Аластор, поворачиваясь обратно к лобби. — Она остынет. Или нет. В любом случае — она вне кадра.       — Тебя потом зарежут.       — О, без сомнения, — сказал Аластор. — Но не сейчас.       Вельветт уже переставляла себя, регулируя угол телефона, взгляд скользнул к Адаму, как хищник проверяет освещение перед убийством.       — Ладно, — сказала она, теперь полностью в деле. — Давай покончим с этим, пока он опять не начал говорить про свой член.       Словно по вызову, голос Адама прогремел из другого конца вестибюля.       — …и я просто говорю, что когда у тебя такое телосложение, как у меня, люди это замечают...       Аластор сложил руки на микрофоне, поза расслабленная, глаза блестят.

***

      Для Люцифера это, чудом, выдалась тихая ночь.       После глубоко проклятого ужина голос Адама всё ещё звенел в голове как постоянная мигрень, которую нельзя отмолить, он отступил в безопасность своей комнаты с усталым достоинством человека, пережившего малую войну и проигравшего по техническим причинам. Сбросил пиджак, пнул ботинки в угол, о котором потом пожалеет, и растянул крылья, пока боль не осела в привычной древней ломоте, всегда следовавшей за слишком большим общением.       Он рухнул на диван и потянулся за пультом.       Сериал «Лорд Утка» уже стоял в очереди — потому что конечно стоял. Аристократические утки. Придворные интриги. Изысканные перьевые предательства с безупречными акцентами. Графиня Маллардо уже в середине монолога, деликатно планируя отравить мужа хлебными крошками, пропитанными мышьяком, притворяясь, что оплакивает состояние пруда. Это было изысканно. Утончённо. Комфортное телевидение.       Люцифер почувствовал, как плечи наконец опустились.       — …Наконец-то, — пробормотал он, погружаясь глубже в подушки.       Титры едва закончились, как экран дёрнулся.       Люцифер нахмурился, большой палец завис над пультом.       — Что..?       Изображение резко переключилось на красный.       «СРОЧНЫЕ НОВОСТИ» орало через экран агрессивными мигающими шрифтами, которые ощущались как личное нападение.       Лицо Кэти Киллджой заполнило кадр, улыбка — с особым удовольствием человека, нашедшего свежую рану и решившего покопаться. Тренч нависал рядом, вибрируя от еле сдерживаемого восторга, ухмылка острая, как оружие.       Люцифер резко сел.       — …Нет.       Кэти наклонилась к камере, голос сладкий и жестокий.       — Добрый вечер, Ад. Мы прерываем вашу регулярную программу, чтобы показать вам очень специальный репортаж.       Тренч фыркнул, потом расхохотался в голос.       — И ооо, это очень пикантно.       Люцифер уставился на экран, пока ужас медленно расцветал низко и жарко в животе, ползя вверх с целью.       — Пожалуйста, только не обо мне, — пробормотал он. — Пожалуйста, только не обо мне.       Экран переключился.       Монтаж.       Адам.       Адам смеётся в лобби, замедленный ровно настолько, чтобы выглядеть тёплым, почти нежным, будто монтажёр лично держал его за руку и шептал слова поддержки. Адам сверлит Люцифера взглядом, замороженный кадр с зумом, ярко-розовые сердечки яростно налеплены поверх изображения, как реконструкция места преступления. Адам говорит: — Когда ты такой, как я, люди это замечают, — сразу переключается на Люцифера, трущего виски за ужином, угол выбран так, чтобы это выглядело смущённо, без дыхания, растерянно.       Рот Люцифера открылся.       — О нет, — прошептал он, ужас полностью расцвёл.       Стало хуже.       Клип Адама, наклонившегося слишком близко, аудио искажено ровно настолько, чтобы звучать интимно, почти нежно. — Люцифер… ты сводишь меня с ума, чувак. Резкий монтаж на Люцифера, совершенно вне контекста, говорящего с усталым раздражением: — …Адам, прекрати.       Голос Тренча скользнул по кадрам.       — Прекратить что именно?       Люцифер метнулся к пульту, паника резкая и немедленная. Он выскользнул из пальцев, подпрыгнул раз и аккуратно укатился под диван, будто это было запланировано.       — Нет, нет, нет, нет, — шипел он, шаря.       Монтаж нарастал, торжествуя. Замедленная съемка. Мягкий фокус. Романтические фильтры настолько плотные, что к ним следовало бы приложить предупреждающую надпись. Кто-то, и Люциферу не нужно было гадать, кто, наложил трагическую фортепианную партию под самые агрессивные, бессвязные бормотания Адама, превратив их в нечто опасно близкое к тоске.       Потом пришёл смертельный удар.       Адам, ранее тем вечером, пьяный, громкий и размахивающий руками. — Я даже не так уж сильно ненавижу Люцифера. Он... ну. Он... уф.       Резкий монтаж. Увеличение. Субтитры в сверкающем розовом: ОН… УФ 💔       Люцифер уставился, застыв, каждый мускул заблокирован, словно его поймал очень глупый хищник.       Кэти Киллджой снова появилась, практически сияя.       — Источники, близкие к ситуации, а под этим мы подразумеваем всех, у кого есть глаза, называют это самой подавленной ситуацией, которую Ад видел за столетия.       Тренч наклонился в кадр, в восторге.       — Это история о переходе от врагов к возлюбленным? Это токсичная маскулинность? Это странный божественный секс?       Из горла Люцифера вырвался звук — нечто среднее между шипением, сдавленным криком и началом проклятия на трёх мёртвых языках.       — Это клевета, — слабо сказал он. — Это диффамация. Это... это подлежит суду.       Экран переключился в последний раз.       Кадр был заполнен неподвижным изображением.       Люцифер и Адам стоят в вестибюле на расстоянии пяти футах друг от друга в лобби, не касаясь, даже не глядя друг на друга.       Толстый красный круг выделил пустое пространство между ними.       Текст орал по нижнему краю экрана: ЧТО ЗДЕСЬ НА САМОМ ДЕЛЕ ПРОИСХОДИТ?       Люцифер откинулся на спинку дивана, закрыв лицо руками, крылья плотно свернулись вокруг плеч, словно хотели спрятаться вместе с ним.       Музыка заставки «Лорд Утку» попыталась возобновиться, весёлая и невесть о чём.       Люцифер потянулся и выключил телевизор.       — …Я ненавижу это место, — прошептал он в тишину.       Стук раздался через три секунды после того, как экран погас.       Люцифер замер.       Стук повторился, громче.       — Люси, — голос Адама донёсся через дерево, уже слишком фамильярный, уже слишком близкий. — Эй. Открывай. Нам нужно поговорить.       Люцифер провёл рукой по лицу. Медленно. С намерением. Досчитал до пяти — в основном чтобы не открыть дверь и не совершить тяжкое преступление.       — Меня здесь нет, — сказал он ровно.       — Да ты здесь, — ответил Адам без паузы. — Твой телевизор только что выключился. Я слышал. Ещё я чую твой странный ладан.       Люцифер выдохнул через нос, встал и пересёк комнату с тяжёлой грацией человека, идущего к собственной казни. Приоткрыл дверь ровно настолько, чтобы бросить взгляд.       Адам стоял в коридоре, пиджак перекосился, выражение лица пыталось быть возмущённым и проваливалось под весом чистого стыда. Лицо красное. Не пьяное красное. Униженное красное.       Люцифер открыл дверь шире — ровно настолько, чтобы сделать замечание.       — Если ты пришёл орать на меня из-за новостного репортажа, я хочу официально заявить, что не имел к этому никакого отношения.       Адам ткнул в него пальцем.       — Я знаю.       — Хорошо.       — Но я всё равно это ненавижу.       — Тоже хорошо.       Они уставились друг на друга.       Тишина растянулась — густая и неправильная, гудящая всем, что было сказано на экране, и ничем, что когда-либо стоило произносить вслух. Адам переступил с ноги на ногу. Люцифер скрестил руки, крылья дёрнулись вопреки себе.       Наконец Адам провёл рукой по перьям на голове.       — Короче. Это была… полная херня.       Люцифер приподнял бровь.       — Была?       — Да, — рявкнул Адам, потом замялся. — В основном. Ну. Очевидно.       — Очевидно, — эхом повторил Люцифер.       Адам вздохнул — долго и раздражённо.       — У меня к тебе нет никаких чувств.       Люцифер наклонил голову.       — Увлекательно. Потому что новости убеждены в обратном.       — Ну они ошибаются.       — Ошибаются?       — Да. Я такого не делаю.       — Этого, — повторил Люцифер, неопределённо махнув между ними. — Не хочешь дать определение?       — Ты знаешь, что я имею в виду.       — Я правда не знаю.       Адам простонал.       — Гейские-штуки.       Люцифер улыбнулся тонко.       — Хорошо.       — Это не значит, что я... — Он остановился, махнул рукой, словно слова физически пытались вырваться. — Слушай. Я просто пришёл прояснить воздух. Я тебя не ненавижу.       Люцифер моргнул.       Это было... что-то новенькое.       — …Ты это ясно дал понять, — осторожно сказал он.       Адам нахмурился.       — Нет, я имею в виду. Я не ненавижу тебя по-настоящему. Да, я говорю гадости, но это другое.       Люцифер изучал его, выражение непроницаемое.       — Неужели?       — Да.       — Адам, ты еще четыре часа назад назвал меня самодовольным сукиным сыном с проблемами в отношениях с отцом.       — Любя.       Глаз Люцифера дёрнулся.       Адам сделал ещё один вдох, явно собираясь с силами.       — И ладно. Хорошо. Возможно, монтаж сделал это странным. Но это их проблема. Не моя.       — Ммм, — хмыкнул Люцифер. — Потому что?       — Потому что, — сказал Адам, внезапно очень заинтересовавшись ковром, — считать кого-то… эстетически приятным ничего не значит.       Люцифер замер.       — Продолжай.       Адам пожал плечами, в обороне.       — Ты просто… ну. Красивый.       Люцифер уставился на него.       Адам тут же продолжил, в панике.       — Не по-гейски.       Люцифер уставился сильнее.       — В смысле как... — Адам замахал руками. — Как статуи. Или закаты. Или очень хорошо сделанный меч. Можно ценить, не желая...       — Чего? — тихо спросил Люцифер.       Адам сделал неопределённый тыкающий жест руками.       — Гейские штуки.       Люцифер прислонился к косяку, руки всё ещё скрещены, улыбка острая и медленная.       — Ты отлично объясняешь свою позицию.       Адам уставился.       — Заткнись.       — Я ничего не сказал. — Люцифер невольно хохотнул — низкий звук вырвался прежде, чем он успел остановить. Адам замер, явно оскорблённый самим фактом веселья.       — Уверяю тебя, — сказал Люцифер, тон сгладился, — твоя гетеросексуальная оценка моего лица — не то, что меня беспокоит.       — Хорошо.       — Меня беспокоит, — продолжил Люцифер, — зачем тебе понадобилось подниматься сюда и объявлять об этом.       Адам открыл рот.       Закрыл.       Снова открыл.       — …Потому что теперь все будут думать, что я в тебя втрескался.       Люцифер приподнял бровь.       — И это тебя беспокоит?       — Да.       — Почему?       Адам фыркнул.       — Потому что это неправда.       Люцифер удерживал его взгляд, не моргая.       — А если бы это было?       Адам напрягся.       — Это неправда.       — Гипотетически.       Адам снова отвёл взгляд.       — Тогда это была бы проблема.       Люцифер улыбнулся, на этот раз чуть слабее. Устало.       — Конечно была бы.       Ещё одна тишина — тяжелее первой.       Наконец Адам откашлялся.       — Значит. Ты не злишься?       Люцифер долго смотрел на него. Шум отеля гудел вокруг них отдалённо. Где-то кто-то смеялся. Где-то хлопнула дверь. Жизнь продолжалась.       — Я глубоко раздражён, — наконец сказал Люцифер. — Но, — добавил он, — я не зол.       Адам заметно расслабился, плечи опустились.       — Круто. Хорошо. Отлично.       Он замялся, потом дёрнул большим пальцем по коридору.       — Пойду поору на телевизионщиков.       — Пожалуйста сделай, — сладко сказал Люцифер. — Не торопись.       Адам остановился, бросил взгляд назад.       — И э-э… к слову.       — Да.       — Ты… ну. Объективно красивый.       Люцифер улыбнулся без зубов.       — Спокойной ночи, Адам.       Адам скривился.       — Ага. Спокойной ночи.       Он ушёл по коридору, бормоча себе под нос.       Люцифер закрыл дверь, прислонился лбом к дереву и медленно выдохнул.

