Время регистрации заезда и выезда

      Прошло сорок восемь часов, сорок минут и тридцать две секунды с тех пор, как Аластор сказал:       — Если бы я сейчас хотел тебя укусить, я был бы удовлетворён.       Что, глубоко несправедливо, было одной из самых горячих фраз, какие Вокс когда-либо слышал. Но если быть честным — по-настоящему честным, — дело было даже не в самой фразе, которая его сломала.       Дело было в укусе.       Конкретно — в том, как зубы Аластора прижимались к его руке.       Не прокусывая кожу. Не питаясь. Просто давление — осознанное, контролируемое, будто Аластор проверял что-то, а не нападал. Будто тело Вокса было объектом для изучения, а не для разрушения. Именно этот образ мозг Вокса снова и снова вытаскивал на передний план: точный угол рта Аластора, жар его дыхания, резкий вдох, который Вокс сделал без разрешения.       И именно это доводило его до такого яростного, глупого возбуждения.       По крайней мере, эта часть не была новой. Возбуждаться от странной, тревожной интенсивности Аластора всегда было его маленьким побочным занятием. Плохой привычкой. Проклятием, которое он обычно мог контролировать. Физическую проблему он мог решить легко: запереть дверь, снять напряжение, сделать вид, что это просто очередной импульс, очередная реакция тела, которая ничего не значит.       Настоящая проблема была не в возбуждении. Проблема была в том, почему он возбуждался.       Потому что хотеть Аластора вот так, реагировать на него вот так — означало, что что-то снова началось. То, от чего Вокс уже поклялся себе, что больше не позволит. Это означало, что влечение пробралось мимо его защиты и начало расставлять мебель у него в голове, разваливаться поудобнее, обживать территорию.       Аластор снова поселился там. Бесплатно.       И хуже всего — Вокс даже не мог притворяться, что это просто про секс. Не когда мозг снова и снова возвращался к укусу, к подтексту за ним, к интимности, спрятанной в насилии. Не когда мысль о том, как рот Аластора зависает над его кожей, заставляла грудь сжиматься не от возбуждения, а от узнавания.       Вот это его и пугало.       Потому что желание Вокс мог выдержать. Голод — мог. Даже одержимость — до определённого предела.       Но это? Это было опасно.       — Земля вызывает Вокса, — сказал Энджел, махая рукой перед его лицом, будто проверял пульс.       Вокс резко моргнул, выдернутый обратно в тело с грацией человека, которого вытащили из очень плохого, очень возбуждающего сна. Комната собралась по кусочкам. Глупое выражение Энджела. Свет над головой. Отчётливое отсутствие зубов Аластора на его руке, что, честно говоря, было просто грубо.       — Что? — равнодушно сказал Вокс.       Энджел прищурился.       — Чувак. Ты пялишься на эту стену так, будто она тебя лично оскорбила.       — Заткнись. Чего тебе? — огрызнулся Вокс.       — Телефон звонит.       — Нет, не звонит. — Вокс фыркнул, уже отворачиваясь, но потом услышал и сам — пронзительный, настойчивый звонок стойки регистрации, прорезающий его раздражение. Он выругался себе под нос. — Отвали. Мне работать надо, шлюха, — пробормотал он, скорее себе, чем кому-то ещё, цепляясь за профессионализм, как за рваную верёвку.       — Ресепшн, — ответил он, голос мгновенно выровнялся в нечто пригодное для работы.       — Привет, это комната 833. Мне нужна помощь с телевизором. Кажется, он сломался или… что-то в этом роде, — ответил голос на том конце, гладкий и слегка раздражённый.       — Ага. Сейчас поднимусь, — ответил Вокс, уже беря мастер-ключ. Он схватил горсть батареек из ящика — тех самых, которые когда-то, наверное, были закуской Риптайда в прошлой жизни, — и направился к лифту.       Пока лифт полз на восьмой этаж, Вокс откинулся на зеркальную стену и закрыл глаза. Может, в миллионный раз он пожелал, чтобы их с Аластором силы вернулись быстрее. Он хотел выбраться. Выбраться с этой работы, из этой униформы, из ответов на звонки людей, которые не могут включить телевизор. Хотел уволиться с этой грёбаной работы и по пути сжечь вестибюль дотла.       Лифт тихо звякнул.       Когда он постучал в дверь комнаты 833, он не был готов к тому, что его ждало. Грешник, открывший дверь, был демоном-оленем — высоким, элегантным, с широкими чёрно-белыми отметинами, как разлитые чернила, и огромными рогами, которые почти задевали дверной косяк. Маленький монокль аккуратно сидел на левом глазу, ловя свет ровно настолько, чтобы казаться намеренным.       Вокс замер. На долю секунды.       Скажем так: это был очень-очень его тип.       Вокс быстро пришёл в себя, профессионализм щёлкнул обратно на место с едва заметной задержкой. Он шагнул внутрь, инструменты уже в руках, делая вид, что его экран не мигнул ярче при виде гостя.       — Итак, — сказал он, бросив взгляд на телевизор, — в чём проблема?       — Он показывает только помехи, — ответил грешник, голос гладкий, с лёгкой насмешкой, явно наслаждающийся ситуацией. Вблизи контраст отметин был ещё резче, чёрное и белое делили его форму с намеренной элегантностью. Он поправил монокль, пока говорил, рога слегка наклонились. — Я боялся, что это может быть смертельным.       Вокс тихо хмыкнул.       — Телевизоры редко бывают смертельными. И поверьте, у меня вместо головы один.       Он присел перед экраном, привычно скучающе нажав несколько кнопок на пульте. Меню тут же выскочило. HDMI1. Нет сигнала. Переключил на HDMI2.       Экран мгновенно ожил.       Вокс посмотрел на него секунду, потом выпрямился.       — Готово.       Олень моргнул, потом тихо рассмеялся.       — И всё?       — И всё, — ответил Вокс. — Трагично, правда. Столько страданий.       — Ну, — сказал грешник, опираясь на косяк, взгляд задержался на Воксе чуть дольше необходимого, — полагаю, мне стоит быть благодарным. Вы спасли мой вечер.       Вокс улыбнулся — чуть-чуть, той улыбкой, которая намекала, что он прекрасно понимает, какое впечатление производит.       — Рад помочь. Наша цель — угодить.       Взгляд демона ненадолго скользнул вниз, потом вернулся к экрану Вокса.       — Вы работаете допоздна?       — Профессиональный риск, — легко ответил Вокс, кладя пульт обратно на комод. — Хотя она и дает возможность встречаться с интересными гостями.       Грешник хмыкнул, явно позабавленный.       — Вот как.       Вокс наклонил голову.       — О, абсолютно. Некоторые даже умудряются очень креативно ломать свои телевизоры.       Их взгляды встретились на мгновение, между ними прошло нечто невысказанное — лёгкое, флиртующее, несложное так, как Вокс не чувствовал всю ночь. Он отступил к двери, профессионализм снова взял верх, но не без сожаления.       — Если вам понадобится ещё что-то, — сказал Вокс, неопределённо махнув рукой, — желательно что-нибудь, для чего действительно нужны инструменты.       — Я запомню, — ответил грешник, улыбаясь так, будто уже всё решил.       Вокс кивнул, повернулся и вышел в коридор, дверь тихо закрылась за ним. На краткий, опасный миг он позволил себе насладиться этим.       Так Вокс познакомился с Фрэнком. И так же он начал флиртовать с ним при каждой возможности, когда их пути пересекались, когда телевизор таинственно переставал работать или жалоба звучала достаточно правдоподобно, чтобы оправдать визит. Это не было тонко. Вокс никогда не умел быть тонким, когда хотел чего-то.       Он всё ещё ждал, когда Аластор наконец скажет ему, где их третья жертва, всё ещё кружил вокруг этого незавершённого дела, как вокруг плохой привычки, но Аластор постоянно откладывал, отмазываясь и отвлекая, и всё чаще — свиданиями. Поэтому Вокс ждал. И пока ждал — скучал. И возбуждался. И глубоко осознавал, что Фрэнк, при всей своей полировке и заимствованном обаянии, был дешёвой подделкой того, кого Вокс на самом деле хотел.       Поэтому, естественно, он начал с ним встречаться.       Ничего серьёзного. Даже мягко. Серия случайных встреч и общих моментов, которые никогда не углублялись, никогда не требовали большего, чем было удобно. Фрэнк смеялся над его шутками. Фрэнк флиртовал в ответ. Фрэнк не смотрел на него с отвращением. Через неделю Фрэнк согласился на настоящее свидание, и Вокс воспринял это как победу — какой бы пустой она ни была.       Он всё спланировал до мелочей. Цветы. Ресторан. Он забронировал столик в «Божественной комедии» Данте — не самом лучшем месте в городе, но достаточно хорошем, достаточно эффектном, что-то, что звучало впечатляюще, если не присматриваться. Он хотел произвести хорошее впечатление, даже зная где-то глубоко внутри, что репетирует перед не той аудиторией.       И наконец, в конце всего — небольшая возня под покрывалом королевской кровати. Ничего серьёзного. Ничего честного. Просто тела близко в темноте, притворяющиеся интимностью, Вокс идеально играл свою роль.

***

      Аластор, со своей стороны, тоже был одержим, но не так, как Вокс. Там, где мысли Вокса закручивались вокруг другого вида голода, мысли Аластора сворачивались во что-то гораздо более холодное и разъедающее. Страх. Настоящий, кишечный страх.       Укус преследовал его. Не как желание, не как тоска, а как симптом. Предупреждающий знак. Доказательство, что внутри него снова что-то не так. Что какая-то спящая, ужасная болезнь вернулась — тихо, терпеливо, дожидаясь, пока он оступится. Люди скажут, что это смешно, что желание поцеловать кого-то и немедленный диагноз «каннибальский порок» — это абсурд, мелодраматично, классический пример отрицания.       Они сказали бы, что в итоге у него должна наступить какая-то просветлённая минута. Что он должен понять: о, на самом деле он не хочет укусить Вокса, он хочет его поцеловать. Просто. Чисто. Приемлемо.       Но Аластор мыслил не так.       То, что сидело под идеей болезни, было не страхом любви, не страхом близости и даже не страхом самого Вокса. Это была Жизель. То, как её присутствие никогда по-настоящему не уходило, как оно висело на краях восприятия, словно запах, который не отмыть. Каждый раз, когда это странное ощущение вспыхивало, каждый раз, когда желание вставало остро и необъяснимо, она была там же, вплетена в него, неотделима. Время никогда не было случайным.       Вот что его пугало.       Если бы чувство было новым, изолированным, не связанным — может, он мог бы отмахнуться. Но оно не было. Оно следовало тому же узору, тому же больному ритму. Напоминание, что монстры не объявляют о себе вежливо. Они ждут. Прячутся. Надевают знакомые лица.       Поэтому он хотел знать, где она, прежде чем убивать следующую жертву. Он не хотел, чтобы его снова застали врасплох. Он не мог себе этого позволить. Ему нужно было знать, где настоящий монстр, прежде чем прольётся кровь, потому что мысль о том, что она появится в неподходящий момент, заставляла кожу ползти.       Так что нет, он не убегал от романтики. Он убегал от страха, что то, что с ним не так, вернулось в другом обличье.       И когда Вельветт вручила ему флакон со своим новейшим зельем — глянцевой, тихо гудящей обещанием, — Аластор начал строить планы.       