Время регистрации заезда и выезда

      В отеле среди персонала началась та самая классическая драма: двое из друзей начали встречаться — и вдруг всем остальным приходится выбирать сторону. Именно это сейчас происходило.       После того поцелуя в предплечье Вокс и Аластор скатились в нечто, что можно было описать только как холодную войну: натянутые улыбки, выверенная дистанция, напряжение такое густое, что в любой общей комнате воздух казался наэлектризованным.       Сначала Аластор убеждал себя, что это всё ещё про укус. Ложь продержалась ровно три дня.       Всё началось мелочью — и в ретроспективе это должно было пугать его гораздо сильнее.       Сначала просто сводило за глазами, когда Вокс слишком громко смеялся в коридоре. Потом жар вспыхивал где-то внизу живота, когда Вокс подходил слишком близко. Аластор фиксировал это привычно, клинически, как симптомы в карточке, которую знал наизусть. Повышенная раздражительность. Фиксация. Соматические реакции. Всё ещё зубы, твердил он себе. Просто вариация. Другая форма той же болезни. Он всегда понимал свои порывы через голод и насилие. Это ничем не отличалось. Не могло отличаться.       А потом перестало быть про укус.       Вокс сидел с Вэгги за одним из столиков в столовой, громко жаловался на гостя, который пытался оплатить номер «экспозицией». Аластор стоял неподалёку, делая вид, что слушает.       Он не слушал вообще.       Он смотрел на рот Вокса. Не на зубы. На рот. На то, как он двигался, когда Вокс говорил — выразительно, резко, уголки растягивались в самодовольную ухмылку, знакомую и слишком уютную. Как губы раскрывались, когда он смеялся, как мелькал язык между зубами, когда Вокс задумывался, будто мысли были тяжёлыми и требовали места.       Пульс Аластора сбился.       Мысль пришла целиком и ужасно чётко.       Я хочу, чтобы он замолчал, чтобы я мог его поцеловать.       Он окаменел, будто его ударили.       Нет.       Это не... Это не... Это даже не близко к...       Пальцы вцепились в край стола, когти впились в дерево так, что остались борозды. Жар пополз по позвоночнику, разлился по груди, потом осел ниже, тяжелее, очевиднее. Это не был голод. Это не было насилие. Это даже не одержимость в том виде, в каком он её понимал.       Это была близость. Давление. Желание.       Желание, чтобы руки Вокса лежали на нём — и это было неприемлемо.       На следующий день ощущение вернулось.       Всё ещё болезнь, — убеждал он себя с какой-то лихорадочной логикой. Просто симптомы усугубляются. Прогрессирование заболевания. Это логично. Болезни прогрессируют. Только болезнь не заставляла уши дёргаться, когда Вокс произносил его имя.       — Аластор?       Звук был тёплым, небрежным — и прошёл прямо сквозь него. Аластор вздрогнул.       — Да, — отрезал он слишком быстро.       Вокс прищурился.       — Ты в порядке? Выглядишь так, будто сейчас загрызёшь тостер.       Аластор сглотнул. Во рту пересохло, больно.       Связь загудела.       Колени Аластора едва не подогнулись. Потому что на полсекунды — всего на полсекунды — он не представлял, как кусает Вокса.       Он представлял, как Вокс прижимает его к стойке, как тела сталкиваются, жар, вес. Как рты сталкиваются — неловко, зло, отчаянно, — как Вокс смеётся ему в губы, будто это бой, которого он давно ждал.       Дыхание Аластора сорвалось. Он отшатнулся, трость царапнула пол с резким звуком.       — Отойди от меня, — прошептал он в ужасе.       Вокс моргнул.       — Что?       Аластор не ответил. Не мог. Мысли внезапно стали слишком громкими, слишком яркими, лезли без всяких зубов, чтобы их оправдать. Тело предавало его тысячей мелких способов — он не мог их отключить, не мог объяснить, не мог контролировать.       Это не было каннибализмом. Не болезнью. Это было желание без насилия — и это пугало сильнее всего, что когда-либо пугало его. Потому что желание укусить Вокса можно было объяснить. Желание поцеловать — значило, что Рози права. А если Рози права, то это не то, что можно вырезать, вылечить или убить.       Аластор развернулся и вышел из комнаты, пока Вокс не успел сказать ещё хоть слово, — сердце колотилось, в ушах звенело, разум кричал всю дорогу по коридору.