***

      Вельветт, со своей стороны, отлично провела время, наблюдая за так называемым документальным фильмом по новостям. Она сидела рядом с Аластором, ноги скрещены, телефон уже в руках, перематывала любимые клипы как сборник лучших хитов.       Вокс вошёл в комнату так, будто уже проиграл спор: плечи напряжены, взгляд скользит куда угодно, только не на неё.       Вельветт всё ещё злилась на него. За всё, правда. За ложь. За привычку выживать ровно столько, чтобы стать проблемой всех остальных. И всё же, раздражающе, бесполезно, она вынуждена была признать, что иногда скучала по нему.       Её взгляд упал на Вокса и застрял там, как вкладка, которую не закрыть.       Она фыркнула.       — Господи, Ви. Ты выглядишь хуже дерьма.       Вокс мгновенно оживился.       — Вау. Ты заметила. Вот это дружба.       Она осмотрела его с клинической оценкой, обычно приберегаемой для повреждённого товара.       — Ты ешь? Спишь? Или мы всё ещё притворяемся, что кофеин — это еда?       — А ты? — парировал Вокс. — Всё ещё аллергия на углеводы?       Вельветт цокнула языком.       — Боже, ты меня так утомляешь.       Он поерзал, бравада чуть пошатнулась.       — Ну… спасибо, что пришла. Я...       Она тут же прервала.       — Не начинай. Я пришла не потому, что мне не всё равно.       Пауза.       — Я пришла, потому что Аластор пообещал мне контент и потому что если ты умрёшь, делая что-то терминально тупое, моё имя окажется к этому прилеплено.       — Конечно, — ухмыльнулся Вокс. — У тебя аллергия на плохую рекламу.       — Ты и есть плохая реклама.       — По-прежнему в тренде, — парировал он.       Момент растянулся.       Её голос опустился.       — Ты совершил настоящую глупость.       Вокс моргнул.       Она тут же закатила глаза.       — Не смотри на меня так. Я тебя не утешаю. Я констатирую факт.       — Я не хотел тебя напугать, — сказал он тише.       — Знаю, — огрызнулась она. — И от этого, почему-то ещё хуже.       Она выпрямилась, самообладание защёлкнулось обратно как броня.       — Ты как мой никчёмный кузен Тони. Вечно затевает драки в барах, вечно звонит мне из тюрьмы, вечно в шоке, когда действия имеют последствия.       — Звучит мило, — пробормотал Вокс.       — Он был кошмаром, — ровно сказала она. — И ты тоже.       Вокс всё равно улыбнулся, на этот раз чуть слабее. Упрямо. Знакомо.       — Я тоже по тебе скучал, Вел.       — Не становись сентиментальным, — сказала она, уже отворачиваясь. — Это отвратительно.       Вельветт откинулась на диван, будто он принадлежал ей, ноги задели трость Аластора. Трансляция всё ещё шла, голос Кэти резал комнату.       На экране Адам застыл посреди жеста, рот открыт, глаза дикие, команда субтитров отрывалась на всём бессвязном шуме, который он издал в тот раз.       Вокс прищурился, глядя на телевизор.       — Вау. Они реально взялись за уничтожение его жизни.       Вельветт фыркнула.       — Пожалуйста. Это даже не попытка опорочить его репутацию. Это просто монтаж. Видишь этот монтаж? Это мой. Я замедлила на три кадра, чтобы он выглядел так, будто томно смотрит, а не угрожает физической расправой.       Аластор одобрительно хмыкнул.       — Искусство.       Голос Кэти Киллджой снова загремел.       — Эксперты называют это классическим случаем неразрешённого напряжения...       Вокс простонал.       — Эксперты. Кто эти эксперты?       — Они взяли интервью у суккуба с подкастом, — сказала Вельветт. — Это считается.       На экране трагическое фортепианное сопровождение вновь усилилось, а невнятная речь Адама слилась воедино, создав нечто, что звучало почти искренне.       Вокс наклонил голову.       — Те есть… я ненавижу это говорить.       Вельветт бросила на него взгляд.       — Не надо.       — Но если прищуриться, — продолжил он, — это немного похоже на любовь.       Она фыркнула.       — Он влюблён в себя. Люцифер просто попал в зону поражения.       Улыбка Аластора стала шире — что никогда не было хорошим знаком.       — Тем не менее. Общественное мнение решает всё.       Экран снова переключился на стоп-кадр. Люцифер и Адам. Пять футов между ними. Красный круг кричит намёк.       Вокс поморщился.       — Люцифер сейчас взорвётся.       — О, абсолютно, — довольная сказала Вельветт. — Он либо протаптывает дыры в ковре, либо переписывает законы о диффамации Ада прямо сейчас.       Кэти наклонилась к камере, практически вибрируя.       — Ответит ли Морнингстар? Отрицает ли Адам? Или самая неудобная пара Ада наконец признается?       Вельветт рассмеялась — резко и с удовольствием.       — Боже, я люблю свою работу.       Вокс выдохнул, глядя, как страдания Люцифера разыгрываются в реальном времени.       — Да, — тихо сказал он. — Это хорошее телевидение.       Вельветт не возразила. Просто прибавила громкость.