Решение сложилось быстро после этого — аккуратное и ужасающее в своей простоте. Он мог принять облик любого. Он мог войти в Каннибальский квартал, и Жизель никогда не поймёт, что это он. Без конфронтации. Без предупреждающих знаков. Без риска, что она почувствует его раньше, чем он будет готов. Идеально.       Он выбрал облик одного из гостей. Фрэнка.       Фрэнк тоже был каннибалом, что делало всё проще. Он сольётся с фоном без усилий — ещё один острозубый силуэт в городе, полном таких, непримечательный и неугрожающий так, как часто бывают монстры. Никто не усомнится в его присутствии. Никто не посмотрит дважды.       Но была маленькая проблема.       Аластор забыл про дурацкое свидание.       План был простым. Эффективным. Влезть в кожу Фрэнка, пройти по Каннибальскому кварталу незамеченным, добыть информацию о Жизель, уйти. Чисто. Без осложнений.       Чего Аластор не учёл — это неудобный факт, что у Вокса и Фрэнка было запланировано свидание на этот вечер. Настоящее. С планами, ожиданиями и, видимо, цветами, в которых Аластор абсолютно не хотел участвовать.       К сожалению, у него была только одна доза зелья.       Что означало: отступать нельзя. Не если он хотел правдоподобного прикрытия в Каннибальском квартале. Если что-то пойдёт не так, если кто-то его узнает — лицо Фрэнка было его страховкой. Его щитом. Его оправданием. Цена этого щита — пережить свидание с Воксом, который думал, что встречается с настоящим Фрэнком.       Аластор стоял перед ним сейчас, в чужой шкуре, как в плохо сидящем пальто, уже раздражённый и болезненно осознающий это.       — Я принёс тебе цветы, — сказал Вокс, протягивая букет с улыбкой, которая была чуть слишком довольной собой.       Аластор посмотрел вниз.       Тюльпаны.       Тот самый оттенок. Тот самый запах. Он их ненавидел. Презирал, если честно. Они напоминали старые комнаты, старые ошибки и вещи, которые красиво умерли и остались мёртвыми. Но Фрэнк не стал бы их ненавидеть. Фрэнк, вероятно, счел бы их очаровательными. Милыми. Даже романтичными.       Аластор почувствовал, как улыбка напряглась.       — Спасибо, — сказал он, заставляя слова выйти гладко.       Улыбка Вокса стала шире.       — Вау. На этот раз ты даже не скривился.       Аластор замер. Едва заметно.       — На этот раз? — эхом повторил он, тут же мысленно выругав себя.       Вокс рассмеялся.       — Ага. Обычно у тебя рот дёргается, будто ты с самим Богом дерёшься.       Аластор сглотнул. Поправил хватку на цветах.       — Я… стараюсь, — сказал он, и это было правдой, но в самом жалком смысле этого слова.       Вокс изучал его, голова слегка наклонена, глаза острые тем самым образом, от которого Аластору становилось глубоко не по себе. Будто Вокс смотрел сквозь маскировку, а не на неё.       — …Ты в порядке? — спросил Вокс. — Ты какой-то напряжённый.       Аластор заставил себя расслабить плечи. Дышать. Помнить, чьё лицо он носит.       — Я в порядке, — ровно сказал он. — Пойдём?       Вокс ухмыльнулся.       — Ага. Пошли.       Аластор последовал за ним, держа в руке цветы, и в его груди закипело раздражение.       Вокс настоял на том, чтобы вести машину. Аластор сразу отметил это как ошибку. Он обошёл машину первым, открыл пассажирскую дверь с преувеличенным жестом.       — Прошу.       Аластор замер. Уставился на него.       — …Ты знаешь, что я сам могу открыть дверь, — ровно сказал он.       — Знаю, — ответил Вокс, ничуть не смутившись. — Но мне нравится это делать.       Это уже было подозрительно.       Аластор скользнул на сиденье, букет неудобно лёг на колени, чувства на пределе. Вокс аккуратно закрыл дверь, будто это был ритуал. Потом обежал машину, тихо насвистывая, и сел за руль.       Ремень. Проверка. Зеркало заднего вида отрегулировано. Одна рука небрежно легла на руль.       Аластор наблюдал за ним краем глаза, испытывая глубокое недоверие.       Он совсем не ожидал, что всё так обернётся.       Вокс выехал на дорогу, поза расслабленная, одна рука лежит так, будто он пробовался на роль «Мужчина, уважающий свою пару» (1954). Радио затрещало, заиграло что-то медленное и тоскливое, всё струнное и томное.       Аластор заерзал на сиденье, цветы тихо зашуршали о пальто. Он ожидал намёков. Грубых шуток. Руки, которая скользнёт куда не надо. Вокс никогда не был тонок, когда хотел чего-то, и Аластор полностью приготовился к худшему. Он предполагал, что вечер будет лишь прелюдией к разврату, чем-то, что нужно перетерпеть, пока он не сможет вернуться в отель и притвориться, что ничего этого не было.       Если он попробует переспать со мной после ужина, я вырву ему глотку, — подумал Аластор спокойно и искренне. Он уже прокладывал самые быстрые пути отступления, когда машина резко дёрнулась в сторону.       Аластор схватился за дверь чисто рефлекторно, пока шины визжали.       — Прости..! — выпалил Вокс, руки вцепились в руль, глаза расширились. Машина вернулась в полосу, чудом избежав катастрофы. Вокс выглядел по-настоящему потрясённым, будто мысль, что он чуть не убил их обоих, выбила что-то из головы. — Чёрт. Прости. Я... отвлёкся.       Аластор уставился на него, сердце ровно, выражение лица — полное отсутствие впечатления.       — Сосредоточься, — ровно сказал он. — Я не собираюсь умирать в пробке.       — Знаю, знаю, — быстро сказал Вокс, сглотнув. Он сделал успокаивающий вдох, прежде чем снова бросить взгляд, виноватый. — Так. Э-э. Ужин, Фрэнк. Хочешь в Каннибальский квартал?       Аластор не колебался.       — Да.       