Время регистрации заезда и выезда

Название песни: The Winner Takes It All – ABBA

The winner takes it all (takes it all)

The loser has to fall (has to fall)

It's simple, and it's plain (it's so plain)

Why should I complain?

      Если ты спрашивал любого сотрудника Вокс.тек, кого из Ви они больше всего любят готовить, большинство сказало бы — Вокса. Точнее — его завтрак. Не потому что он был захватывающим или оригинальным, а потому что он был до боли, до религиозного фанатизма предсказуемым.       Последние семьдесят лет Вокс каждое утро ел одно и то же. Два яйца-болтуньи, без соли, без перца. Два тоста с маслом и сыром, желательно те самые оранжевые нарезанные квадратики, которые больше походили на химические добавки, чем на молочный продукт. И наконец кофе с одним молоком. Ни больше. Ни меньше. Каждый день, как по часам, словно любое отклонение само по себе было моральным преступлением.       В отеле расписание немного сдвинулось, но ритуал остался неприкосновенным. Ночная смена заканчивалась в семь утра. Он брал короткий, малоэффективный сон — скорее привычка, чем отдых, — а потом ровно в одиннадцать тридцать направлялся в кухонную зону, чтобы собрать тот же старый завтрак. После этого он обычно старался лишний раз достать других сотрудников отеля — парил над ними, комментировал, критиковал, — либо возвращался спать, если никто не реагировал достаточно ярко, чтобы его развлечь.       Режим имел значение. Он удерживал его на плаву.       Именно поэтому это конкретное утро стало проблемой.       Не было яичницы-болтуньи. Не было сыра. И не было молока.       Вокс стоял перед стойкой, уставившись на пустые подносы так, будто они лично его предали. Проверил один раз. Потом ещё раз. Открыл холодильник. Закрыл. Открыл второй раз — вдруг реальность передумает из чистого упрямства.       Ничего.       Он почувствовал, как в груди сворачивается что-то холодное и раздражённое.       Вокс знал — с уверенностью, не имеющей ничего общего с доказательствами, — что это вина Аластора. Какое-то затяжное наказание за то свидание. За мысли. За танцы. За удушение. Он чувствовал в этом мелочность, ощущал намерение, словно статический разряд под кожей.       Конечно, доказать он ничего не мог. И это каким-то образом делало всё ещё хуже.       — Аластор, где яйца? — потребовал Вокс.       Аластор посмотрел на него так, будто тот задал нечто невероятно глупое.       — Прямо там, — ответил он, указывая на поднос с глазуньей.       Вокс уставился на неё с неприкрытым отвращением. Он ненавидел недожаренные яйца. Ненавидел, как желток остаётся жидким, эта непристойная жёлтая жижа растекается повсюду, словно живая. Это было неправильно. Не дисциплинировано.       — Нет, — произнёс он натянуто. — Я имею в виду яичницу-болтунью.       — О, — отозвался Аластор, с преувеличенной скукой разглядывая свои когти. — Я решил добавить немного разнообразия.       — Поэтому здесь только миндальное молоко, — медленно продолжил Вокс, — и нет сыра.       — Именно, — сказал Аластор, губы изогнулись. — Кто бы мог подумать, что твой маленький мозг способен иногда породить логическую мысль.       Вокс сжал кулаки, в голове нарастал высокий визг, пока он боролся с желанием взорвать его на месте.       — Ты, мать твою, мелочный ублюдок, — рявкнул он. — Делай свою работу и дай мне завтрак.       — Я и делаю свою работу, — спокойно ответил Аластор. — Завтрака здесь полно.       — Ты, сукин сын, — прошипел Вокс. — Ты, блядь, знаешь, что делаешь.       — А-а-а, — сказал Аластор, помахав пальцем перед лицом Вокса, словно отчитывал нашкодившего ребёнка. — Я не позволю гостю так со мной разговаривать. Если есть жалоба — идите на ресепшен и заполняйте форму. Рекомендую сделать это у ночного сотрудника. Он прямо-таки воплощение истерик.       Вокс смотрел на него, дрожа от сдерживаемой ярости, болезненно осознавая, что Аластору это слишком нравится, и ещё болезненнее — что на этот раз он действительно ничего не может с этим поделать.       — Знаешь что, пошёл ты нахуй, мелкий засранец. Ты знаешь, что делаешь, — прорычал Вокс, подходя вплотную, его лицо оказалось всего в трёх дюймах от лица Аластора.       Аластор даже не дрогнул. Если уж на то пошло, он слегка подался вперёд, глаза блестели, рот изогнулся в улыбке слишком довольной, чтобы быть невинной.       — Я не думаю, что делаю что-то особенное, дорогой мой, — произнёс он гладко, явно наслаждаясь каждой секундой злости Вокса.       Они смотрели друг на друга долгие пять секунд. Достаточно долго, чтобы воздух между ними наэлектризовался. Первым сломался Вокс. Он выругался под нос и развернулся на каблуках, вылетев из зоны завтраков.       — Вы двое не могли бы не делать это прямо перед моим завтраком? — сухо спросил Энджел Даст с соседнего столика.       Вокс даже не сбавил шаг. Закатил глаза. Ещё одна вещь, с которой он категорически не хотел разбираться этим утром.       — Заткнись нахуй.       Энджел хмыкнул, ничуть не задетый.       — Если поможет — я не видел Аластора таким довольным с тех пор, как он сюда попал. Знаю, он, наверное, втайне нас всех ненавидит, но всё равно. Ему реально нравится тебя доводить.       — Я не спрашивал, — бросил Вокс через плечо.       — А я не просил смотреть, как двое людей, которых я больше всего ненавижу в этом отеле, устраивают прелюдию прямо у меня перед глазами.       — Это, блять, не была прелюдия, — прорычал Вокс. — Аластор просто мудак.       — Ага, конечно, — недоверчиво протянул Энджел.       Вокс ушёл. Желудок всё ещё пустой, нервы на пределе, и примерно через две секунды он был готов съесть свинку Энджела на завтрак, если ещё хоть кто-то откроет рот.