***

      Когда Вэгги услышала о трансляции, первая реакция была радость. Чистая, острая, мстительная радость. Такая, что согревала грудь и заставляла вселенную казаться на миг сбалансированной.       Вторая реакция накрыла через три секунды и была пылающей яростью.       Именно так Аластор и Вокс оказались в вестибюле, стоя как два несовершеннолетних правонарушителя, которых притащили после комендантского часа, а Вэгги нависала перед ними, руки скрещены, глаз дёргается тем самым особым образом, который означает, что кто-то вот-вот пожалеет, что родился.       Чарли маячила в нескольких шагах позади, руки сцеплены, выражение лица застряло где-то между ужасом и извинениями, будто она уже составляла от руки извинительные записки за то, чего технически не делала.       — Это, — сказала Вэгги, резко махнув в сторону приглушённого телевизора, который всё ещё крутил лицо Адама посреди идиотизма, — не смешно.       Аластор наклонил голову, улыбка лёгкая, почти ласковая.       — Почему, Вэгги? Я думал, тебе понравится небольшое публичное унижение твоего бывшего генерала.       Она метнула взгляд на него.       — Аластор. Ты оклеветал Люцифера. По телевизору.       — Хорошо, — легко сказал он. — И что?       Чарли тихо ахнула.       — Аластор...       Вокс откашлялся и шагнул вперёд, явно чувствуя возможность перенаправить жар.       — Это была моя идея.       Аластор повернулся к нему, оскорблённый на философском уровне.       — Это абсолютно не была твоя идея.       Вокс фыркнул.       — Да, так и было.       — Ты даже творческих идей придумать не можешь, — огрызнулся Аластор. — Твой мозг еле справляется с линейным мышлением.       — Ой, да ладно, — парировал Вокс. — Думаешь, ты один знаешь, как использовать эго мужчины как оружие?       Вэгги с силой ударила рукоятью своего копья об пол.       Звук, похожий на выстрел, пронесся по вестибюлю.       Оба мгновенно замолчали.       — Мне плевать, чья это была идея, — сказала она, голос низкий и дрожащий от сдерживаемой ярости. — Вы втянули отца Чарли в свою херню с контент-войной. Вы сделали так, будто у него какой-то… какой-то безумный тайный роман с этим ходячим ублюдоком.       Аластор моргнул.       — Справедливости ради, Адам в основном всё сделал сам.       — Это не суть.       Чарли наконец шагнула вперёд, теребя пальцы.       — То есть… папа выглядел очень неловко, — слабо предложила она. — Но грустно. Не смешно.       — Да, все в порядке. — ответил Вокс.       Вэгги развернулась к нему.       — Ты, — сказала она, ткнув пальцем ему в грудь, — не сможешь выкрутиться из этой ситуации, просто сказав «да». Люцифер и так уже в ужасном состоянии. Ты хоть представляешь, что это с ним сделает?       Улыбка Аластора чуть смягчилась — опасно.       — Он переживёт.       — Это не утешает.       — Это честно.       Она уставилась на них обоих, отвращение и усталость боролись на лице.       — Вы двое — жалкие. Взрослые мужчины. Ведёте себя так.       Аластор наклонился ближе к Воксу, театральным шёпотом:       — Ммм, я почти уверен, что Вокс жалкий.       