Облегчение на лице Вокса было мгновенным, почти комичным.       — Окей. Окей, хорошо. — Он кивнул сам себе, всё ещё немного потрясённый, плечи напряжены. — Я не бронировал ничего, но знаю одно место. Тебе понравится. Обещаю.       Аластор смотрел на него с подозрением, но странно успокоенный вопреки себе. Из всех способов, которыми этот вечер мог пойти не так, Вокс, чуть не убивший их обоих по неосторожности, не был тем, что он предвидел.       Всё равно. Он чуть ослабил хватку на двери и уставился в окно, пока огни города размазывались мимо.       Вокс привёз его в ресторан под названием «Ле Марингуэн», и почти сразу Аластор почувствовал, как его ожидания перестраиваются. Он готовился к одному из тех глянцевых, переоформленных мест, которые плодятся на краю квартала, — всё стекло и меню, для которых нужен словарь. Вместо этого они остановились перед маленьким рестораном, втиснутым в старое каменное здание, фасад отшлифован временем, место, которое выглядело так, будто в его растворе встроены истории. Оно неожиданно напомнило Аластору рестораны, в которых он ел на Земле, — те, что не старались впечатлить, потому что им это было не нужно.       — Слышал, у них лучший тартар из грешника, — небрежно сказал Вокс, открывая дверь, будто комментировал погоду.       — Не мой обычный выбор, — ответил Аластор, слова вырвались инстинктивно, прежде чем он вспомнил, на секунду позже, что всё ещё в шкуре Фрэнка.       Вокс бросил взгляд назад.       — Не переживай, — легко сказал он. — Уверен, тебе понравится.       Они вошли, их тут же усадили, едва дав Аластору время осмотреть тихий гул разговоров и мягкое позвякивание приборов, прежде чем перед ними легли меню. Он заказал тартар из грешника без особых колебаний — любопытство перевешивало привычку, — а Вокс взял рыбу, предсказуемо точно даже в такой мелочи, как ужин.       — Я никогда не участвую в каннибализме, — сказал Вокс, аккуратно складывая меню с отработанной элегантностью.       Это ложь, — мгновенно подумал Аластор, память всплыла непрошеной. 2011 год. Гала Оверлордов, затянувшаяся слишком надолго. Вокс стоял у стола, заваленного подносами с суши из грешника, и с рассеянным энтузиазмом съел три порции, пока Аластор маячил рядом, размышляя, попробовать ли, и понял, что к моменту решения уже ничего не осталось.       — Ну, кроме одного раза, — добавил Вокс после паузы, будто мысль только что пришла ему в голову. — Вал и Вел сидели на какой-то новой диете, я три дня нормально не ел, и единственная еда была — суши из грешника.       Аластор промолчал, просто смотрел на него, не впечатлённый. То, как Вокс представил это как несчастный случай, а не осознанный выбор поесть, почти делало хуже.       Тартар принесли вскоре после, поданный с почти благоговейной заботой. У Аластора он был тёмно-красный, тонко нарезанный, блестящий под светом, приправленный ровно настолько, чтобы мясо само заговорило. У Вокса рыба была бледнее, местами полупрозрачная, с травами и чем-то цитрусовым, что чисто прорезало жирность. На миг они оба замолчали — та тишина, которая бывает, когда еда требует внимания.       Аластор попробовал первый кусок медленно, подержав на языке дольше необходимого. Лучше, чем он ожидал, чище, острее, с текстурой, которая граничила с наслаждением, не переходя в излишество. Он ненавидел, как сильно ему понравилось. Вокс, конечно, заметил, всегда замечал, и лёгкое удовлетворение на его лице заставило Аластора подавить желание закатить глаза.       — Видишь, — легко сказал Вокс, проглотив свой кусок. — Говорил же.       Аластор проигнорировал комментарий и взял ещё кусок, потом ещё, первоначальное напряжение, с которым он вошёл, почти против воли ослабевало. Разговор пошёл легко после этого, перетекая от мелких замечаний о декоре к старым историям, которые со временем потеряли свою остроту. Вокс был непривычно расслаблен, оживлён так, что это не казалось постановкой, и Аластор поймал себя на том, что смеётся, прежде чем успел себя остановить — настоящий смех, низкий и незащищённый.       Они обменивались репликами над полупустыми тарелками, переглядывались, когда за соседним столом кто-то сказал что-то нелепое, и ненадолго поспорили, лучше ли приправа в блюде Аластора или у Вокса — спор закончился тем, что они поменялись тарелками на несколько кусочков, просто чтобы убедиться. Вино помогало, согревая Аластора изнутри, развязывая что-то, что слишком долго было затянуто.       К тому времени, как тарелки опустели, вечер обрёл комфортный ритм. Это не ощущалось как свидание в том смысле, которого Аластор боялся, и не как обязанность, которую нужно перетерпеть. Это ощущалось — тревожно — как действительно хорошее время, и это осознание осело в груди с равными долями удовольствия и беспокойства.       — О боже мой, неужели мои глаза меня обманывают, — раздался голос, который Аластор узнал слишком хорошо.       Вокс мгновенно оживился, выпрямил спину, поворачиваясь к Рози, которая появилась рядом с их столом с лёгкой уверенностью человека, который никогда не сомневается, что ему здесь место. Её улыбка была острой и восторженной, уже на полпути к озорству.       — Вокс, — протянула она его имя, — в моём квартале, ужинаешь с... — Ее взгляд скользнул к Аластору, оценивающе, с любопытством, явно не узнавая его под обликом Фрэнка. Улыбка изменилась, став вежливой, с той особой интонацией, которая означала, что она уже делает предположения.       — Фрэнк, — быстро сказал Вокс, указывая на Аластора с чуть избыточным акцентом. — Представляю вам Фрэнка.       