***

      Нравилось ли Аластору, когда Вокс его обманывал и лгал? Нет. Нравилось ли смотреть, как Вокс теряет самообладание из-за такой глупости, как его пресный, отвратительный завтрак? Абсолютно.       С того фальшивого свидания Аластор решил, что Вокс снова стал одержимым маленьким уродцем, и одного этого было достаточно, чтобы оправдать ответные меры. Мелочные, расчётливые, хирургически точные меры. Была ли это реакция на неспособность принять тот факт, что ему действительно было весело? Возможно. Но Аластор никогда бы не признал это вслух, даже перед самим собой.       Тем не менее он не мог пока действовать так, как хотел. Не сейчас. Потому что посреди его тихой, тлеющей обиды он обнаружил нечто куда более важное.       Их следующая жертва.       Мысль осела в сознании с холодной, успокаивающей ясностью. У Аластора уже был план — детальный и элегантный в своей жестокости, аккуратно растянутый в будущее, словно цепочка домино, ждущая толчка.       Сначала Мастер Ти. Старый, выдохшийся, бывший цирковой Директор-Оверлорд. Не особо сильный, но хитрый. Его туман мог создавать убедительные иллюзии — такие, что заставляли людей сомневаться в собственных чувствах. Раздражающе, но управляемо.       После него — Иван. Потом Грег, странный промышленного вида ящер-демон, весь в металлических гранях и заводских выхлопах. И наконец Жизель или Элизабет. Кого бы он ни нашел первым.       План был простым. Чистым. Логичным. Почти успокаивающим в своей очевидности. Конечно, оставались мелкие детали — места, привычки, точное местонахождение каждого, — но это была просто работа. Обыденная работа.       Аластор разрабатывал планы, одновременно отмывая вафельницу, которую, по всей видимости, какой-то гость использовал в качестве экспериментальной кузницы для добычи угля. Вафельница была почерневшей до неузнаваемости, бороздки забиты чем-то, что слегка пахло черникой и дымом. Его движения были методичными, агрессивными, каждый проход губки отмечал мысль, имя, будущий труп.       Именно тогда Чарли решила, что настал идеальный момент, чтобы прийти и забрать свой любимый черничный маффин.       — Доброе утро, Аластор.       — Доброе утро, Чарли.       Она зависла возле стойки, сияя той утомительной, неугомонной радостью, которая у неё всегда была.       — Сегодня вечером кино. Я знаю, ты ненавидишь телевизор, но ты мог бы прийти.       Аластор не поднял глаз.       — Ммм. Дай-ка подумать. Нет. И Вокс тоже не пойдёт.       Чарли моргнула.       — Погоди, почему?       — Ну знаешь. Мы решили выйти в город.       Её глаза мгновенно загорелись, практически засветились.       — О! Знаешь что, я дам Воксу выходной на вечер, чтобы вы могли не торопиться.       Аластор наконец перестал тереть. Медленно повернул голову.       — Что с твоим лицом?       — О, я просто рада, что вы снова друзья.       Это добило. Что-то острое скрутилось в груди, горячее и крайне неприятное.       — Принцесса, — произнёс Аластор натянуто, — я не завожу друзей.       Чарли склонила голову, разглядывая его с той раздражающе мягкой внимательностью.       — О, не будь таким. У тебя есть друзья. Мимзи, Рози, Хаск — в каком-то смысле. И теперь Вокс. Я просто рада за тебя.       — Мы не друзья, — отрезал Аластор, слово вышло резче, чем он хотел.       Чарли замерла. Посмотрела на него по-настоящему.       — Знаешь, дружба не значит глубокие отношения. Это просто значит, что вы знаете друг друга чуть больше, чем незнакомцы, и вам нравится общество друг друга. Вот и всё. Хорошо иметь друзей, Аластор.       — Если ты так говоришь, — пробормотал он, словно она описала самую невыносимую судьбу на свете.       Она мягко улыбнулась.       — И ещё я знаю, что Вокс хотел бы считаться твоим другом.       Аластор сильнее сжал губку. Не посмотрел на неё.       — Не волнуйся, принцесса. Я знаю.       — Просто подумай об этом, — тихо сказала Чарли.       Аластор не ответил. Он вернулся к яростному оттиранию вафельницы, металл скрипел под его руками.       Чарли в конце концов ушла из кухни с маффином в руке, напевая себе под нос.       Тишина, которую она оставила, ощущалась тяжелее, чем раньше. Аластор смотрел на испорченный прибор, но мысли его были уже не о Мастере Ти, не о Греге и даже не о Жизель. Они были о Воксе. О том, как его голос заполняет комнату. О том, как он так красиво разваливается из-за такой глупости, как завтрак.       — Друзья, — повторил он слова Чарли. Аластор тихо фыркнул и принялся тереть ещё сильнее, словно мог стереть это слово из существования.