Руки Вокса сжались в кулаки.       — Не надо.       — Чего не надо? — любезно спросил Аластор. — Я сказал факт. Надо было сделать трансляцию о твоём маленьком провале загробной жизни.       Это добило.       Вокс толкнул его.       Сильно.       Аластор отшатнулся на шаг, больше удивлённый, чем раненый, ботинок скользнул по полу. На полсекунды он просто уставился на Вокса, глаза ярко блестели чем-то опасно близким к восторгу.       — О, — сказал он. — Значит, мы этим и займёмся.       Вокс не ответил. Он замахнулся.       Аластор поймал его запястье на полпути, хватка железная, когти впились ровно настолько, чтобы выступила кровь. Вокс зашипел и врезал коленом Аластору в живот в ответ. Аластор крякнул, дыхание сбилось, но он всё равно засмеялся — резко и без воздуха.       — Истерика, старый друг?       — Заткнись! — взревел Вокс, вырываясь и врезав плечом в грудь Аластора, отбрасывая его к стене.       Удар треснул штукатурку.       Аластор ударился сильно. Вокс не дал ему опомниться. Схватил за воротник и снова врезал — раз, два.       Грешник-олень ударил Вокса головой.       Треск эхом разнёсся по коридору. Вокс отшатнулся с ругательством, кровь потекла по лицу. Аластор рванулся вперёд, схватил его за горло и толкнул в противоположную стену, когти впились по-настоящему.       Вокс зарычал и опустил локоть в рёбра Аластора. Что-то хрустнуло. Аластор резко зашипел, но не отпустил. Вместо этого потащил Вокса вниз вместе с собой, оба рухнули на пол в клубке конечностей и ярости. Они катались. Кулаки. Колени.       Потом вдруг Вокс остановился и оттолкнул Аластора далеко от себя. Оба дышали слишком тяжело для драки, которая якобы уже достигла пика.       — Какого хуя, Ал? — сказал Вокс, голос хриплый, смесь ярости и неверия.       — Оба, прекратите! — рявкнула Вэгги, втискиваясь между ними, прежде чем кто-то успел снова броситься. Она воткнула копьё в пол как границу, которую им не разрешено пересекать. — Сейчас же.       Вокс отшатнулся на шаг, всё ещё уставившись на Аластора, словно решая — орать или бежать.       — Он только что сказал, что хочет меня укусить, — выпалил он, ужас просочился прямо сквозь злость.       — Я не говорил, — мгновенно отрезал Аластор, слишком быстро. — Я ничего не говорил.       Вэгги метнула на него взгляд, острый, как лезвие.       — Я ничего не слышала.       На краткий, опасный миг глаза Вокса и Аластора встретились над её плечом.       Что-то прошло между ними. Не слова. Даже не мысль. Просто узнавание. Улыбка Аластора дрогнула — едва заметно и неправильно. У Вокса сжалось сердце.       Вокс сглотнул, потом фыркнул, пытаясь отшутиться и проваливаясь с треском.       — Ага. Конечно. Как угодно. — Он снова вытер рот, качая головой. — Я просто говорю: если проснусь с укусами, я сразу заявлю. Он хочет меня грызть, как собака с бешенством.       Улыбка Аластора напряглась.       Вэгги уставилась на них обоих, измотанная. Чарли издала тихий, расстроенный звук где-то позади.       — …Я ненавижу этот отель, — пробормотала Вэгги.