***

      Вокс же чувствовал себя полным неудачником.       Конечно, чувствовал. Через связь он ощутил всё: смятение Аластора, панику, резкий отскок от чего-то нежеланного и неуправляемого. Конфликт эхом отдавался в нём, искажённый, но узнаваемый. Проблема была только в том, что Аластор теперь его игнорировал — отрезал с отработанной жестокостью, которая ранила сильнее любого прямого отказа.       Вокс знал, что всё испортил. Знал, что даже если попытается объяснить, извиниться, починить то, что сломалось, — ничего не изменится. Может, Аластор и хотел его немного — ровно настолько, чтобы напугаться самого себя, — но Вокс знал, чем заканчиваются такие истории. Он прожил этот сценарий больше раз, чем хотел считать.       Аластор испытывает отвращение. Аластор никогда не будет его. Значит, олень просто переждёт, пока чувство пройдёт, пока Вокс снова станет фоном — чем-то управляемым и далёким.       Это осознание выжгло его изнутри.       Поэтому Вокс сделал то, что всегда делал, когда его отвергали. Он сорвался вбок. Флиртовал без разбору. Трахался без разбора. Если внимание — это всё, в чём он хорош, то он утопит себя в нём, пока боль не притупится. Позволял людям касаться себя, потому что это было проще, чем думать о том единственном, кто не хотел.       Постояльцы отеля заметили. Конечно, заметили.       — Трое за два дня, чёрт, папочка, — хохотнул Энджел, когда Вокс в очередной раз прошёл через холл с кем-то новым под руку.       — Заткнись, шлюха, — автоматически огрызнулся Вокс.       Демон-паук фыркнул.       — Вокс, между нами — кто тут сейчас шлюха?       — Пошёл ты нахуй.       Энджел наклонился ближе, понизив голос с преувеличенным заговорщическим восторгом.       — Это из-за того, что ты поцеловал Аластора?       Вокс завис.       — Что? Нет. Заткнись, — выпалил он слишком быстро, слишком громко.       Глаза Энджела сузились.       — Ладно. Тогда что происходит?       — Не твоё дело.       — О, поверь, — ухмыльнулся Энджел, — моё.       — Почему?       Энджел оскалился.       — Слушай, ты мне не нравишься, но я сделал ставку — и очень хочу выиграть.       Вокс застонал, потирая лицо рукой.       — Ненавижу это место. Ладно. Дай мне выпить — и я расскажу. Всё равно мне уже нечего терять.       Так он оказался полностью пьян в какой-то случайной пустой комнате с Черри Бомб и Энджелом Дастом — музыка орала слишком громко, пустые бутылки валялись на всех горизонтальных поверхностях. В какой-то момент кто-то опрокинул лампу. Никто не стал её поднимать.       — А потом он просто сбежал, — пробормотал Вокс, размахивая стаканом и демонстративно пропуская части про убийства, власть и ужас оверлордов. — С тех пор полностью меня игнорирует. Как будто меня не существует. Ненавижу его.       — Ага, — протянул Энджел, развалившись на диване. — Звучит очень здорово.       Черри фыркнула.       — Если это так сильно на тебя действует — значит точно из-за ненависти.       Вокс хмыкнул, ещё глубже проваливаясь в кресло.       — Он… чёрт. Он такой идеальный.       Энджел и Черри переглянулись. Технически они проиграли ставки. Ни поцелуя в губы, ни драматичного признания, ни публичного срыва. Но что-то здесь было. Что-то назревало. Плюс нездоровое любопытство — мощный мотиватор. И главный вопрос: как вообще можно влюбиться в Радиодемона?       — Как же, — медленно спросил Энджел, — он может быть совершенным       Вокс не задумался ни секунды.       — Он такой, блять, горячий, — тут же выпалил, загибая пальцы. — И смешной — по-настоящему смешной, не фальшивый. Ещё вдохновляющий. Представь: такая власть — просто так, без усилий. Заходит в комнату — и все чувствуют. — Он помолчал, слегка нахмурился. — И умный. Иногда это бесит, но мало кто здесь реально умный, понимаете? А когда он полностью сходит с ума… — Вокс тихо рассмеялся, взгляд расфокусирован. — Боже. Он такой охуенно горячий, когда так делает.       Черри наклонилась к Энджелу и прошептала ему на ухо:       — Этот парень влюблён.       Энджел долго смотрел на Вокса, потом ухмыльнулся.       — А как вы вообще познакомились?       — В пятидесятые, — пробормотал Вокс, размахивая стаканом для пущего эффекта. — Он три раза пытался забрать мою душу. Может, четыре. Трудно вспомнить. — Он слабо рассмеялся. — Но потом перестал. Я хотел делать для него всё. Иногда до сих пор хочу. Он просто такой идеальный, понимаете?       Он сделал ещё один глоток, поморщившись.       — А на днях он, блять, обнял меня — и я хотел умереть.       — Он тебя обнял, — медленно повторил Энджел, моргая. Теперь он выглядел искренне ошарашенным. — Типа… руками и всем прочим?       — Ага, — мечтательно протянул Вокс. — Мне нравится его обнимать. Он такой… мягкий, блять.       Черри чуть не поперхнулась напитком.       Энджел уставился на Вокса, будто тот описывал криптида.       — Это Аластор.       — Ну и? — Вокс прищурился сквозь алкогольный туман.       Энджел открыл рот, закрыл, потом посмотрел на Черри.       — Нет, это не «ну и». Это и есть вся проблема.       Черри торжественно кивнула.       — Ты хочешь нам сказать, что самый опасный психопат Ада обнимает тебя — и ты считаешь это нормальным?       Вокс пожал плечами — движение вышло неуверенным.       — Он ещё и приятно пахнет.       Энджел застонал и уткнулся лицом в ладони.       — Ох, какой же ты конченый.       — Оно стоило того, — пробормотал Вокс, уже почти засыпая, на экране мелькнула глупая, мягкая улыбка.