***

      — Ладно, но правда, что происходит? — спросил Энджел, опираясь локтями на барную стойку.       — Я скажу то же самое, приятель, — ответила Черри Бомб, крутя в пальцах свой напиток. — Они думают, что такие хитрые. Но, честно говоря, это не столько тонко, сколько… странно.       Энджел, Черри и Хаск тусовались в баре отеля, убивая время так, как всегда делают сотрудники, когда смена затихает. Сегодняшняя тема, как и в последнее время всё чаще, была Аластор и Вокс и что, чёрт возьми, между ними происходит.       Потому что несколько месяцев назад всё было просто. Жестоко, громко и утомительно, но просто. Они избегали друг друга при любой возможности, а когда не могли — пытались убить друг друга в вестибюле на глазах у всех. Были крики, от которых стены тряслись, сырые и эмоциональные так, что всем остальным становилось глубоко не по себе.       Тогда Вокс разваливался на части в прямом эфире, психические срывы каждые пару часов, орал про потерянную власть, про несправедливость, про то, как у него всё отобрали. Выглядел как человек, которого держат вместе только злоба и кофеин, всегда в двух секундах от взрыва.       Аластор, со своей стороны, тоже был не лучше. Пока не потерял силу, он был жестоким засранцем, медленно упивавшимся собственной властью, острым, самодовольным и неприкасаемым. Ему это нравилось. Все видели, что нравится.       Теперь же всё изменилось.       Они сосредоточились на работе. Вокс всё ещё ворчал, но срывы стали реже, короче, проще сдерживать. Аластор больше не нависал над всеми как палач. Словно они вдвоём нашли какое-то равновесие, или общий выход, будто научились справляться или отгрызать назад кусочек того, что потеряли.       Это не делало их хорошими людьми. Они всё ещё были мудаками, всё ещё жестокими, всё ещё явно двумя психопатами, работающими в одном пространстве.       Но они стали менее жестокими — по крайней мере друг к другу.       Теперь они проводили время вместе, если это можно так назвать. Обычно всё заканчивалось взаимными оскорблениями и с разбитым экраном Вокса, но Энджел, Хаск и Черри видели это достаточно часто, чтобы заметить закономерность. Они проводили вместе очень много времени, несмотря на то, что по идее были врагами.       Та странная гонка на машинах, которую видели Хаск и Энджел, только подтвердила это. Это было не поведение врага. Это было нечто совершенно иное.       — Можно было бы назвать их друзьями, — сказала циклопка, а потом скривилась. — Но это звучит неправильно.       Все за барной стойкой молча согласились.       Было очевидно любому, у кого есть глаза: что-то сдвинулось. Они больше не враги — по-настоящему. Ненависть изменила форму, стала острее, более сфокусированной. Теперь они соперники, кружат друг вокруг друга вместо того, чтобы бросаться, и скорее знакомые, чем чужие — нравится им это или нет.       Но никто не знал, что именно произошло, какой момент или решение переключило тумблер и привело их сюда — делить пространство, напряжение и внутренние шутки, в которые никто другой не посвящён. Это странное изменение в итоге привело к тому, что они начали делать ставки друг на друга, словно всё это какая-то игра.       Хаск подался вперёд, глаза заострились так, как всегда бывает, когда речь заходит о деньгах, услугах или азартных играх.       — Ладно, — сказал он, уже звучав бодрее, чем всю ночь. — Если мы говорим о ставках — нужны правила. Чёткие условия.       Черри тут же ухмыльнулась.       — О, это произойдет. Мне даже плевать, какая именно ставка, я просто хочу быть в деле.       Энджел фыркнул.       — Вы уже слишком мелко мыслите. Если ставим на этих двоих — должно быть грязно.       Хаск бросил на него взгляд.       — Мы не будем ставить на то, потрахаются они или нет.       Энджел поднял обе руки, изображая обиду.       — Я не сказал «потрахаются». сказал что-то среднее. Между убийством и миссионерской позой целый спектр, понимаешь?       Хаск закатил глаза.       — Вот поэтому ты никогда не задерживаешься за покерным столом.       Энджел продолжил, не смутившись:       — Настоящий вопрос — кто сверху?       Хаск вздохнул.       — Аластор, — тут же заявил паукообразный демон. — Однозначно Аластор. Контроль-фрик, должен быть сверху во всём, буквально. Вокс трепется красиво, но стоит кому-то реально его схватить — и он складывается.       Черри хлопнула по стойке.       — О, я не уверена. Вокс из тех, кто притворяется, что теряет контроль, только чтобы всех запутать.       Энджел помахал пальцем.       — Это прелюдия, детка, а не «сверху».       Черри подалась вперёд, глаз заблестел.       — Ладно, моя очередь. Мне плевать на секс. Я ставлю на ссоры. Говорю — следующий большой взрыв случится из-за чего-то абсолютно тупого. Типа кофе или кто испортил отчёт. Полная перепалка, может быть, один брошенный предмет, но без реального ущерба.       Энджел кивнул.       — Классика для них.       — И, — радостно добавила Черри, — через пять минут они уже работают вместе, как будто ничего не было.       Хаск постучал по стойке.       — Интересные шансы.       Энджел прищурился на него.       — Ты получаешь от этого слишком много удовольствия. Ты что-то знаешь?       Бармен не ответил сразу — и это само по себе было ответом.       — Скажу только одно, — наконец произнёс он спокойно, профессионально, тем тоном, которым говорит за настоящими игорными столами. — Все здесь делают ставки на исход событий. Я же делаю ставку на время. Что бы это ни было, это не разрешится тогда, когда должно. Это будет затягиваться, ухудшаться, становиться всё запутаннее, а затем всё замкнётся в круг.       Черри приподняла бровь.       — Звучит зловеще.       — Ну, — сказал бармен, совершенно невозмутимо, — я ставлю, что максимум через месяц Аластор напьётся в хлам и попытается убить Вокса, а Вокс вернёт свои идеи величия и попробует похитить Аластора или устроить что-то столь же безумное.       — Это, блять, мрачно, — ответил Энджел, уставившись на него.       Хаск пожал плечами.       — Ты их видел?       Энджел застонал и откинулся на стуле.       — Знаешь что, я ставлю двести, что этого не случится. В основном, потому что мне реально не хочется разгребать последствия. У меня и так травм хватает.       — Могу предложить лучше. Если случится — я получаю четыреста. И ты делаешь мне массаж.       — Ладно. Но я повышаю. Если они реально поцелуются — настоящий поцелуй, не укус, не угрозы, не их обычный насильственный флирт — я на тебе женюсь.       Хаск замер.       — Что? — выдавил он, моргая, явно не готовый к такому повороту.       Порноактёр пожал плечами — вроде небрежно, но не совсем.       — Ну, скорее всего этого не случится. Статистически невозможно. Но было бы смешно. И знаешь… я бы хотел когда-нибудь на тебе жениться, Хаск.       — Энджел… — начал Хаск, смущённый против воли, уши горели.       — О боже мой, вы двое слишком милые, — тут же перебила Черри, в восторге.       Хаск застонал и уткнулся лицом в ладони, пока Энджел хохотал, уже уверенный, что выиграл хоть что-то, даже если шансы были ужасными.       Вдруг раздался панический писк.       — О нет, опять, — выругался Энджел, уже двигаясь раньше, чем кто-либо успел среагировать. Он рванул к стойке регистрации, которую оставили пустой всего на пять минут. Этого, видимо, хватило Жирному Наггетсу.       Он добрался до аквариума-ресепшена и без колебаний засунул руки в воду, выхватывая мокрого, дрожащего поросёнка. Толстый Наггетс возмущённо взвизгнул, обдавая Энджела брызгами. За последнюю неделю этот маленький засранец решил, что обожает плавать, когда Энджел не смотрит.       Проблема, конечно, была в Риптайде.       Риптайд — возбудимый щенок-акула с нулевым понятием границ и с очень гибким определением игры. Он до сих пор не решил, Толстый Наггетс ему друг или закуска, и в любом случае его представление о веселье включало зубы. Даже «игровые» укусы оставались… укусами. Пятьдесят процентов вероятности крови — не тот риск, на который Энджел готов был пойти.       Энджел повернулся к бару, прижимая поросёнка к груди, вода капала на пол.       — Ну вот, — сказал он мёртвым голосом, — смотрите, что прервало моё предложение.       Хаск открыл рот.       — Энджел, я...       — Всё нормально, — плавно перебил Энджел, подмигнув и ухмыльнувшись. — Тебе не обязательно отвечать прямо сейчас.       Черри уже хохотала, наблюдая, как Толстый Наггетс яростно отряхивается и брызгает водой повсюду, пока Хаск стоял красный и короткозамкнутый.       Где-то на заднем плане Риптайд разочарованно заскулил.       Просто ещё одна ночь в отеле.