***

      После небольшой потасовки в вестибюле Аластор и Вокс шли бок о бок к своим комнатам, а впереди тянулся длинный и тусклый коридор. Слишком тихо. Такая тишина, которая заставляла каждую мысль звучать громче.       Вокс всё ещё дрожал от злости, унижения и чего-то более холодного под всем этим. Он знал, что Аластор — каннибал. Это никогда не было проблемой. Ад полон худшего. Но быть небрежно переквалифицированным из коллеги в потенциальное второе блюдо ему не нравилось.       Он первым нарушил тишину.       — Что это, блять, было?       Аластор не посмотрел на него.       — Я хочу тебя укусить.       Слова упали неправильно. Тяжело. Окончательно.       Они прошли ещё три шага, прежде чем Вокс остановился как вкопанный.       — …Извини, — медленно, осторожно сказал Вокс, словно разговаривал с неразорвавшимся снарядом. — Ты хочешь что?       Аластор тоже остановился. Плечи напряглись, поза застыла и оборонительная — в том самом специфическом виде, когда человек уже решил, что его осудят, что бы он ни сказал дальше.       — Укусить тебя.       Вокс отступил на шаг. Потом ещё.       — Нет, — ровно сказал он. — Нет. Абсолютно нет. Мы сейчас не будем заниматься каннибализмом. Это не в сегодняшнем расписании.       — Это не каннибализм, — огрызнулся Аластор, раздражение вспыхнуло быстро. — Я не голоден.       Вокс уставился на него.       — Это хуже, — сказал он. — Это гораздо хуже.       Аластор ущипнул переносицу.       — Поэтому я и не хотел тебе рассказывать.       — Ты только что сказал, что думаешь съесть меня как грёбаную ножку индейки, — рявкнул Вокс, голос поднимаясь, помехи слегка потрескивали по краям.       — Я не хочу тебя есть, — прошипел Аластор. — Я хочу... — Он осёкся. Челюсть сжалась. Зубы скрипнули слышно. — ...я хочу укуснуть тебя       Вокс уставился.       Его экран на миг потемнел, будто система зависла. Будто что-то внутри блюскринило и пыталось перезагрузиться.       — …Ладно, — осторожно сказал он. — Ладно. Новый вопрос. Зачем?       — Это, — ровно ответил Аластор, — и есть загадка.       Вокс прошёлся полшага, руки бесполезно сжимались-разжимались. Можно было почти услышать, как его мысли мечутся. Антенна разок искрила, защитный статик щёлкнул в воздухе.       — Это что-то вроде проклятия? — спросил он. — Потому что клянусь Богом, если Рози тебя чем-то накормила...       — Я спросил у Рози, — перебил Аластор.       Вокс поморщился.       — Ох. Это плохо. Что она сказала?       — Она засмеялась.       — Ага, — пробормотал Вокс. — Это вполне логично.       — А потом, — продолжил Аластор, голос натянут до предела, — отказалась объяснять.       Вокс провёл рукой по лицу.       — Ох, это реально плохо.       Аластор возобновил шаг, трость стучала по полу слишком резко, эхом по коридору.       — Это происходит только с тобой. Я проверил теорию.       Вокс моргнул.       — …Ты проверял?       — Да.       — На ком? — мгновенно потребовал Вокс.       Аластор испепелил его взглядом, таким острым, что им можно было бы разрезать стекло.       — Не усугубляй ситуацию.       Вокс медленно поднял руки в знак капитуляции.       — Ладно. Ладно. Значит. Только я. Только укусить. Без голода. Без убийства. Без планов на готовку.       — Верно.       — Это всё равно, — сказал Вокс, сглотнув, — много.       Аластор остановил шаг. Повернулся к нему полностью. Посмотрел по-настоящему, глаза горели раздражением и чем-то гораздо более опасным под ним.       — Слушай, — сказал Вокс после паузы, голос опустился вопреки себе, — может, ты можешь… не знаю. Проверить. Посмотреть, можно ли это вылечить или что-то.       Он замялся, потом сознательно закатал рукав.       Аластор замер.       Пульс Вокса тут же подскочил.       — Это ужасная идея, — добавил он, даже не двигаясь.       Рука Аластора сомкнулась вокруг предплечья Вокса. Не сильно. Не больно. Просто крепко. Закрепляя. Собственнически так, что по телу Вокса пробежала непрошеная дрожь.       Дыхание Аластора сбилось.       — Просто... — сказал он, голос теперь грубее, ниже. — Стой спокойно.       — Это не успокаивает, — пробормотал Вокс, даже когда тело предало его и послушалось.       