Аластор приподнял бровь, но промолчал.       — Ох, бедняжка, — тепло ответила Рози, протягивая руку для пожатия. — Приятно познакомиться. Я Рози, но вы, наверное, и так знаете. Жаль, что мы встретились не при других обстоятельствах.       — Что вы имеете в виду? — спросил Аластор, искренне озадаченный.       — Ну, — продолжила Рози, понизив голос ровно настолько, чтобы это звучало заговорщически, — очевидно, Вокс просто тестирует ресторан, прежде чем привести сюда Аластора. Знаете, Радиодемона.       Экран Вокса залился глубоким, недвусмысленным синим.       — Рози, пожалуйста, — почти умоляюще сказал он. — Можем мы не делать этого?       Аластор смотрел на обмен с нарастающим недоумением, складывая кусочки слишком медленно для своего вкуса. Прежде чем он успел ответить, что-то в периферийном зрении привлекло внимание. Один из поваров выскользнул через чёрный ход на перекур, куртка накинута наполовину, и когда он повернулся, Аластор увидел это. Знакомый след укуса на плече — рваный, недвусмысленный, тот, что Аластор узнал бы где угодно.       Приятное тепло вечера резко сфокусировалось.       — Пойду покурю, — резко сказал Аластор, уже отодвигая стул. Он бросил Рози натянутую улыбку. — Приятно было познакомиться.       И прежде чем Вокс успел возразить или Рози задать ещё один навязчивый вопрос, Аластор уже шёл за поваром наружу.       На улице ночной воздух обдал Аластора словно перезагрузкой. Прохладнее, резче, с запахом жира, дыма и чего-то металлического, что цеплялось за горло. Повар прислонился к кирпичной стене, уже прикуривая сигарету, плечи ссутулены в отработанной позе человека, выкраивающего перерыв из жизни, где для них мало места.       — Тяжёлая смена? — спросил Аластор, останавливаясь рядом и доставая свою сигарету.       Повар тихо фыркнул.       — А когда она лёгкая? Полный зал, нехватка людей, и все вдруг думают, что их выбор вина — это черта характера. — Он затянулся и выдохнул, плечи чуть расслабились. — Хотя чаевые сегодня ничего.       Аластор хмыкнул в знак согласия, протягивая зажигалку, хотя она была не нужна, позволяя тишине растянуться комфортно на миг.       — Место приятное, однако. Кажется… солидным. Как будто оно здесь всегда было.       — Ага, — сказал повар, бросив взгляд назад на ресторан. — Работает дольше, чем я живу. В Каннибальском квартале столько не протянешь, если не делаешь что-то правильно.       Они постояли несколько секунд, дым вился между ними, переулок был тихим, кроме отдалённого смеха и шума машин откуда-то издалека. Аластор позволил взгляду скользнуть, небрежно, почти скучающе, пока снова не наткнулся на след укуса на плече повара.       — Итак, — сказал он легко, — этот укус. Выглядит отвратительно.       Повар напрягся — всего на миг, — потом вздохнул.       — Ага. Думал, рано или поздно кто-то заметит.       Аластор чуть повернулся к нему, но не давил, давая пространство.       — Это сделала моя жена, — сказал повар после паузы, глядя на тлеющий кончик сигареты. — Или… то, что от неё осталось, наверное.       Аластор нахмурился.       — Что ты имеешь в виду?       Повар издал короткий, безрадостный смешок.       — Её втянули во что-то. В какой-то странный культ. Началось с собраний и песнопений, все очень духовно и безобидно на вид. Потом посты стали интенсивными. А потом ее кожа начала меняться. — Он покачал головой. — Становилась белой. Не бледной. Белой. Будто уже не человеческая.       У Аластора что-то сжалось в груди.       — Она укусила меня несколько ночей назад, — продолжил повар. — Без колебаний. Просто наклонилась и вонзила зубы, будто умирала с голоду. Даже не выглядела так, будто узнавала меня.       — И где она сейчас живёт? — спросил Аластор, вопрос вырвался чуть быстрее, чем следовало для вежливости.       Повар бросил на него взгляд, нахмурился, потом пожал плечами.       — В том же месте, что и раньше. Севернее Каннибальского квартала, за старыми кварталами. Там почти ничего, кроме полупустых домов и старого штаба Пресс-Демона.       Аластор кивнул, фиксируя. Севернее Каннибальского квартала. Конечно.       — Спасибо, — тихо сказал он.       Повар секунду изучал его, явно гадая, почему незнакомцу не всё равно, потом отвернулся. Аластор уже шагал обратно к двери, тепло ресторана отступало, пока что-то более холодное и куда более знакомое вставало на место.       Когда Аластор вернулся в ресторан, атмосфера за столом явно изменилась. Рози хохотала истерически, одна рука в перчатке прижата ко рту, плечи тряслись от еле сдерживаемого восторга, а Вокс сидел в кресле неподвижно, экран залит ярким, недвусмысленным синим.       — Ох, Фрэнк. Фрэнки, — выдавила Рози между приступами смеха. — Желаю вам прекрасного продолжения свидания.       — Спасибо, — гладко ответил Аластор.       Вокс почти сразу встал.       — Нам… нам пора идти, Фрэнк? — Он протянул руку с преувеличенной вежливостью, явно отчаянно желая сбежать.       Аластор взял её без колебаний, продев руку под локоть Вокса. Жест только заставил Рози смеяться ещё громче.       — Я подумал, мы могли бы заглянуть в розовый сад на северной стороне города, — небрежно сказал Аластор, наблюдая за Воксом краем глаза.       — Ага. Конечно, — ответил Вокс слишком быстро, слишком охотно, кивая.       Они обменялись последними прощаниями с Рози — её улыбка всё ещё острая и знающая, — потом вместе вышли из ресторана, тепло и смех остались позади, когда дверь закрылась, и ночь поглотила их целиком.