***

      На другом конце города Хаск и Рози вели почти такой же разговор с Аластором.       Началось всё плохо. Аластор явился в бар Хаска и попросил абсент — это никогда не предвещало ничего хорошего. Хаск, распознав проблему, тут же позвонил Рози. Теперь все трое сидели в одной из личных комнат Рози, приглушенное и теплое освещение, бутылки были разбросаны по столу, а Аластор откинулся на спинку стула, уставившись на пустую бутылку, словно она его предала       Рози действовала решительно. Пока Аластор отвлёкся, она откупорила маленький флакон и вылила содержимое в его следующий стакан, аккуратно размешала и пододвинула обратно.       — Что это? — спросил Хаск, прищурившись на стакан.       — Сыворотка правды, — спокойно ответила Рози. — Не волнуйся. Он ничего не запомнит.       Она передала стакан Аластору. Тот взял без комментариев и выпил половину одним глотком.       Рози наклонилась вперёд, сложив руки на коленях, улыбка мягкая, но острая так, что даже Хаск невольно выпрямился.       — Итак, — ласково сказала она, — Аластор, милый… что случилось?       — Хочу поцеловать Вокса, — пробормотал Аластор заплетающимся языком.       Рози и Хаск недобро рассмеялись.       — Ох, дорогой, — нежно сказала Рози, — это, должно быть, ужасно тебя расстраивает.       Аластор нахмурился, глядя в стакан.       — Я не хочу, знаете, овладеть им или что-то такое, но, чёрт, хочу поцеловать — и это странно. Это слабость. А я не слабый.       — Аластор, — мягко сказала Рози, — можно хотеть нежности, не желая секса, милый.       — Я хочу его мёртвым, — тут же огрызнулся Аластор, будто это всё решало.       Хаск фыркнул.       — Ага, это в его духе.       Рози приподняла бровь.       — Ох, милый. Так обычно не говорят о том, кого хотят убить.       Аластор фыркнул.       — Он раздражает. Он слишком много говорит, задаёт глупые вопросы, смотрит на меня, будто ждёт, что я сейчас чудо сотворю. — Он подался вперёд. — И он забавный. Это самое ужасное.       Хаск снова фыркнул.       — Ага, сходится.       — Мне нравится смотреть, как он думает, — продолжал Аластор, слова теперь сыпались быстрее. — Нравится смотреть, как он что-то просчитывает. Он притворяется дураком, но он не дурак. Он умный. Слишком умный. От этого мне хочется что-нибудь разнести вдребезги.       Рози улыбнулась понимающе.       — И он жалкий, — быстро добавил Аластор, будто поправляя себя. — Приставучий. Неуверенный. Вечно пытается что-то доказать. Должно вызывать отвращение. — Голос опустился, почти растерянный. — Но не вызывает. Это… мило. В каком-то жалком смысле.       Хаск уставился на него.       — Ты это реально говоришь?       Аластор его проигнорировал.       — Он иногда хватает меня. Без предупреждения. Просто тянется, будто ему можно меня касаться. — Губа скривилась. — Ненавижу это. Но…       — Но? — мягко подсказала Рози.       — Но когда он меня обнимает, — признался Аластор, — всё по-другому. Он тёплый. Осторожный. Будто боится, что я исчезну, если сожмёт слишком сильно. — Он сглотнул. — Мне это не противно. Мне это нравится. Что неприемлемо.       Улыбка Рози стала чуть мягче.       — И его лицо, — продолжал Аластор, махнув рукой. — Оно нелепое. Эти дурацкие выражения, эта самодовольная ухмылка, когда думает, что выиграл. Хочу стереть её с экрана — и тут же вернуть, чтобы посмотреть, как он снова её сделает. — Он коротко, удивлённо хмыкнул. — Он заставляет меня смеяться. Ненавижу это.       В комнате повисла тишина.       Рози откинулась в кресле, довольная.       — Аластор, милый, — тепло сказала она, — ты не хочешь его смерти.       Аластор обмяк, уши опустились, голос стал едва слышным.       — Хочу, чтобы он был рядом.       Хаск застонал.       — Отлично. Радиодемон влюбился.       Аластор выглядел в ужасе.       — Не говори так.       Рози взяла его за руку, мягко сжала.       — О, не волнуйся, — ласково сказала она. — Ты ничего из этого не запомнишь.       Аластор нахмурился.       — Хорошо. Потому что это глубоко унизительно.

***

      Они проснулись по отдельности — и это, наверное, было к лучшему.       Вокс очнулся первым — сполз набок на чужом диване, экран тусклый и мерцающий, будто пытался перезагрузиться через патоку. Голова как будто набита битым стеклом, каждый звук слишком громкий, каждая мысль запаздывала на секунду. Он застонал, одной рукой схватившись за лицо — и тут же пожалел об этом движении.       — Ох, блять, — пробормотал он.       Комната была в разгроме. Пустые бутылки повсюду. Чья-то чужая куртка висела на стуле. Энджел валялся на полу, будто умер там и решил остаться. Черри громко храпела откуда-то сзади. Вокс зажмурился — воспоминания возвращались обрывками, которых он не хотел.       Разговоры. Выпивка. Слишком много разговоров. Разговоры про Аластора. Желудок ухнул вниз.       На другом конце города Аластор проснулся с головной болью такой силы, что она казалась личной.       Он долго лежал неподвижно, уставившись в потолок гостевой комнаты Роузи. Во рту пересохло. Голова болела. Пиджак был аккуратно сложен на стуле — это сразу вызвало подозрения.       — О нет, — прохрипел он.       Голос Рози донёсся из дверного проёма.       — Доброе утро, солнышко.       Аластор резко сел — и зашипел, схватившись за висок.       — Что ты сделала?       Рози улыбнулась безмятежно.       — Ты пил. Ты говорил. Немного поплакал.       — Я не плачу.       — Ещё как плачешь.       Хаск фыркнул откуда-то из комнаты.       — Ты признался.       Аластор замер.       — …в чём признался?       Рози склонила голову.       — О, ничего важного. Просто ты хочешь поцеловать Вокса. Неоднократно. С энтузиазмом       В мире воцарилась полная тишина.       Аластор встал.       — Мне нужно идти, — сказал он ровно.       — Аластор...       — Мне нужно идти сейчас.       Аластор не знал, что делает. Знал только, что должен это сказать.       Чувство вызывало отвращение. Оно ползло под кожей — липкое, унизительное, заставляло улыбку чесаться, а статику заикаться. И всё же под всем этим оно ощущалось правильным так, как ничто другое никогда не ощущалось. Неизбежным. Как правда, которая десятилетиями кружила вокруг него, ждала, пока он наконец перестанет убегать.       Они теперь работали вместе. Уже давно. Он доверял Воксу информацию, прикрывал ему спину в бою. Он даже поцеловал его в руку, чёрт возьми. Черта была перейдена так давно, что притворяться, будто она ещё цела, — просто оскорбительно для них обоих.       Правда всё равно поселилась — нравится Аластору это или нет.       