***

      — Итак, — сказал Вокс, с открытым подозрением разглядывая нависающую конструкцию, — можешь ещё раз объяснить, кто этот тип?       — Мистер Ти, — плоско ответил Аластор. — Какой-то цирковой менеджер. Или какое там дурацкое звание он себе придумал.       — Не думаю, что это правильный термин.       — Мне правда плевать, — сказал Аластор, даже не взглянув на него. — В любом случае, он прячется прямо там, в своём старом цирке. Лёгкая добыча. Его единственная сила — туман, который сбивает с толку и создаёт иллюзии.       Они стояли в нескольких метрах от шатра, ткань которого обвисла от старости, цвета давно выцвели до болезненно-тусклых. Место выглядело заброшенным так, как умеет только Ад — не пустым, а просто ждущим. Аластор уже решил, что да, он всё ещё зол за тот трюк, который провернул Вокс, и да, он обязательно припомнит это позже. Но Мистер Ти должен умереть сегодня. Чем быстрее они пройдут список, тем быстрее вернут силу, тем быстрее они с Воксом снова смогут разойтись по своим углам.       Одна эта мысль уже была достаточной, чтобы удерживать его сосредоточенным.       — Это может быть проблемой, — медленно произнёс Вокс.       — Ты невосприимчив к дыму Валентино, — ответил Аластор, наконец повернувшись к нему, глаза острые. — А у меня есть мозг.       Вокс фыркнул.       — Ладно, но это не дым Валентино.       Аластор тонко улыбнулся.       — Ты боишься, Вокс?       — Абсолютно нет, — огрызнулся Вокс. — Я просто осторожен.       Аластор тихо рассмеялся.       — С каких это пор твоя маленькая суицидальная головка стала осторожной?       — Пошёл ты нахуй.       Аластор повернулся обратно к шатру, когти слегка сжались.       — Хорошо. Стой за мной, если хочешь. Или не стой. Только не потеряйся в тумане.       — Ты говоришь так, будто не придёшь вытаскивать меня только ради того, чтобы доказать свою правоту.       Аластор не ответил. Он шагнул вперёд, отодвинув свисающую ткань, и навстречу вырвался застоявшийся воздух — густой, металлический и уже несущий обещание лжи.       Внутри шатра было холоднее, чем должно быть, воздух густой и влажный, пах ржавчиной, плесенью и чем-то сладким, что давно испортилось. Ткань над головой провисала, словно умирающее лёгкое, теневые швы цеплялись за неё, будто сама тьма научилась висеть. Старые лампы болтались на истрёпанных проводах, стёкла запотели, слепые.       Аластор сделал три шага, прежде чем туман начал вползать.       Он не хлынул, не ринулся, не объявил о себе драматично. Он просачивался. Сначала полз по земле, бледный и низкий, обвивая лодыжки, словно живое существо, пробующее воду. Потом поднимался — медленно, намеренно, — проглатывая опилки на полу, ржавые реквизиты, очертания сломанных клеток. Через несколько секунд мир сжался до нескольких расплывчатых форм и мерцающего силуэта Вокса рядом.       — Держись ближе, — сказал Аластор, уже раздражённый тем, как туман приглушает звук, сплющивает его, заставляет собственный голос казаться слишком далёким.       — Я и так близко, — ответил Вокс, хотя голос звучал искажённо, растянуто, будто прошёл длинный коридор, прежде чем добраться до ушей Аластора.       Аластор всё равно двинулся вперёд, одна когтистая рука скользнула по искривлённому деревянному столбу. Он чувствовал, как тот слегка вибрирует — не от движения, а от давления, словно внутри здания кто-то дышит.       В тумане начали вырисовываться силуэты, едва различимые, но тут же исчезающие в тот момент, когда Аластор пытался сфокусироваться на них. Появлялись и исчезали ряды сидений, на мгновение заполнявшиеся безликими фигурами, которые выжидающе наклонялись вперед, прежде чем снова раствориться в тумане. Он тут же почувствовал его притяжение, едва уловимое давление за глазами, приглашение присмотреться, вступить в диалог.       Он проигнорировал.       — Не слушай ничего, что услышишь, — сказал Аластор, больше для себя, чем для Вокса. — Это не настоящее.       Вокс фыркнул, хотя звук вышел искажённым.       — Да уж, место прям кричит о реализме.       Аластор повернулся ответить — и обнаружил пустоту.       Туман сгустился между одним вдохом и следующим, проглотив Вокса целиком. Ни синего мерцания, ни свечения экрана — только туман и смутное ощущение, что что-то сдвинулось неправильно.       — Вокс, — резко сказал Аластор.       Ответа не было.       Он шагнул вперёд, потом ещё, раздражение сворачивалось во что-то более холодное. Туман теперь давил со всех сторон, достаточно тяжёлый, чтобы оседать на коже каплями конденсата. Где-то слева раздался смех — жестяной, искажённый, тот самый, что когда-то шёл из дешёвых динамиков и радовал детей, которые ещё не знали лучше.       Аластор сжал посох и продолжил идти.       Цирк менялся по мере движения. Пол слегка наклонялся, ведя мимо арены, которая уже не была круглой, её форма искажалась, чем дольше он смотрел. Туман снова сдвинулся, и внезапно арена стала целой, яркие огни горели наверху, запах попкорна густой и приторный. Аплодисменты загремели вокруг, оглушительные, и на полсекунды он увидел себя в десятке треснувших зеркал — в костюме, которого не узнавал, но каким-то образом знал, что он когда-то был его.       Он моргнул — иллюзия разлетелась, аплодисменты свернулись в далёкие эхо, отскакивающие от пустоты.       — Это жалко, — пробормотал Аластор.       Где-то глубже в шатре раздался голос — гладкий, театральный.       — Ах, критик пришёл раньше времени.       Аластор пошёл на звук, не задумываясь, инстинкт охотника зафиксировался на нём. Туман немного рассеялся, открыв коридор, увешанный старыми афишами — цвета выцвели, но лица оставались пугающе чёткими. На каждой был улыбающийся директор цирка с разными глазами, разными зубами, разными шрамами, но всегда с одной и той же ухмылкой.       Когда Аластор проходил мимо, глаза на афишах следили за ним.       Температура снова упала, дыхание стало видимым, и внезапно туман закрутился, поднимаясь вверх, словно дым, втягиваемый вакуумом. Пол исчез под ногами и переформировался в знакомый кафельный пол — чистый, стерильный.       На ужасное мгновение он оказался где-то совсем в другом месте.       Запах изменился — чистый, резкий, — и он услышал её голос, совсем близко, у самого уха, насмешливый и терпеливый. Жизель. Туман сформировал её силуэт — бледный, светящийся, стоящий чуть вне досягаемости.       Аластор замер.       Иллюзия не трогала его, не нападала. Она просто существовала, ожидая узнавания.       Он рассмеялся — низко, без юмора.       — Неправильный трюк.       Он без колебаний шагнул сквозь эту фигуру, разорвав её на части одним своим присутствием, и изображение рассыпалось в грязный туман. Цирк резко вернулся на свое место, словно оскорблённый.