***

      Они шли какое-то время, Вокс почти без остановки говорил, его голос заполнял пространство между ними, как личная радиопередача. Он рассказывал о своих днях при жизни, прошлых убийствах — с интонацией анекдотов, будто Аластор слушал его собственный подкаст. Аластор слушал вполуха, кивая в нужных местах, позволяя словам Вокса омывать его. Это было то, что он нехотя признавал в Воксе, по крайней мере в шестидесятые. Парень умел быть занимательным, когда хотел, острый и яркий, способный превратить даже жестокость в историю, которую стоило услышать.       Но внимание Аластора всё равно дробилось. Глаза сканировали переулки, крыши, отражения в окнах. Каждая тень казалась подозрительной. Каждое движение покалывало. Он искал Жизель, следы её последователей, что угодно, что не вписывалось. Голос Вокса стал фоном, успокаивающим своей стабильностью, пока разум Аластора работал неустанно, каталогизируя выходы и угрозы.       — Знаешь, Фрэнк, — вдруг сказал Вокс, присев у клумбы, будто мысль только что пришла ему в голову. — Думаю, эти цветы лучше, чем тюльпаны, которые я тебе подарил.       Он указал на гроздь мёртвых роз — лепестки тёмные и хрупкие, стебли злые от шипов.       Взгляд Аластора невольно зацепился за них. Розы. Конечно. Его любимые, даже такие — увядающие и острые.       — Действительно, — нейтрально ответил он, осторожно.       Вокс выпрямился.       — Так вот я подумал, — продолжил он, тон обманчиво небрежный, — нам было хорошо, и мне нравится проводить с тобой время и всё такое. Но тебе стоит знать, что я не простой администратор. — Его экран слегка мигнул. — У меня есть… особое хобби.       Аластор напрягся, каждый инстинкт вспыхнул.       — Какое? — спросил он, готовясь к худшему.       Вокс улыбнулся.       — Мне нравится причинять боль. Другим. — Он наклонил голову, внимательно изучая Аластора. — И я подумал, может, тебе захочется поохотиться на полночную закуску.       Мысль ударила Аластора как волна жара. Охота с Воксом. Его помощь, подчинение, наслаждение этим процессом. Образ заставил рот наполниться слюной, дикий восторг прокатился по нему так сильно, что он чуть не рассмеялся. Боже. Да. Идея была опьяняющей.       Но он был не в своей шкуре.       Фрэнк бы этого не хотел. Фрэнк бы этого не принял. И Аластору нужно было оставаться в образе.       Он взял себя в руки, заставил голод уйти вниз, похоронить его под сдержанностью.       — Ох, — мягко сказал он, — ну, я не из тех, кто участвует в жестокости. Но мне нравится это хобби.       Улыбка Вокса задержалась, нечитаемая, пока они продолжали идти.       Они шли дальше, ночь становилась тоньше и тише вокруг них, Каннибальский квартал грубел тем дальше на север они уходили. Здания здесь были старше, более скелетные, окна забиты или разбиты, улицы казались забытыми нарочно.       Внимание Аластора резко сфокусировалось в миг, когда он это увидел.       Штаб Пресс-Демона возвышался в конце квартала — громоздкая туша из бетона и стекла, когда-то кричащая вывеска висела криво, буквы отсутствовали или разбиты. Место было заброшено десятилетиями, оставлено гнить после скандалов, исчезновений, внезапного и удобного краха всей операции. Все знали истории. Все также знали, что лучше не задерживаться.       Аластор замедлился, не осознавая этого.       Что-то в здании ощущалось неправильно так, что нервы натянулись. Слишком тихо. Слишком цело. Как тело, которое не похоронили как следует. Грудь сжалась, знакомое, больное предчувствие вспыхнуло — то самое, что всегда предшествовало ей.       Жизель.       Он не произнёс её имя. Вообще ничего не сказал. Просто чуть повернулся, направляясь к зданию так, будто это случайный крюк, а не осознанный выбор.       Вокс проследил за его взглядом.       — Хм, — сказал он. — Это место всё ещё стоит, смотри-ка.       — Выглядит интересно, — ответил Аластор, держа тон ровным, незаинтересованным. — Стоит глянуть.       Вокс приподнял бровь.       — У тебя есть слабость к обанкротившимся медиаимпериям?       Аластор пожал плечами.       — Я был бы с тобой сегодня вечером, если бы не был.       Это вызвало тихий смешок.       — Справедливо.       Вокс не спросил почему. Это, больше всего остального, встревожило Аластора. Он просто поправил пальто и последовал, когда Аластор свернул с улицы, ботинки захрустели по битому стеклу и мусору. Чем ближе они подходили, тем тяжелее становился воздух, давление нарастало за глазами, связь тихо гудела от напряжения.       Передние двери были приоткрыты, одна висела криво на петлях. Внутри вестибюль словно застыл во времени. Старые постеры отслаивались от стен, столы перевёрнуты, микрофоны брошены посреди хаоса. Тишина была густой, гнетущей — той, что глотает звук, а не отражает его.       Аластор вошёл первым, чувства натянуты до предела, сканируя каждый угол, каждую тень, каждый тёмный коридор. Он почти чувствовал её здесь, словно осадок, впитавшийся в стены.       Вокс задержался на шаг позади.       — Ты вдруг стал очень сосредоточенным, — отметил он.       Аластор не обернулся.       — Просто любопытно.       Они двинулись глубже в здание вместе, прошлое давило со всех сторон, и Аластор знал с мрачной уверенностью: если Жизель оставила где-то следы — они будут здесь.       