Время регистрации заезда и выезда

      Многие считают, что у Аластора нет друзей — или, по крайней мере, друзей-мужчин. Слух пошёл в основном из-за того единственного раза, когда он полностью развалился в баре: пьяный, громкий, орал всем, кто слушал, что в Аду не бывает друзей. Что, объективно, было полной чушью. Аластор был кем угодно, но честным в вопросах своей эмоциональной жизни — почти никогда. Он легко врал, особенно себе, а его проблемы с доверием были такими тяжёлыми, что их можно было бы классифицировать как структурную опасность здания.       У Аластора были друзья. Мимзи, Рози, Ниффти. Его маленькая компания подружек, которых он терпел, защищал и иногда даже потакал. Конечно, вслух он бы никогда их так не назвал, но они были его. Люди, о которых он справлялся, за которых приходил, кого бы он без раздумий уничтожил, если бы дошло до дела.       Но у него был и друг-мужчина. Лучший друг.       Он бы никогда не назвал его лучшим другом. Ни вслух. Ни даже про себя в большинство дней. Аластор не занимался такой уязвимостью, а идея «лучшего кореша» звучала слишком близко к чему-то искреннему. И всё же, нравится ему это или нет, у Аластора был лучший друг.       Его отношения с Хаском были… особенными.       Сначала Хаск для него даже не был человеком. Это был проект. Концепция. Сознательный выбор, сделанный из скуки, любопытства и той глубоко раздражающей потребности Аластора тыкать в то, чего он не понимает, пока оно не начнёт иметь смысл. За этим стояла теория, которую Аластор никогда бы не озвучил никому другому. Если хочешь расширить горизонты, лучше понять людей — найдёшь кого-то, кто твоя полная противоположность. Кого ты никогда бы не заговорил по своей воле. Чей мозг работает так, что тебя бесит.       А потом становишься ему другом и обращаешься с этим как с экспериментом. Именно это Аластор и сделал с Хаски.       Бывший азартный игрок, алкоголик, агрессивно не интересующийся ничем, что хоть отдалённо напоминает амбиции или величие. Всё, чем Аластор не был. Всё, чем он притворялся, что ему плевать, но за чем всё равно внимательно следил. Хаск не боялся его, не льстил, не просил услуг или власти. Он просто существовал, сварливый, упрямый и мучительно честный, что одновременно раздражало и придавало Аластору уверенности.       Где-то по пути проект перестал быть проектом.       Он так и не заметил точного момента, а если бы спросили — полностью бы отрицал. Но правда была простой и крайне неудобной. Хаск — один из тех, перед кем Аластор не играл. Единственный мужчина в Аду, который видел его без театральности, без радио-голоса, без тщательно выверенной угрозы.       В тот конкретный вечер они работали бок о бок на кухне — уже само по себе маленькое чудо. На следующий день Чарли устраивала одно из своих благотворительных мероприятий: на этот раз популярная рок-группа должна была дать концерт в бальном зале. Аластор прекрасно знал, что это лишь разминка перед настоящим кошмаром на следующей неделе, когда её отец собирался пригласить половину адской элиты в отель и сделать вид, что это просто дружеские посиделки.       А значит — еда. Много еды.       Чарли хотела маленькие закуски и напитки, которые можно взять одной рукой, быстро съесть и желательно не поджечь никого. Поэтому Аластора призвали на помощь, а Хаски каким-то образом оказался заперт с ним на кухне: рукава закатаны, лицо вечно недовольное, помогает готовить закуски на завтра.       Кухня пахла мясом, специями и алкоголем — честно говоря, обоим это вполне подходило.       — Итак, дорогой Хаскер, — приятно сказал Аластор, пододвигая маленькую тарелку по стойке, — попробуй это за меня.       Хаск посмотрел вниз: ломтик хлеба с сырым мясом и какой-то глянцевым соусом, похожим на арахисовый. Нос тут же сморщился, уши прижались, будто еда лично его оскорбила.       — Ой, ни за что, блядь, — буркнул он. — Я не стану жрать твой стрёмный сэндвич с арахисовым маслом.       