***

      В другом конце шатра Вокс шатался сквозь совершенно другой кошмар.       Туман вокруг него тихо гудел, заполняя динамики помехами, который отказывался затихать. По краям экрана мелькали очертания, цвета кровоточили и искажались, изображения включались и выключались, как повреждённая плёнка. Сначала он слышал голос Аластора — резкий, раздражённый, потом мягче, дальше, повторяющий его имя так, что это казалось неправильным.       — Нет уж, — пробормотал Вокс, вцепившись в ткань пальто, пока пол под ним сдвигался.       Туман вздулся, и внезапно его окружили экраны — десятки, все показывали его. Разные версии себя в разные моменты, на разной высоте власти, в разной степени распада. Некоторые улыбались слишком широко. Некоторые молча кричали. Один просто смотрел, трещины паутиной расходились по лицу.       — Ты мог бы быть великолепен, — пропел голос отовсюду сразу. — Ты всё ещё можешь.       Вокс рассмеялся, невнятно и громко.       — О, я это и так знаю.       Туман сгустился вокруг Вокса, пока не прижался к экрану, словно жирные отпечатки пальцев, помехи в динамиках осели низким гудением, которые вибрировали в голове. Цирк больше не скрипел и не стонал. Он затих так, будто нарочно — как комната, ждущая аплодисментов.       Потом туман расступился.       Не резко, не разом, а вежливо, откатываясь назад, словно по приглашению, открывая широкое открытое пространство там, где должна была быть центральная арена. Опилки исчезли, их заменил полированный мрамор, отражавший свет, которого Вокс не видел годами. Тёплый свет. Восхищённый свет.       Он стоял в центре.       Тело сразу почувствовало себя неправильным — одновременно тяжелее и легче, словно он снова влез в пальто, которое когда-то сидело идеально. Экран мигнул и стабилизировался. Он посмотрел на свои руки — они были твёрдыми, мощными, не тронутыми отчаянием или распадом.       Аплодисменты взорвались вокруг.       Они шли отовсюду, нарастали и нарастали, пока полностью не заглушили статику. Ряды фигур заполнили трибуны — чёткие, отчётливые, лица повернуты к нему в открытом обожании. Демоны. Грешники. Оверлорды. Они улыбались ему, скандировали его имя — не насмешливо, не иронично, а благоговейно.       Вокс сглотнул.       Из тумана напротив выступила фигура — высокая, безупречная, одетая как директор цирка, только что вышедший из сна о славе. Улыбка Мистера Ти была острой, но терпеливой — улыбка того, кто знает, что уже победил.       — Посмотри на себя, — тихо сказал Мистер Ти. — Наконец-то восстановлен.       Вокс не ответил. Он не доверял своему голосу.       — Ты всегда был предназначен для большего, — продолжал Мистер Ти, лениво взмахнув рукой, и сцена сдвинулась вместе с жестом. Толпа растворилась во что-то другое — более близкое, интимное.       Вельветт стояла у края арены, скрестив руки, глаза яркие и весёлые, как раньше. Валентино развалился рядом, дым лениво вился от пальцев, ухмылка знакомая и одобряющая.       — Ну ни хрена себе, — медленно хлопая, сказал Валентино. — Долго же ты собирался.       Вельветт закатила глаза, но всё равно улыбнулась.       — Мы тебя прощаем, знаешь ли. Ты всегда был драматичным, Ви. Это часть бренда.       Слова ударили сильно.       Прощение.       Без насмешки, без жестокости, без условий. Просто принятие — лёгкое и полное, будто его никогда и не отбирали.       — И это ещё не всё, — пробормотал Мистер Ти.       Мрамор под ногами Вокса заколыхался и перестроился, и внезапно там оказался Аластор.       Или то, что от него осталось.       Аластор стоял на коленях у ног Вокса, кровь темнела на безупречном полу, плечи опущены, голова склонена в поражении. Когти потрескались, осанка сломана, вся та острая надменность стёрта до чего-то маленького и бессильного. Он не поднимал взгляд. Не говорил. Просто существовал там — побеждённый.       Вокс смотрел.       Что-то в груди скрутилось — острое, тошнотворное, — но чувство тут же заглушила волна тепла, разливающаяся по нему, опьяняющая правильность происходящего. Так и должно быть. Так восстановлен баланс. Власть вернулась на своё место.       — Теперь у тебя всё есть, — сказал Мистер Ти, голос легко просачивался в мысли Вокса. — Твоя сила. Твоя аудитория. Твоё место наверху. Тебе больше не нужно скрестись. Не нужно служить. Не нужно страдать.       Аплодисменты снова взлетели, оглушительные.       Вокс шагнул вперёд, не осознавая этого, мрамор холодил подошвы, толпа наклонялась ближе, голодная по нему. Его отражение смотрело вверх с полированного пола — идеальное, целое, великолепное.       Это было всё, чего он когда-либо хотел.