Здание поглотило их целиком, как только они переступили порог вестибюля. В воздухе висела густая пыль, которую нарушали лишь их шаги, и чем глубже они заходили, тем больше здание открывало взору то, чем оно когда-то было. Ряды старых печатных машин возвышались в темноте, как спящие звери, металлические рамы проржавели, валики застыли на полпути, некоторые всё ещё забрызганы засохшими чернилами, давно потерявшими блеск. Стопки пожелтевших газет громоздились везде, заголовки кричали о событиях, о которых никто уже не помнил, что заботился.       Вокс тихо присвистнул.       — Очаровательно, — сказал он. — Это как башня, похожая на какую-то жутковатую версию башни Элизабет. Не хватает только кричащих стажёров.       — Почему, потому что у тебя намного лучше?       — Она просто такова.       Аластор не ответил. Его внимание цеплялось за детали, которые не вписывались. Кабели, которые недавно двигали. Следы в пыли, которые ещё не успели сгладиться. Воздух здесь ощущался тяжелее, влажнее, чем должен быть в старом здании.       Они шли между машинами, Вокс бормотал под нос, трогал то, что трогать не стоило, явно наслаждаясь эстетикой упадка. Кожа Аластора покалывала, тот же инстинкт кричал громче с каждым шагом. Это место не просто заброшено. Оно ждало.       Потом он увидел.       Чернила. Свежие. Не ломкие, потрескавшиеся пятна на машинах, а тёмная, блестящая лужа, медленно растекающаяся по бетонному полу, ловящая слабый свет, как масло. Она ещё не высохла. Пахла резко и живо, неправильно так, что у Аластора упал желудок.       Вокс остановился рядом, юмор мгновенно исчез из его позы, как только он заметил.       — Ох, — тихо сказал он. — Это что-то новенькое.       Аластор уставился на лужу, пульс колотился. Свежие чернила означали активность. Означали, что кто-то был здесь недавно. Означали Жизель или кого-то достаточно близкого к ней, что разница едва имела значение.       — Нет, — решительно сказал Вокс, отступая. — Мне это больше не нравится.       На этот раз Аластор не стал спорить.       Они развернулись почти синхронно, отступая тем же путём, здание вдруг стало слишком узким, слишком тесным. Машины будто смотрели на них, пока они проходили, — молчаливые свидетели чего-то незавершённого. Аластор подавил желание оглянуться, каждый нерв кричал, что если он это сделает — может увидеть её, стоящую там и улыбающуюся.       Они вырвались обратно в ночной воздух, словно это было освобождение, тяжесть чуть спала, как только здание оказалось позади. Аластор не замедлился, пока они не отошли на безопасное расстояние, сердце всё ещё колотилось.       Что бы ни произошло в том здании — оно не закончилось. И теперь он знал точно. Жизель близко.

***

      Они уже были недалеко от отеля, когда Вокс остановился, северная часть города в этот час была тише, улицы вытягивались в длинные отрезки тени и старого света фонарей. Аластору не нравилось молчание, последовавшее за их маленьким уходом. К счастью для него, Вокс решил снова заговорить, сменив тему. Аластор почувствовал облегчение от смены, и маленькая часть его даже была рада, как прошёл вечер — ну, если только Вокс не попросит о сексе, когда они наконец вернутся в отель.       Вокс замедлился, потом повернулся к нему, колеблясь так, что это казалось странно нехарактерным.       — Можно… кое-что спросить? — сказал он.       — Звучит опасно.       Экран Вокса мигнул, мягкая рябь помех прошла по нему, прежде чем заиграла музыка — низкая, тёплая, что-то старое и медленное, закручивающееся в воздухе между ними, как дым.       — Можно пригласить тебя на танец?       Аластор уставился на него. Потом фыркнул.       — Ты? — сказал он. — Ты не похож на того, кто умеет танцевать.       — Да ладно, — ответил Вокс, уже в обороне. — Я умею танцевать.       Аластор хмыкнул, вспоминая каждый раз, когда Вокс наступал ему на ногу в шестидесятые.       — Я тебе не верю.       Они смотрели друг на друга мгновение, музыка играла, заполняя пространство между ними, пока Аластор не вздохнул, побеждённый чем-то, чему отказывался дать имя.       — Ладно, — пробормотал он. — Но если ты ужасен, я так и скажу.       Вокс шагнул ближе, сначала нерешительно, одна рука зависла, прежде чем лечь на талию Аластора. Аластор положил свою выше необходимого, пальцы сжали ткань, и на миг они были жёсткими, не в такт, тихо споря через движение о том, кто ведёт и насколько близко — слишком. Вокс выиграл, не делая ничего драматичного — просто мягко направил их, пока Аластор не последовал, не осознавая этого.       Танец почти сразу замедлился, их тела упали в ритм, который ощущался меньше как хореография и больше как гравитация. Они двигались маленькими шагами, едва смещаясь, скорее покачиваясь, расстояние между ними сокращалось, пока Аластор не почувствовал тепло тела Вокса сквозь одежду, не услышал тихий механический гул под музыкой.       Это заставило что-то заныть.       Мысли Аластора начали расплываться, образы поднимались непрошеными, фокус сузился до шеи Вокса, до того, как его рука лежала на спине Аластора, будто ей там место. Знакомый голод шевельнулся — острый и путающий, рука сжалась, пока он боролся с желанием наклониться, зубы стиснулись.       Он хотел его укусить.       Это было то, что подсказывал разум — объяснение, которое имело смысл, то, что он всегда использовал. Только на этот раз желание не ощущалось насильственным. Оно ощущалось медленным. Осторожным. Оно ощущалось как желание сократить расстояние, пока между ними ничего не останется.       