Любой, у кого есть глаза, видел это. Любой с половиной мозга приходил к тому же выводу: Аластор заботится о Воксе. Хотя бы немного. Достаточно, чтобы это было опасно.       И даже если Аластор никогда не произнесёт это вслух такими словами, он знал это с шестидесятых. С тех пор, как перестал пытаться убить Вокса и начал его удерживать. С тех пор, как впервые отсутствие Вокса беспокоило его больше, чем его присутствие.       Он десятилетиями лгал себе.       И это, с горькой ясностью понял Аластор, было куда слабее, чем просто сказать очевидное вслух.       Значит, он это сделает.       Он бы открыто заявил о своих чувствах, — даже если это будет грязно, неидеально и слабо по его собственным меркам. Потому что притворяться, что их больше нет, после всего, после крови, огня и лет, проведенных вместе, было бы самым жалким поступком из всех.       А Аластор отказывался быть таким трусом.       Когда Вокс позже в тот день ввалился в холл отеля — всё ещё полупохмельный и глубоко жалеющий о каждом жизненном выборе, который привёл его сюда, — Аластор уже ждал.       Это было хуже.       Вокс замер на полушаге. Аластор стоял у стойки регистрации — осанка жёсткая, улыбка натянута слишком туго, глаза мерцают, как радио, которое не может поймать волну. Выглядел… плохо. Не физически — Аластор всегда выглядел безупречно. Но в нём было напряжение — что-то свёрнутое, острое, еле сдерживаемое.       Грудь Вокса сжалась. Он подумал развернуться и уйти.       Аластор заметил его мгновенно.       — Вокс, — сказал он ярко и неправильно. — Отлично. Ты здесь.       Вокс сглотнул.       — Ты… хотел меня видеть?       — Да, — ответил Аластор. — К сожалению.       Это ранило сильнее, чем должно было. Они постояли неловко — тишина растянулась, пока не стала невыносимой. Аластор открыл рот, закрыл, потом провёл рукой по лицу.       — Это глупо, — пробормотал он. — Я не могу это сделать.       — Тогда не делай, — тихо сказал Вокс. — Я привык, что меня игнорируют.       Аластор резко вскинул голову.       — О, не начинай, — отрезал он. — Тебя очень трудно игнорировать. В этом и проблема.       Вокс моргнул.       — Что?       Аластор начал ходить взад-вперёд, микрофон слишком сильно стучал по полу.       — Ты громкий. Ты раздражающий. Влезаешь в ситуации без разрешения. Хватаешь меня, не думая. Смотришь на меня, будто я что-то, чем я не являюсь. — Он яростно взмахнул рукой. — Ты ходячий набор плохих привычек.       Плечи Вокса опустились.       — Хорошо. Понял.       — Нет, не понял, — рявкнул Аластор. — Потому что если бы мне было всё равно, я бы не стоял здесь с головной болью, пытаясь объясниться перед этим, по сути, телевизором.       Это ударило, как пощёчина.       Вокс замер.       — Тебе не обязательно.       Аластор остановился. Улыбка дрогнула, поколебалась.       — Не обязательно, — согласился он. — Но я хочу.       Тишина.       Аластор резко выдохнул, будто готовился к удару.       — Ты мне не нравишься, — сказал он. — Ты безрассудный. Неуверенный. Принимаешь ужасные решения, когда на эмоциях. Флиртуешь со всем, что движется, а потом удивляешься, почему чувствуешь пустоту.       Вокс слабо рассмеялся.       — Вау. Спасибо.       — И, — безжалостно продолжал Аластор, — ты заставляешь меня чувствовать себя некомфортно. Заставляешь ощущать то, чего я не хочу ощущать. Нарушаешь мои привычки. Забираешься под кожу. Делаешь мысли беспорядочными. — Голос опустился, тише, напряжённее. — Я ненавижу это.       Вокс смотрел на него, горло сжалось.       — Тогда зачем ты здесь?       Аластор замялся.       Потому что несмотря ни на что — ты тёплый.       Вместо этого он сказал:       — Потому что я, видимо, идиот.       — …Ты меня ненавидишь? — спросил Вокс.       Глаза Аластора метнулись к нему.       — Нет, — тут же ответил он, потом помолчал. — В этом и проблема.       — Нет. Тебе нельзя так.       — Нельзя что, — огрызнулся Аластор, уже ощетинившись.       Вокс рассмеялся — без юмора.       — Тебе нельзя являться после всех этих лет, — он неопределённо махнул между ними, — вывалить половину признания, завёрнутого в оскорбления, к моим ногам, а потом уйти, будто сделал мне одолжение.       — Я честен.       — Нет, — отрезал Вокс. — Ты жесток. Это разные вещи.       Глаза Аластора вспыхнули.       — О, не притворяйся здесь какой-то раненой, невинной жертвой. Ты цепляешься. Ты вьёшься. Делаешь себя невозможным для игнорирования — а потом удивляешься, когда всё взрывается тебе в лицо.       Вокс шагнул вперёд.       — Потому что ты мне нравился, — голос поднялся. — Потому что ты мне нравишься десятилетиями. Потому что каждый раз, когда ты подтягивал меня ближе, а потом отталкивал, я говорил себе, что это что-то значит.       — Это твоя проблема, — рявкнул Аластор. — Ты видишь смысл там, где его нет.       Вокс замер.       — …Нет? — тихо переспросил он.       Аластор замялся. Всего на долю секунды. Слишком поздно.       — Я никогда ничего тебе не обещал, — жёстко сказал Аластор.       — Нет, — согласился Вокс, глаза блестели от чего-то опасно близкого к слезам. — Ты просто позволял мне надеяться.       Тишина обрушилась между ними — густая, удушающая.       — Чего ты от меня хочешь, — потребовал Аластор. — Извинений? Признания? Я не знаю, как дать тебе то, о чём ты просишь.       — Мне не нужна поэзия, — огрызнулся Вокс. — Мне не нужно, чтобы ты вдруг стал мастером чувств. Мне нужно, чтобы ты перестал обращаться со мной как с плохой привычкой, которой стыдишься.       Это попало. Аластор замер.       — Тебе нельзя хотеть меня только когда я удобен, — продолжал Вокс, голос уже ломался. — Нельзя называть меня раздражающим, жалким, неуверенным — а потом удивляться, что я не благодарен за твои объедки.       — Думаешь, мне это легко?       — Мне плевать, — отрезал Вокс. — Уже плевать. Я всю жизнь гнулся, чтобы ты мог меня терпеть. Я закончил это делать ради тебя.       Аластор рассмеялся — хрупко.       — И что? Теперь ты просто будешь меня игнорировать.       — Да, — тут же ответил Вокс. — Я ухожу. Потому что это? — Он снова махнул между ними, связь болезненно загудела. — Это больно.       Аластор почувствовал это тогда — резко, неоспоримо, как обратная связь через связь.       — …Ладно, — холодно сказал он. — Иди.       Вокс долго смотрел на него, запоминая очертания лица, улыбку, которую любил и ненавидел в равной мере.       — Пошёл ты нахуй, — тихо сказал Вокс.       Они отвернулись друг от друга одновременно.