***

      Где-то далеко за пределами иллюзии Аластор с такой силой врезался в землю, что воздух выбило из лёгких.       Не из-за тумана на этот раз, не из-за дешёвого трюка или придуманного ужаса, а потому что связь решила — с привычной жестокой точностью времени, — что именно сейчас Аластору нужно это увидеть.       Мир вокруг него треснул, реальность отслаивалась, как мокрая бумага, и внезапно Аластор оказался не просто в цирке. Он оказался внутри Вокса.       Иллюзия хлынула в него разом — подавляющая и интимная так, что кожа поползла. Он видел сияющий мрамор под ногами Вокса, ощущал вес восстановленной силы, гудящей в теле Вокса вторым пульсом. Слышал аплодисменты, чувствовал, как они отдаются в груди Вокса — тёплые, вызывающие привыкание, тот звук, который перепрограммирует мозг навсегда жаждать его.       Аластор и на вкус ощутил это. Восхищение. Прощение.       Лёгкая улыбка Велвет жгла, как кислота. Одобрение Валентино было хуже — лёгкое, полное, данное без условий, без наказания, будто ничего из прошлого никогда не происходило. Будто Вокс никогда не падал.       А потом Аластор увидел себя.       Не своими глазами, а глазами Вокса.       На коленях. Сломанный. Уменьшенный до чего-то маленького и побеждённого у ног Вокса. Когти тусклые, позвоночник согнут, сила отобрана, будто она никогда ему и не принадлежала.       Связь не смягчала. Не фильтровала. Она позволяла Аластору чувствовать ровно то, что чувствовал Вокс, глядя на него сверху.       Триумф.       Не жестокий, не радостный — просто… правильный. Корректный. Мир, восстановленный в должном порядке.       Аластор подавился.       Он вцепился в пол под собой, когти скребли по искривлённому дереву, тело яростно отвергало видение. Ярость вспыхнула горячая и немедленная, но под ней было что-то холоднее — то, что выдалбливало его изнутри.       Потому что это была не случайная ложь, которую придумал Мистер Ти.       Это была фантазия, которую Вокс мог принять. Это было будущее, которое Вокс мог захотеть.       — Нет, — прорычал Аластор, слово вырвалось сырым и дрожащим.       Туман извивался в ответ, сжимался, питаясь всплеском эмоций, но Аластор едва замечал. Его внимание было приковано к связи — к этому общему каналу, теперь затопленному силой, аплодисментами и Воксом, стоящим во весь рост, пока Аластор превращён в реквизит чужой победы.       Он почувствовал, как Вокс дрогнул — едва заметно, вспышка статики под великолепием, — и это испугало его больше, чем сама иллюзия. Потому что это значило, что Вокс ещё не отверг её.       Аластор заставил себя встать, кровь капала изо рта, ярость обострилась до чего-то точного и смертоносного. Он толкнул себя обратно в связь — не мягко, не осторожно, а как нож, вбитый в стык.       Это неправда, — протолкнул он, яростно и намеренно. Это то, чем он тебя берёт. Это то, как он побеждает.       Иллюзия дрогнула на долю секунды, аплодисменты исказились, мраморный пол треснул, как стекло.       Аластор почувствовал, что Вокс это ощутил.       Хорошо.       Аластор пошатнулся вперёд в туман, каждый шаг — акт неповиновения, таща себя к Воксу не как побеждённую фигуру, которой хотела его сделать иллюзия, а как самого себя. Окровавленного и яростного.       Потому что если Вокс останется здесь, если примет этот сон, то Аластор потеряет не просто шанс вернуть силу.       Он потеряет Вокса — ради лжи, идеально скроенной под всё, чего тот когда-либо хотел.       Когда он наконец ворвался на арену, вид заставил что-то внутри него лопнуть.       Вокс стоял в центре, сияющий и целый, купаясь в свете восхищения, будто это принадлежало ему по божественному праву. Мраморный пол блестел безупречно, и двойник Аластора всё ещё стоял на коленях, голова опущена, послушный и жалкий.       Аластор рассмеялся — резко и уродливо.       — Ты, мать твою, абсолютный идиот.       Звук разнёсся по иллюзии, как гром. Аплодисменты споткнулись, несколько лиц в толпе заморгали, будто не уверены, позволено ли им ещё существовать.       Вокс повернулся, удивление мелькнуло на экране, быстро сменившись раздражением.       — Аластор, — сказал он гладко и мощно. — Тебе здесь не место.       — О, поверь мне, — ответил Аластор, приближаясь, кровь капала на безупречный мрамор и чернила его чёрным, — я точно знаю, где мне не место. Это твой маленький круг почёта, да? Твой влажный сон, где все хлопают, прощают тебя, а я удобно стою на коленях.       Двойник на коленях дёрнулся — иллюзия отреагировала на слова.       — Это не трюк. Это то, что могло бы быть. То, что должно было быть.       Аластор остановился перед ним — достаточно близко, чтобы свет экрана Вокса жёстко отражался в его глазах.       — Нет, — сказал он низко и злобно. — Это то, чем Мистер Ти тебя накормил, потому что ты всё ещё достаточно глуп, чтобы думать, будто власть исправляет унижение.       Это попало.       Связь взвыла в протесте, раздражение Вокса вспыхнуло горячо и оборонительно. Аластор почувствовал это, как лезвие, скользнувшее между рёбер.       — Ты не понимаешь, — огрызнулся Вокс. — У меня было всё. Меня уважали. Боялись. Я не был… — голос дрогнул на долю секунды, прежде чем снова затвердеть. — Я не был сведён до чёртова ресепшена.       Аластор оскалился.       — И вот оно. Самая крошечная скрипка в мире играет только для тебя.       — Легко тебе говорить. Ты всё ещё ходишь так, будто владеешь этим местом.       Аластор снова рассмеялся — на этот раз горько.       — Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне нравится быть прикованным к тебе, наблюдать за твоими капризами, убирать за тобой, делая вид, что я не вижу, насколько ты отчаян?       Толпа теперь шепталась, звук искажённый, неуверенный. Присутствие Мистера Ти маячило на краях арены, наблюдая, выжидая.       — Это, — продолжал Аластор, яростно обводя рукой вокруг, — ложь. Красивая, да. Сшитая специально под тебя. Вельветт прощает тебя? Валентино улыбается тебе, будто ты ничего не испортил? Я на полу, чтобы тебе не пришлось смотреть мне в глаза?       Мрамор треснул под микрофоном Аластора, когда он с силой ударил посохом, трещины паутиной разошлись наружу. Иллюзия содрогнулась.       — Хочешь знать самое худшее? — прорычал Аластор. — Ты веришь в это. Ты так сильно этого хочешь, что готов встать на колени перед третьесортным цирковым уродом, лишь бы получить.       Кулаки Вокса сжались. Свет вокруг него замигал, аплодисменты стали неровными, диссонансными.       — Ты не знаешь, каково это, — сказал он тише, злость сворачивалась во что-то раненое. — Потерять всё.       Аластор шагнул ещё ближе — почти грудь в грудь.       — Я знаю точно, каково это. Разница в том, что я не полез в фантазию, где ты стоишь на моём трупе.       Это добило.       Образ Вокса треснул, тонкие линии раскололи экран, как напряжённые трещины в стекле. Двойник Аластора растворился в тумане, мраморный пол потускнел, запачкался, снова стал опилками под их ногами.       — Нет, — прошипел Вокс, теперь яростно, связь вспыхнула болезненно. — Ты всегда всё портишь.       — Хорошо, — отрезал Аластор. — Ты был бы несчастен. Такой финал — дерьмо, и ты это знаешь.       Он схватил Вокса за воротник, пальцы вцепились сильно, до боли, заземляя его, заставляя связь закрепиться в реальности, а не в иллюзии.       — Ты не получишь всё обратно, — сказал Аластор сквозь стиснутые зубы. — Тебе не подарят прощение в красивой корзинке. И уж точно ты не победишь, сломав меня.       Вокс дрожал в его хватке, ярость и горе боролись за глазами, сила вытекала из него нестабильными импульсами.       — Я мог бы это иметь, — прошептал он, почти умоляюще.       Аластор наклонился ближе, голос низкий и жестокий.       — Нет. Ты мог бы оказаться в моей власти.       Цирк застонал, балки трещали над головой, иллюзия Мистера Ти наконец начала рушиться, туман сворачивался в себя. Вокс слегка осел, тяжесть потери обрушилась теперь, когда фантазия ускользала сквозь пальцы.       Аластор оттолкнул его с отвращением и дрожью, но всё ещё стоял между Воксом и рушащимся сном.