Аластор наклонился. Без спешки. Без рычания. Просто осторожное сокращение расстояния, от которого плечи Вокса напряглись раньше, чем разум успел догнать. Его зубы прижались к руке Вокса — не прокусывая кожу, даже близко нет, ровно настолько давления, чтобы это зарегистрировалось как контакт, как метка, как нечто достаточно намеренное, чтобы требовать внимания.       Вокс глубоко вздохнул, ни в коем случае не допуская такого шага.       Ощущение всё равно прокатилось по нему — острое, интимное и неправильное так, что желудок перевернулся. Это не было болью. Не голодом. Это сидело где-то неудобно близко к предвкушению.       Аластор мгновенно отстранился, словно коснулся оголённого провода. Глаза широко раскрыты, расфокусированы, зрачки расширены.       — Нет, — резко сказал он. — Это... всё ещё неправильно.       — Дружище, — сказал Вокс, голос уже грубее, чем ему нравилось, — ты катастрофически плохо убеждаешь меня, что не хочешь меня съесть.       Аластор нахмурился, оскорблённый на личном и философском уровне.       — Это не голод. Не агрессия. Это...       Он снова укусил.       На этот раз он не отступил сразу. Его зубы лишь слегка коснулись кожи, давление было неравномерным, словно он искал, а Аластор не знал, что именно ищет, но был уверен, что это где-то под кожей Вокса. Пальцы Вокса дёрнулись без разрешения, рука сжалась у бока, будто тело пыталось ответить на сигнал, который ещё не расшифровал.       — Аластор, — предупредил Вокс, голос теперь напряжённый, дыхание поверхностное, — ты сейчас абсолютно что-то со мной делаешь.       — Я знаю, — сказал Аластор, и в голосе сквозила настоящая паника. — В этом и проблема.       Он отпустил его, потом почти сразу наклонился снова, укусил ниже по руке, потом выше — каждый раз по-разному. Проверял углы. Проверял давление. Рука невольно сжалась на предплечье Вокса, большой палец вдавился, словно ему нужно было что-то твёрдое, чтобы удержаться.       Каждая неудачная попытка только усиливала раздражение.       Аластор чувствовал, как оно нарастает — этот ужасный зуд под кожей, эта тяга, которая отказывалась разрешиться во что-то чистое или знакомое. Чем ближе он подходил, тем острее ощущал тепло Вокса, тонкий способ, которым тот реагировал, то, как во всём этом не было ничего насильственного. Это ощущалось сосредоточенным. Намеренным. Тревожно личным.       Вокс тем временем внутренне сходил с ума.       — Ладно, — наконец сказал он, смех прорвался в голосе вопреки ему. — Ладно, мы сейчас останавливаемся. Категорически останавливаемся.       Аластор замер, зубы зависли прямо над кожей. На мгновение он остался так, тяжело дыша, глаза тёмные и расфокусированные, словно он врезался в нечто огромное и не нанесённое на карту. Потом резко отстранился, будто его дёрнули за поводок.       — Нет, — медленно сказал Аластор. — Я не хочу тебя укусить.       Вокс сглотнул.       — Меня можно и не обманывать.       — Это ничего не даёт, — продолжил Аластор, раздражение прорывалось, острое и хрупкое. — Это не снимает желания. Это его усиливает. — Он отступил, словно расстояние могло помочь, провёл рукой по волосам — редкий признак растрёпанности. — Это не каннибализм. Это нечто гораздо более неудобное. Может, неизвестная болезнь.       Вокс уставился на него, рука всё ещё гудела там, где были зубы Аластора, ощущение задерживалось как помехи после удара.       — О, — слабо сказал он. — Это… замечательно. Рад за нас.       Аластор снова посмотрел на него вопреки себе, брови сдвинуты, взгляд зацепился за рот Вокса чуть дольше, чем следовало, прежде чем резко отскочить, словно обжёгся.       — Я не понимаю, чего хочу, — признался Аластор, голос низкий, растерянный так, что с него полностью слетела надменность. — Но теперь я точно уверен в одном.       Вокс приподнял бровь.       — Да?       Аластор резко выдохнул.       — Если бы я правда хотел тебя укусить...       Он замолчал, явно раздражённый, челюсть сжалась, пока мысль отказывалась сотрудничать.       — ...я бы уже был удовлетворён.       Вокс не ответил сразу.       Потому что где-то между первым укусом и последним его тело само пришло к выводу — громкому, ясному и глубоко тревожному.       И он абсолютно, категорически не был готов сказать это вслух.