***

      Это было неделю назад. С тех пор — радиомолчание с обеих сторон. Ни колких замечаний через связь, ни нежеланных вспышек мыслей или звуков. Только отсутствие. Такое, что поселяется в груди и остаётся там.       А потом однажды пришёл маленький пакет.       Аластор знал, что внутри, ещё не открыв. Перевернул его в руках раз, другой — будто взвешивал само решение. Внутри, аккуратно завёрнутый и без всякой сентиментальности, лежал его пистолет. Знакомый. Тяжёлый. Правильный. Он сомкнул пальцы вокруг рукояти — и что-то внутри щёлкнуло на место.       Пора убивать Ивана.       Валентино, как всегда полезный, когда дело касалось крови, прислал обновление. Не адрес. Конечно, нет. Просто место. Охотничьи угодья. Улицы Розового Света — глубоко в районе Ви. Целый квартал, утонувший в неоне и пороке, каждое здание разрезанное под похоть и секс, тела на телах под светящимися вывесками, которые никогда не гаснут.       Аластор мог пойти один. Мог красться по улицам, следовать за шёпотами, разнести всё к чертям, пока Иван не вылезет.       Но это был район Вокса. Значит, с ним будет проще. Осознание оставило кислый привкус, но Аластор проглотил его. Эффективность важнее гордости. Он убрал пистолет в кобуру, одёрнул пальто и пошёл к стойке регистрации.       Вокс был на ресепшене, когда Аластор подошёл — поза расслабленная, выражение скучающее, отработанное. Он не сразу поднял взгляд.       — Нам нужно найти Ивана, — сказал Аластор ровно, по-деловому. — Он в твоём районе. Значит, ты поможешь.       Вокс наконец посмотрел на него, глаза скользнули по фигуре. Закатил глаза — демонстративно, раздражённо, — но не спорил. Не ухмыльнулся. Не послал.       — Отлично, — пробормотал он, уже выходя из-за стойки. — Пошли.       Они оказались в одном из клубов Валентино — розовый свет вытекал на улицу, бас бил по асфальту, как пульс. Жара, шум, тела слишком плотно друг к другу, воздух густой от духов, пота и чего-то металлического под всем этим. Розовые и фиолетовые огни стробоскопами метались по залу, превращая всех в движущиеся силуэты — рты открыты в смехе или стонах, или в том и другом сразу. Влияние Валентино было везде — его брендинг выжжен в стенах, его цвета просачивались в кожу.       Аластор мгновенно возненавидел это место.       Вокс же вписался в него, как будто родился здесь.       Поправил пиджак, ухмылка уже ползла на место, глаза лениво сканировали зал. Через секунды танцовщица отделилась от толпы и наклонилась к нему — все блёстки на ресницах и голая кожа, голос низкий и дразнящий. Вокс ответил без паузы, наклонился ближе, улыбнулся так, будто это была игра, которую он сам придумал.       Аластор смотрел — улыбка натянулась туже.       Они двинулись дальше вглубь клуба, Вокс останавливался каждые несколько шагов. Рука на его руке. Шепотом прошептанная шутка. Смех, который показался Аластору слишком интимным. Одна из танцовщиц обняла Вокса за плечо, проводя пальцами по линии его ключицы, и Вокс позволил ей это, наклонив голову, чтобы она могла что-то прошептать ему прямо в ухо.       Аластору стало плохо.       — Не надо, — рявкнул он, вклиниваясь между ними.       Вокс моргнул на него, явно забавляясь.       — Расслабься. Я работаю.       — Ты флиртуешь.       — Да, — медленно ответил Вокс, будто объяснял ребёнку. — Именно так это место и работает.       Олень метнул на танцовщицу взгляд, острый, как лезвие. Она рассмеялась, ничуть не задетая, и ушла, демонстративно покачивая бёдрами, пока не растворилась в толпе.       Аластор выдохнул сквозь зубы.       — Ты отвратителен.       Вокс ухмыльнулся.       — Ревнуешь?       Аластор остановился.       — Не льсти себе.       Но образ не уходил. Вокс смеётся. Вокс прикасается к кому-то. Вокс позволяет чужим подходить так близко. Это ворочалось в желудке — уродливо, иррационально, — и он ненавидел это тоже. Ненавидел, что Вокс выглядит здесь так комфортно, так живо, будто этот мир излишеств и деградации подходит ему лучше, чем должен.       Они прошли мимо приватной кабинки, где тела извивались за прозрачными занавесками, потом ещё одной, где кто-то тихо плакал, продолжая улыбаться за деньги. Аластор фиксировал всё с холодной отстранённостью. Насилие он понимал. А вот это — транзакционная интимность, бесконечное представление — вызывало отвращение.       Вокс прислонился к барной стойке, уже болтая с барменом, пальцы отбивали ритм по дереву.       — Ивана видели здесь, — небрежно сказал он. — Любит места с задними комнатами. Там меньше камер.       Аластор не ответил сразу. Взгляд снова метнулся к танцовщицам, кружащим вокруг Вокса, как мотыльки вокруг огня.       — Тебе это нравится, — наконец сказал он, голос резкий.       Вокс скосил на него взгляд.       — Что, внимание?       — Это, — рявкнул Аластор, махнув рукой на клуб, людей, касания. — Позволять им ползать по тебе.       Улыбка Вокса истончилась.       — Богато звучит от тебя.       Аластор наклонился ближе, голос низкий и ядовитый.       — Я себя не продаю.       — Нет. Ты просто притворяешься, что тебе ничего не нужно.       