***

      Туман не исчез — его вырезали из существования, разрывая рваными полосами, пока Вокс тащил себя обратно в собственную голову, каждая иллюзия отслаивалась, как мокрая кожа, оставляя цирк голым и непристойным под ней — обвисший холст, запятнанный старыми жидкостями, пол арены изрыт и тёмен там, где давно до сегодняшней ночи лилась кровь.       С каждым шагом реальности к нему Вокс всё сильнее ощущал, как рушится вес того, во что он поверил, стыд оседал в животе, как гниль, потому что на мгновение он хотел этого, доверился этому, стоял, как голодное животное перед мясом, и почти вонзил зубы, не спрашивая, кто держит поводок.       Мистер Ти стоял там, когда туман достаточно рассеялся, чтобы его открыть — меньше и куда менее впечатляющий без театральности, грим потрескался вокруг рта, глаза метались, улыбка наконец дрогнула, и Вокс возненавидел его мгновенно и до глубины костей, но ненависть не остановилась там — она изогнулась внутрь, потому что Вокс поддался, потому что какая-то слабая, отчаянная часть его потянулась к прощению, аплодисментам и власти, как чёртов наркоман.       Он не дал Мистеру Ти заговорить.       Рука Вокса сомкнулась на его горле с такой силой, что хрящ хрустнул мокро, поднимая его чуть над землёй, прежде чем с размаху швырнуть обратно на арену так, что доски раскололись, а изо рта Мистера Ти брызнула кровь и слюна. Звук, который он издал, ещё не был криком — просто густой, панический хрип, и Вокс навалился на него, вдавливая каблук в грудь, пока рёбра не начали ломаться одно за другим, каждый щелчок — глухой, интимный звук, отдающийся по ноге Вокса.       Аластор стоял на краю арены, истекая кровью и молча, и Вокс чувствовал его там, чувствовал, как связь натянулась, как проволока, и что-то уродливое скрутилось в груди при мысли, что Аластор видел всё — видел, как он колебался, видел, как он хотел эту ложь.       Это только сильнее разозлило Вокса.       Он снова поднял Мистера Ти, пальцы теперь вгрызались в разорванную плоть, раздирая ткань и кожу, пока кровь не пропитала рукава и не закапала на опилки тяжёлыми тёмными каплями. Мистер Ти попытался закричать по-настоящему, попытался умолять, слова растворились в хрипящих всхлипах, когда Вокс резко повернул его челюсть в сторону, зубы посыпались, как дешёвый реквизит.       — Ты думал, — прошипел Вокс, голос дрожал от чего-то опасно близкого к истерике, — ты думал, что покажешь мне это, и я тебя поблагодарю.       Он заметил микрофон секунду спустя — старая привычка щёлкнула на место с ужасающей лёгкостью, — и схватил его, вдавив в разбитый рот Мистера Ти как раз в тот момент, когда вырвался ещё один крик — сырой, животный, усиленный до того, что заполнил шатёр, выплеснулся в эфир, транслировался без пощады. Вокс проследил, чтобы аудитория услышала всё — мокрые разрывающие звуки, когда пальцы вошли в живот Мистера Ти, скользкое сопротивление, уступающее, когда он выдернул что-то жизненно важное и позволил ему упасть, судороги тела, прежде чем оно начало отказывать.       Аластор не остановил его.       Этот факт жёг почти так же сильно, как сама иллюзия.       Вокс работал над Мистером Ти так, будто пытался стереть воспоминание чистой жестокостью, мучая его не просто чтобы убить, а чтобы наказать себя — каждый удар был обвинением, каждый крик напоминал, как близко он подошёл к тому, чтобы поверить, что заслуживает той жизни, которую ему показали. Руки теперь дрожали сильно, кровь размазана по рукам, дыхание рваными всхлипами, пока вспышки видения продолжали врезаться в него — одобрение Валентино, улыбка Велвет, Аластор сломанный у его ног, и под всем этим тошнотворное осознание, что он хотел Аластора там, хотел этого контроля, и что это желание могло стоить ему той хрупкой, уродливой вещи, которую они построили вместо этого.       К тому времени, когда Мистер Ти наконец перестал издавать звуки, его тело было едва узнаваемо — обрушенная масса мяса и раздробленных костей, Вокс стоял над ним дрожа, микрофон выскользнул из онемевших пальцев и ударился о пол с пустым треском, всё ещё передавая статику и далёкие крики в пустоту.       Вокс отшатнулся на шаг, глядя на останки, желчь подкатывала к горлу, ненависть повернулась внутрь так резко, что зрение поплыло. Он доверился иллюзии. Позволил ей коснуться себя. И где-то за спиной всё ещё стоял Аластор, всё ещё смотрел, и тогда вполз страх — холодный и острый, — что Аластор никогда больше не посмотрит на него так же, что тонкое, жестокое перемирие, вырезанное из взаимного выживания, могло треснуть безвозвратно в тот момент, когда Вокс заколебался и потянулся к мечте, которая стёрла бы его.