Вокс наклонился чуть ближе — не настолько, чтобы коснуться, но достаточно, чтобы дыхание Аластора всё равно сбилось. Музыка смягчилась, будто реагируя на них, и хватка Аластора невольно усилилась, пальцы вцепились, словно он боялся, что Вокс исчезнет, если отпустит.       На бесконечно долгий, невыносимый миг всё совпало. Их лбы почти соприкоснулись. Взгляд Аластора упал, притянутый ко рту Вокса без понимания почему, пространство между ними заряженное и дрожащее, тяжёлое от чего-то, чему ни один из них не осмеливался дать имя.       Потом песня закончилась.       Тишина хлынула внутрь, громкая и навязчивая, и они остались так на удар сердца дольше, всё ещё покачиваясь под ничто, всё ещё достаточно близко, чтобы один дюйм изменил бы всё.       Вокс отступил первым, неохотно.       — Нам следует… зайти внутрь, — сказал он, голос тише, чем раньше.       Аластор кивнул, горло сжато, отказываясь смотреть на него из страха того, что может сделать, если посмотрит.       Вокс остановился в шаге от входа в отель и потянулся к руке Аластора. Его хватка была нежной, почти благоговейной, когда он поднял её к своему лицу, экран слегка потускнел, будто момент заслуживал тишины.       — Это было хорошее свидание, Фрэнк, — сказал он.       Потом отпустил.       Потеря контакта ощутилась острее, чем Аластор ожидал — внезапная пустота там, где было тепло. Вокс отвернулся, уже шагая к двери, поза снова собранная, будто ночь едва не размотала их обоих.       Он был на полпути внутрь, когда голова резко повернулась на сто восемьдесят градусов — гладко, неестественно.       — Ты нашёл информацию, которую искал? — спросил Вокс.       Аластор замер.       — Что?       Вокс наклонил голову.       — Я слышу твои мысли, Аластор.       Имя ударило его как выстрел.       На долю секунды мир раскололся. Звук хлынул в голову Аластора — слишком громкий, слишком открытый, каждая случайная мысль внезапно опасная, эхом отдающаяся там, где не должна. Лицо Вокса было нечитаемым, но музыка исчезла, сменившись этой невыносимой ясностью, осознание легло разом. Вокс знал. Может, не всё время, но достаточно долго.       Вокс слабо и почти с сожалением улыбнулся, а затем побежал.       Аластор не колебался. Он бросился за ним.       — Ублюдок, — прорычал Аластор себе под нос, адреналин заглушил всё остальное. Нежность нескольких минут назад свернулась во что-то острое и смертельное, мысли закрутились, ярость и что-то опасно близкое к предательству смешались.       Аластор гнался за ним с одной-единственной, яростной ясностью.       Он собирался его убить. Не потому что Вокс подслушал. Даже не потому что солгал. А потому что Вокс танцевал с ним, смотрел на него так, а потом самым жестоким способом доказал, что Аластор никогда не контролировал ситуацию.

***

      Вокс должен был закончить свидание в тот миг, когда услышал первую мысль Аластора, просочившуюся через связь. Это было бы ответственно. Разумно. Безопасно. Он знал это. Понял мгновенно.       Но пойти на настоящее свидание с Аластором — настоящее, без ремней, без стула, прикрученного к полу, — вероятно, было одним из тихих, тщательно похороненных желаний Вокса с шестидесятых. Поэтому он не остановил. Он выбрал — сознательно — быть эгоистом. Побаловаться серией маленьких, почти смехотворных нарушений. Поужинать в ресторане. Медленно пройтись по городу. Танцевать на улице с человеком, который его презирал, считал отвратительным, разорвал бы на части при первой возможности.       И каким-то чудом, невероятно — это был прекрасный вечер.       В этом и заключалась вся жестокость. Где-то глубоко внутри Вокс знал точно, что это было. Спектакль. Аластор играл, влезая в то, каким, по его мнению, должен быть Фрэнк, копируя жесты, тон, реакции, которые никогда не были его. Заимствованная кожа, заимствованное «я» — всё это иллюзия, за которую Вокс охотно заплатил.       И вот, когда Аластор наконец не выдержал, когда он прижал Вокса к полу в холле отеля, схватив его за горло, ругаясь и дрожа от ярости, правда встала на свои места со странным, мучительным спокойствием.       Вокс улыбнулся, дыхание сбивалось, тихое, почти непристойное счастье расцветало в груди несмотря на боль. Свидание закончилось. Спектакль завершён.       И в любом случае он всегда любил, когда его душили.       — Что вы двое делаете? — спросил Люцифер, голос чисто прорезал хаос.       — Он меня обманул, — прорычал Аластор, руки всё ещё на воротнике Вокса, пальцы сжаты, будто он собирался добить. — Я избавлю этот жалкий кусок дерьма от страданий.       — Это Аластор, — поправил Вокс.       Люцифер перевел взгляд с одного на другого, одним быстрым движением оценил обстановку и рассмеялся.       — А люди продолжают говорить мне, что вы двое не встречаетесь.       Аластор отпрянул, будто обжёгся, отшатнувшись от Вокса в чистом, животном ужасе, лицо исказилось от одной мысли. Вокс остался лежать, развалившись на полу лобби, выглядя слишком довольным для человека, которого только что душили.       Люцифер махнул рукой, отмахиваясь.       — В любом случае, — легко сказал он, уже скучая, — идите спать. Или не идите. Делайте, что угодно, притворяясь, что это не то, чем является.       С этими словами он развернулся и ушёл, оставив тишину позади, как обвинение.       Аластор стоял, тяжело дыша, и смотрел на Вокса так, словно не знал, закончить ли начатое или вовсе покинуть здание. Вокс медленно поднялся, осторожно поправляя пальто, и в его взгляде все еще мелькнула та улыбка.