На миг шум клуба будто стих — бас ушёл под напряжение, натянутое между ними. Потом рядом слишком громко рассмеялась танцовщица — и мир вернулся.       Вокс выпрямился, снова весь шарм, уже отворачиваясь.       — Пошли, — сказал он. — Если Иван здесь — он не на танцполе.       Аластор пошёл следом — отвращение всё ещё клубилось в животе, ненависть и что-то похуже сплелись, пока розовый свет заливал их обоих.       Они разошлись без слов.       Это произошло естественно: Вокс ушёл налево — его потянуло скопление танцовщиц и знакомое лицо у лестницы в VIP. Аластор пошёл в другую сторону — к узкому коридору, полуприкрытому бархатными занавесками и охранником, который едва поднял взгляд, когда он прошёл.       Музыка приглушалась по мере продвижения — бас превратился в далёкое сердцебиение. Свет сменился с розового на болезненно-красный, потом на тени. Воздух здесь пах иначе — чище и холоднее. Аластору это нравилось больше.       Он толкнул тяжёлую металлическую дверь с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА». Дверь захлопнулась за ним с глухим лязгом, отрезав клуб полностью. Коридор дальше был длинным и узким — вдоль труб и мигающих ламп. Где-то впереди бормотали голоса. Низко. Намеренно.       Аластор замедлился.       Тут на него бросились.       Грешник вылетел из боковой двери, лезвие блеснуло. Аластор инстинктивно крутнулся в сторону — нож чиркнул по пальто, а не по горлу. Он врезал тростью по колену — кость хрустнула, — но второй уже был рядом, схватил за руку, ногти впились глубоко.       — Радио-ублюдок, — прошипел один, дыхание горячее и гнилое. — Босс сказал, что ты придёшь понюхать всё вокруг.       Иван.       Аластор улыбнулся — резко и неправильно, глаза замигали, как расстроенный сигнал.       — Как лестно.       Послышались ещё шаги. Трое — нет, четверо теперь. Слишком много для чистой драки в узком коридоре. Один замахнулся чем-то тяжёлым — попал по плечу. Боль вспыхнула ярко и яростно, закричала в голове.       Аластор пошатнулся. Они действовали слаженно. Не любители. Иван подготовился. Улыбка Аластора не дрогнула, но пальцы сильнее сжали посох. Он ударил им о стену — звук взорвался наружу визгом искажённой радио-обратной связи. Грешники схватились за уши, завыли — этого хватило, чтобы дать ему пространство.       Аластор не стал тратить время. Развернулся и побежал.       Выстрел. Пуля разнесла неоновую вывеску в дюймах от головы — стекло брызнуло розово-голубыми осколками. Аластор не останавливался, пока музыка снова не поглотила его, пока тела, жара и бас не сомкнулись вокруг, как удушающее одеяло.       Он нашёл Вокса у бара — тот слишком громко смеялся, прижатый слишком близко к какому-то случайному грешнику, которому явно нравилось внимание.       — Надо уходить, — рявкнул Аластор, пальцы сомкнулись на запястье Вокса. — Здесь головорезы Ивана.       Вокс едва успел среагировать — Аластор уже тащил его прочь, проталкиваясь сквозь толпу, расталкивая танцовщиц и пролитые напитки. Музыка гремела за спиной, пока они не вырвались из клуба на улицу — неон заливал асфальт резкими розовыми и красными полосами.       Далеко не ушли. Фигуры отделились от толпы, как тени, обретшие форму. Слишком быстро. Слишком слаженно. Один перегородил улицу впереди, другой вышел сзади — улыбки острые, глаза голодные.       — Ну надо же, — протянул один, хрустнув костяшками, — как удачно.       Аластор резко остановился, инстинктивно потянув Вокса за спину, посох стукнул по асфальту раз. Улыбка растянулась — неправильная и радостная, обещающая насилие. Он двинулся первым.       Улица взорвалась движением — неон раскололся, когда прогремел первый выстрел. Вокс едва успел осознать звук — Аластор рванул его в сторону, пуля просвистела там, где секунду назад была его голова, и разнесла окно за ними.       — Вниз, — рявкнул Аластор.       Вокс не спорил. Инстинктивно пригнулся — искры заплясали по экрану, когда вторая пуля чиркнула по вывеске над ними.       Остальные бросились. Слишком много. Слишком близко.       Улыбка Аластора растянулась шире — дикая, восторженная. Он стрелял точно и жёстко — каждый спуск курка сопровождался резким треском статики. Один из нападавших всё равно рванулся — нож блеснул. Аластор вскинул трость, раздробил запястье с тошнотворным хрустом, потом пустил пулю в сердце.       Вокс уже двигался — короткими, паническими телепортациями, появляясь за спинами нападавших и бил их током. Всё было грязно, хаотично, пропитано неоном — тела падали в розовом свете уличных фонарей.       Потом что-то пошло не так.       Один из головорезов проскользнул мимо Аластора, и его баллончик, взмыв в воздух, упал на тротуар рядом с Воксом и взорвался, окутанный раскаленным пламенем. Вокс закричал, когда его обдало жаром.       — Вокс!       Аластор не думал. Прыгнул.       Тени разорвали воздух — Аластор метнулся вперёд, врезался в Вокса и вышиб его из зоны огня. Они тяжело рухнули на землю — пальто Аластора загорелось по краям, пока он перекатывался, закрывая Вокса своим телом. Пламя лизнуло спину. Он зарычал — боль острая и электрическая — и вывернулся ровно настолько, чтобы выстрелить вслепую через плечо. Последний грешник рухнул с удивлённым звуком и больше не встал.       