***

      Аластор медленно захлопал — звук непристойно громкий в опустевшем шатре, ботинки хрустели по сломанным доскам и зубам, пока он приближался, выражение лица нечитаемое, кроме резкого изгиба рта.       — Ну что ж, — протянул он с привычной ленивой жестокостью, — признаю, Вокс. Очень театрально. Много самоотдачи. Крики — отличный штрих, правда хорошо продали истерику.       Вокс вздрогнул от слов, плечи всё ещё вздымались, руки скользкие и дрожащие, глаза прикованы к руинам у ног, будто отвести взгляд — значит снова сделать это реальным.       — Аластор, я… — голос сразу треснул, отчего рот сжался ещё сильнее. — Я не должен был слушать. Я не должен был… Прости.       Аластор фыркнул.       — За что именно извиняешься? За то, что чуть не обменял меня на овации и похлопывание по голове, или за то, что поверил, будто какой-то третьесортный цирковой артист сможет дать тебе что-нибудь, чего ты и так уже потерял сам?       Вокс сглотнул, стыд пополз по позвоночнику — густой, удушающий.       — Я не хотел потерять то… — Он осёкся, взгляд метнулся к Аластору и тут же в сторону. — Я не хотел потерять… это.       Это вызвало резкий взрыв смеха.       — О, только не становись сентиментальным сейчас, — сказал Аластор, без колебаний входя в личное пространство Вокса. — Это неловко. И ненужно. То, что ты повёлся на иллюзию, меня не шокирует — я знаю, какой ты тупой. Честно говоря, тот факт, что ты хоть немного заколебался, прежде чем превратить его в суп, говорит мне, что ты всё ещё ты.       Он внезапно протянул руку, пальцы окунулись в остывающую массу на полу, прежде чем Вокс успел среагировать, зачерпнув мазок крови и внутренностей и медленно, намеренно проведя им по экрану Вокса. Вокс резко втянул воздух, тело окаменело — больше от интимности жеста, чем от самой грязи.       — Вот, — пробормотал Аластор, голос опустился ниже, — снова выглядишь как сам себя.       Вокс вздрогнул, из него вырвался сломанный звук — смесь облегчения и унижения.       — Ты… ты не злишься?       Аластор склонил голову, взгляд скользнул к горлу Вокса, к пульсу там, к тому, как связь тихо гудит неправильно под кожей, и на мгновение что-то дикое прижалось к задней стороне зубов — яркое желание наклониться и укусить, просто чтобы почувствовать реакцию, заземлиться в крови, жаре и реальности. Он стиснул челюсти, заставляя это уйти, пальцы сжались в кулак.       — Конечно, я злюсь, — приятно сказал он. — Но это базовый уровень с тобой. Ты запаниковал, чуть не всё испортил, потом перекомпенсировал, превратив его в кошмар, достойный эфира. Это в твоём стиле.       Вокс выдохнул дрожа.       — Я не хотел…       — Я знаю, — перебил Аластор, тон теперь резкий, но не жестокий — просто честный. — Ты предсказуем. И ты всё ещё здесь. Этого достаточно.       Он демонстративно вытер остатки крови с пальцев о рукав Вокса с явным неуважением, потом отступил, давая пространство, которого Вокс не совсем хотел.       — Пошли, — добавил он, уже поворачиваясь, голос резкий с наигранной небрежностью, — давай закончим, пока ты снова не скатился в пропасть. И в следующий раз, когда кто-то предложит тебе вернуть старую жизнь, проверь, идёт ли к ней, блять, гарантия?       — Да. Конечно, — ответил Вокс так жалобно, что у Аластора зачесались зубы.       Это заставило его снова захотеть укусить.       Вокс замер на месте, будто почувствовал перемену раньше, чем Аластор повернулся обратно. Медленно оглянулся через плечо, взгляд скользнул к рту Аластора слишком осознанно.       — Хочешь укусить меня сейчас? — рассмеялся он, поднимая руку и изображая кавычки вокруг слова «укусить», будто насмешка могла лишить его веса.       — Болезнь не излечима, — огрызнулся Аластор. — И зачем ты используешь кавычки. Выглядишь нелепо.       Вокс выдохнул — почти смех.       — Тебе это всегда нужно в самые неожиданные моменты.       — О чём ты вообще?       — Аластор, — сказал Вокс тише, серьёзнее, чем всю ночь, — ты не хочешь меня укусить. По крайней мере, я, блять, так не думаю.       — Ты ошибаешься.       Это заставило Вокса замереть. По лицу пробежало что-то тугое — смесь смирения и безрассудного вызова.       — Знаешь что, к чёрту. После сегодняшнего мне терять нечего. Ты всё равно, наверное, будешь меня ненавидеть после той иллюзии, после того, как увидел, как легко я повёлся.       Прежде чем Аластор успел ответить, Вокс задрал рукав куртки до локтя, обнажая кожу, уже покрытую синяками и засохшей кровью — уязвимую и сознательно предложенную.       — Укуси медленно на этот раз, — добавил Вокс, голос грубый, но твёрдый. — Не торопись.       — Ты идиот, — пробормотал Аластор, даже когда шагнул ближе, злость и голод сплелись в груди, уже наклоняясь вопреки себе.       Он рванулся вперёд и укусил — зубы вошли в предплечье Вокса с намерением, с целью, с резким чувством облегчения от того, что наконец делает что-то, что имеет смысл в голове. Не нежно, но и не смертельно. Достаточно давления, чтобы заземлить себя обратно в тело, достаточно насилия, чтобы чувствовать знакомо, контролируемо, безопасно — так, как всегда притворяются плохие привычки.       Вокс тихо зашипел сквозь зубы.       Он всё равно не отстранился.       Это и сломало что-то.       Аластор замер посреди укуса, та же ползущая неправильность поднялась по позвоночнику — холодная и интимная одновременно. Не было удовлетворения. Не было прилива. Не было чистой линии между порывом и действием. Только кожа под зубами, тепло, ровный пульс, бьющийся у рта. Пульс Вокса. Живой, присутствующий, не под контролем тумана, не потерянный навсегда.       Зубы Аластора разжались без его разрешения.       Рот остался.       Вокс тогда двинулся — тонко и терпеливо так, что грудь Аластора сжалась. Он чуть сдвинул руку, опуская её ниже, ближе, предлагая, а не отступая. Другая рука поднялась и легла на запястье Аластора — не удерживая, не отталкивая, просто там. Направляя. Поощряя движение, которое Аластор уже делал, притворяясь, что ни один из них не замечает перемены.       Дыхание Аластора сбилось — резко и неровно.       Зубы полностью вышли, губы теперь касались кожи — сначала осторожно, словно проверяя форму момента, проверяя, не укусит ли он в ответ. Контакт прошёл по нему током, паника вспыхнула горячая и немедленная, но вместо того чтобы отстраниться на этот раз, он прижался сильнее, отчаянно пытаясь убежать от чувства, прежде чем оно назовёт себя.       Рот теперь прижался к предплечью Вокса по-настоящему — твёрже, намеренно, осознанно. Меньше похоже на случайность и больше на решение, которое он отказывался рассматривать прямо.       Вокс медленно вдохнул.       Он снова чуть подвинулся — ровно настолько, чтобы удержать Аластора там, рука тёплая и устойчивая, большой палец один раз прошёлся по запястью Аластора, как точка в конце предложения, которое ни один из них не произнёс вслух. Он не торопил. Не менял ритм. Позволял Аластору задавать давление, темп, условия, тихо следя, чтобы это не скатилось обратно в насилие, не пересекло черту, которую Аластор всё ещё притворялся, что это и есть цель.       Аластор целовал его предплечье так, будто это было необходимо, будто это единственное, что удерживало его от распада. Хватка усилилась, когти бесполезно кололи синюю кожу, дыхание горячее и неровное, каждый инстинкт кричал, что это неправильно так, как никогда не было неправильно кусать.       Потом реальность обрушилась на него обратно.       Аластор резко отшатнулся, ужас промелькнул на лице, он отступил на шаг, рука метнулась ко рту, будто можно было стереть момент. Глаза широко раскрыты, яростные, униженные — будто его поймали на чём-то непристойном, а не уязвимом.       — Я не… — Он оборвал себя, челюсть сжалась до боли. — Ты пошевелился.       Вокс медленно опустил руку, рукав скользнул обратно, будто ничего не произошло, будто пульс под тканью не бился как сумасшедший.       — Я знаю, — сказал он.       Не мягко. Не жестоко. Просто факт.       Тишина между ними загудела — густая, наэлектризованная, тяжёлая от всего, что ни один из них не хотел назвать, признать или пережить, сказав вслух.       Аластор сглотнул с трудом, голос вышел хриплым, когда он заставил себя заговорить.       — Не делай так больше.       Вокс встретил его взгляд, выражение нечитаемое, что-то настороженное мелькнуло за экраном.       — Тогда перестань меня кусать.       У Аластора не нашлось ответа.       Он резко отвернулся, пальто взвилось вокруг него, плечи захлопнулись, как броня. Вокс смотрел ему вслед, пульс всё ещё громко стучал в ушах, призрак рта Аластора оставался тёплым на коже ещё долго после того, как расстояние между ними уже выросло.       Аластор исчез в ночи, его силуэт поглотили тёмные улицы, будто его и не было вовсе. Вокс стоял на месте ещё долго, глядя в пустоту, которую тот оставил, с больной уверенностью зная, что даже если сегодня они отгрызли немного больше своей силы, он напортачил на гораздо большем количестве уровней, чем мог комфортно сосчитать.       Он пересёк линии, которые не знал, как пересечь обратно. Надавил, когда должен был остаться на месте. Позволил себе поверить — хотя бы на миг, — что та хрупкая, уродливая вещь, которую они с Аластором строили последние несколько месяцев, может пережить такое испытание.       Теперь тишина ощущалась тяжелее, чем когда-либо был туман.       Вокс провёл рукой по экрану, осознание оседало: он, скорее всего, разрушил то немногое доверие, что между ними было, расколол его собственной жадностью, отчаянием и глупой, эгоистичной потребностью хотеть больше, чем ему позволено. И самое худшее — он даже не мог притвориться, будто не наслаждался этим, будто не хотел этого так сильно, что рискнул потерять Аластора снова.       Ночь не ответила ему. Просто сжалась вокруг, оставив Вокса наедине с последствиями.