Тишина. Только неровное дыхание Вокса.       Аластор медленно поднялся — дым вился от рукавов. Посмотрел вниз на Вокса — руки уже схватили его за плечи, проверяли с лихорадочной, почти злой точностью.       — Ты повреждён? — потребовал он.       Вокс моргнул на него снизу вверх — экран потрескался, но всё ещё светился.       — Ты… прыгнул перед ним, — сказал он ошарашенно.       Аластор фыркнул, выпрямляясь с видимым усилием.       — Не драматизируй.       — Аластор, — огрызнулся Вокс, дыхание всё ещё сбивалось, — ты пытался меня спасти.       Аластор отмахнулся.       — Вокс, не веди себя так, будто это первый раз, когда я ставил себя под удар ради тебя.       — Это первый раз, когда ты это сделал, — рявкнул Вокс.       — Нет.       Вокс уставился на него.       — Что значит «нет»?       Аластор прикусил губу, раздражённо. Потому что да. Технически. Это был первый раз, когда Вокс был в сознании и мог это увидеть.       — Скажем так, — пробормотал Аластор, отводя взгляд, — я всегда так делаю.       Вокс коротко, недоверчиво рассмеялся.       — Почему? Ты же должен меня ненавидеть.       Аластор выдохнул через нос.       — Как я и пытался сказать позавчера, пока твой глупый зад меня не перебил. Мне не всё равно. Немного.       — Нет, не стоит.       — Да, всё равно. Было. Давно.       Вокс яростно покачал головой.       — Аластор, нет. Ты меня ненавидел. Я тебя бесил...       — Бесил, — перебил Аластор ровно. — И я ненавидел всё, что ты делал тогда, чтобы отомстить мне.       Вокс замер.       Аластор сглотнул.       — Но в большинство дней, — добавил он тише, — я скучаю по своему дурацкому ящику с картинками.       Голос Вокса опустился.       — Что ты пытаешься сказать?       Аластор замялся. Впервые слова не шли с ядом или смехом заранее заготовленными. Он провёл большим пальцем по рукояти пистолета — заземляясь.       — Не знаю, как сказать это, не звучав идиотом, — тихо произнёс он, — или монстром.       Он посмотрел на Вокса — по-настоящему посмотрел.       — Я не хочу, чтобы ты уходил. Не хочу, чтобы ты умер. Не хочу, чтобы ты был далеко. — Улыбка дрогнула — меньше, неидеально. — Хочу, чтобы ты был… рядом.       Слово повисло между ними — хрупкое и опасное. Вокс смотрел на него так, будто его снова подстрелили.       — …Это худшее признание, которое я когда-либо слышал, — прохрипел Вокс.       Аластор фыркнул.       — Я предупреждал.       Это было самое близкое к признанию, на что Аластор был способен.       Вокс долго смотрел на него, потом улыбнулся — маленько, осторожно.       — Мог бы просто сказать, что я тебе нравлюсь.       Аластор застонал, потянув рукой по лицу.       — Не вкладывай мне слова в рот.       — Но нравлюсь же, — сказал Вокс.       Аластор не стал отрицать — и взгляд упал на рот Вокса.       Аластор знал, что это плохая идея. Такая, что потом вернётся и будет смеяться над тобой. То, о чём он пожалеет в ту же секунду, как признает это.       И всё же.       С тех пор, как осознание наконец осело в груди болезнью, которую он больше не мог притворяться, что её нет, он решил: этот маленький жалкий кусок, которого он когда-то ненавидел с такой сосредоточенной, страстной жестокостью, возможно, заслуживает награды. Не прощения. Не милосердия. Просто… чего-то.       Назови это судьбой. Назови это Чарли и её невыносимой магией дружбы, просочившейся туда, где ей не место. Что бы это ни было — Аластор теперь понимал: впервые ему не нужно бояться намерений Вокса. Не по-настоящему. Не как раньше.       Вокс хотел его. Это всегда было очевидно.       А с тех пор, как его собственная сила оказалась в заложниках у Люцифера, когда радиус действия укоротился, а когти притупились, — у Аластора не осталось ничего, что можно потерять. Ни рычагов. Ни безупречной дистанции, которую нужно защищать. Только всё, что можно выиграть, наконец поддавшись тому, вокруг чего он кружил десятилетиями.       Он боролся с этим достаточно долго. Насмехался. Кусал. Пытался уморить голодом. Но отрицание отнимало больше сил, чем принятие когда-либо могло.       Прекрасно.       Он поддастся болезни. Даже если боится, что Вокс захочет большего.       — Я знаю, что ты хочешь это сделать, Ал.       Улыбка Аластора дёрнулась.       — Ты никогда не будешь доволен.       Вокс сглотнул, плечи напряглись.       — Я был бы доволен, если бы ты перестал обращаться со мной как с болезнью. Это всё, о чём я прошу. Даже если мы просто друзья.       Это добило.       Аластор шагнул вперёд, прежде чем Вокс успел приготовиться. Поднял руку — пальцы сомкнулись на краю монитора Вокса, удерживая его, будто тот мог ускользнуть. Другая рука схватила запястье Вокса — заземляя, собственнически. На долю секунды он замер.       Потом наклонился и прижался губами к экрану Вокса. Коротко. Едва ощутимо. Лёгкий поцелуй.       Аластор мгновенно отшатнулся — будто обжёгся.       — Нам нужно назад в отель. Сейчас же, — резко сказал он.       — Аластор, пожалуйста, не паникуй, — быстро сказал Вокс, паника нарастала. — Это был просто поцелуй. В губы. И всё.       — Вокс, — рявкнул Аластор, голос треснул статикой, — телепортируй нас в отель. Немедленно.       — Ладно. Ладно, — пробормотал Вокс, побеждённо.       Мир сложился сам в себя — свет исказился, пространство схлопнулось, и вдруг они оказались в комнате Вокса.       — Ты, наверное, не хотел оказаться именно здесь, — сказал Вокс, потирая затылок, смущение просочилось в голос. — Но с силой надо быть осторожнее.       Аластор не ответил. Он пошёл к Воксу. Вокс инстинктивно попятился — пока спина не упёрлась в дверь, дерево холодное у позвоночника. Пульс стучал в голове громко.       — Пожалуйста, не убивай меня, — выпалил он. — Это на самом деле ты...       — Замолчи.       Глаза Аластора были расширены — зрачки почти поглотили красное свечение, улыбка растянута слишком широко, натянута чем-то голодным и сорвавшимся с цепи. Воздух вокруг него гудел, связь болезненно вибрировала между ними.       — Я жадный человек, Вокс, — тихо сказал Аластор. — И я не хотел, чтобы кто-то видел, как я предаюсь этому.       Прежде чем Вокс успел ответить, Аластор схватил его за грудь рубашки и рванул на себя — их рты снова столкнулись, на этот раз жёстче, отчаянно и собственнически, как признание, которое он отказывался произнести вслух.       Аластор целовал так же, как делал всё остальное: нарочно неправильно.       Это не было нежно. Не было отработанно. Это было грязно, нескоординированно и полно зубов — губы сталкивались чаще, чем совпадали. Рот Аластора скользил по его губам, кусал, тянул, отрывался ровно настолько, чтобы вернуться ещё жёстче — будто пытался сожрать идею Вокса, а не самого человека.       Вокс издал удивлённый звук в поцелуй — наполовину вздох, наполовину смех — и это, кажется, только ухудшило всё.       Аластор зарычал — низко, искажённо, — одна рука скользнула вверх, обхватила бок монитора, пальцы впились, будто боялись, что Вокс исчезнет, если отпустить. Вторая рука сжала рубашку, смяла ткань, притянула ближе — пока между ними не осталось пространства.       Это не было нежностью. Не романтикой. Это были годы сдерживаемого желания, проглоченного хотения и ярости, наконец получившей рот.       Вокс ответил так же плохо, так же отчаянно. Зацепил нос Аластора, раз промахнулся мимо рта полностью, потом нашёл снова — с избытком энтузиазма, губы раскрылись без раздумий, гоняясь за звуком, который издал Аластор, когда он это сделал. Руки секунду повисели бесполезно, потом легли на пальто Аластора — вцепились, будто это единственное, что удерживало его на ногах.       Аластор вздрогнул.       Связь кричала — на этот раз не от голода, а от ощущений. Слишком много. Слишком быстро. Слишком близко. Аластор целовал так, будто пытался убедить себя, что это ошибка — кусал достаточно сильно, чтобы сделать больно, отстранялся ровно настолько, чтобы снова врезаться.       — Чёрт, — прошипел Вокс ему в рот. — Ты...       Он не договорил. Просто поцеловал снова — теперь ещё более неряшливо, дыхание сбивалось, движения теряли резкость, пока контроль утекал из него в реальном времени.       Аластор толкнул его без предупреждения.       Вокс едва успел ахнуть — задние стороны коленей ударились о матрас, он упал, кровать скрипнула под весом. Аластор последовал мгновенно — навис, прижал, придавил присутствием тяжелее плоти. Когти прошлись по бокам Вокса под рубашкой — не достаточно глубоко, чтобы изуродовать, но достаточно остро, чтобы ужалить, отметить. Вокс выгнулся вопреки себе — из него вырвался сломанный звук.       Аластор рассмеялся — без дыхания, громко и довольно.       — Посмотри на себя, — пробормотал он, наклоняясь, зубы прошлись по открытой шее — укусил достаточно сильно, чтобы оставить жар и боль и что-то опасно близкое к удовольствию. Потом поцеловал следы — как оскорбление, рот тёплый и настойчивый, — поднялся обратно к губам Вокса без спроса.       Вокс вцепился в него — пальцы дрожали, преданность была написана на лице так явно, что он даже не пытался это скрыть. Глаза расширены, блестят, разбитые.       Аластор замер ровно настолько, чтобы посмотреть на него.       — Жалкий, — тихо сказал он, почти ласково. — Ты смотришь на меня так, будто это я повесил звезды на небе.       Вокс сглотнул, дыхание сорвалось.       — Я… пожалуйста, — прошептал он, слово треснуло. — Просто… останься. Хотя бы на эту ночь. Не исчезай снова.       Что-то в Аласторе дрогнуло. Когти разжались. Укус смягчился. Он выдохнул — долго, неровно — и прижался лбом к лбу Вокса, их улыбки соприкоснулись.       — …Ладно, — сказал он наконец, грубо, будто уступал в битве, которую уже проиграл. — Только на этот раз.       После этого они почти не двигались.       Хаос схлынул — оставил их переплетёнными вместо этого: конечности неловкие, дыхание синхронизировалось без всякого признания. Вокс инстинктивно свернулся к Аластору — и Аластор, после мгновения жёсткого сопротивления, позволил. Рука обвила талию Вокса, притянула ближе — защитно, не признаваясь в этом.       Помехи утихли до низкого, ровного гудения.       Они уснули так — вцепившиеся друг в друга в тишине, будто ни один из них до конца не доверял, что другой не исчезнет к утру.