Аластор рассмеялся — тем низким, довольным звуком, который означал, что он наслаждается моментом слишком сильно.       — Это карпаччо из говядины с соусом на виски.       — От этой фразы лучше не стало, — пробормотал Хаск, всё ещё хмурясь на тарелку. — Если меня стошнит, это будет твоя вина.       И всё же он взял, осторожно откусил, медленно жевал, явно готовясь к разочарованию или смерти.       Аластор наблюдал с интересом.       — Ну?       Хаск сглотнул, сделал паузу, а затем неохотно откусил еще один кусок, на этот раз побольше.       — Это… вкусно, — буркнул он.       Улыбка Аластора стала шире — самодовольная, победная.       Хаск цыкнул языком, явно раздражённый тем, что доставил Аластору хоть каплю удовольствия, и потянулся за одним из стаканов на стойке. Короткий тумблер, налитый чем-то янтарным и обманчиво невинным, лёд тихо звякнул, когда он пододвинул его к себе.       — Ладно, твоя очередь, босс, — сказал Хаски. — Попробуй это.       Олень приподнял бровь, но взял стакан, сначала поднёс к носу. Медленно отпил, покатал во рту с преувеличенной серьёзностью.       — Слишком сладко, — сказал он сразу, скривившись. — На вкус как детский напиток после обеда.       Хаск фыркнул.       — Это для благотворительного мероприятия, а не для твоих странных похоронных банкетов. Людям нравится сладкое.       — Да, у людей отвратительный вкус, — ответил Аластор, но всё равно сделал ещё глоток, потом ещё, наконец пожал плечами. — Но, полагаю… приемлемо. Не оскорбит массы.       — Высшая похвала, — сухо сказал Хаск.       Они ещё немного поработали молча — бок о бок у стойке, резали, раскладывали, наливали. Это была не та комфортная тишина, которую делишь с любимым человеком, но и не напряжённая. Это была тишина от рутины.       Аластор продолжал поправлять технику Хаска с ножом ненужными комментариями, а Хаск упрямо игнорировал половину из чистой вредности. Время от времени Аластор тихо напевал под низкий треск радио, а Хаск закатывал глаза, но никогда не выключал.       — Знаешь, — сказал Аластор в итоге, всё ещё идеально ровно нарезая, — для того, кто притворяется, что ненавидит готовку, ты удивительно компетентен, когда тебе дают инструкции.       — Не привыкай, — ответил Хаски. — Я здесь только потому, что Чарли попросила, и потому что ты платишь бухлом.       Аластор улыбнулся — явно довольный собой.       — Честный контракт.       Ещё одна пауза повисла между ними. Аластор закончил раскладывать, вытер руки полотенцем, потом скосил взгляд на Хаска — выражение чуть изменилось, стало заметнее.       — Хаскер, — сказал он небрежно, слишком небрежно, — расскажи мне кое-что.       Хаск мгновенно напрягся.       — Мне не нравится такой тон.       Аластор полностью повернулся к нему — улыбка всё ещё на месте, но уже тише, больше любопытная, чем насмешливая.       — Что происходит с Энджелом Дастом?       — Э-э… ну, — замялся Хаски, внезапно очень остро осознав, что говорит со своим боссом, а не просто с каким-то осуждающим радио-криптидом с проблемами контроля. — Мы...       — Вы двое любовники? — перебил Аластор, слишком спокойно.       — Ну… да. Мы встречаемся.       Аластор медленно кивнул, будто подтвердил теорию, которая давно не давала ему покоя по ночам.       — И это сложно, — спросил он, тщательно подбирая слова, — выполнять обязанности?       — Какие обязанности? — нахмурился Хаск.       — Обязанности, — повторил Аластор, неопределённо махнув ножом, который всё ещё держал, будто это всё объясняло. — Учитывая его… род занятий, это должно все усложнять.       Хаск уставился на него целых пять секунд — рот слегка приоткрыт, пытаясь понять, в какую временную линию он попал.       — Ты, — наконец сказал он, — спрашиваешь меня про мою сексуальную жизнь?       Улыбка Аластора мгновенно натянулась — острая, оборонительная, уши чуть опустились, не сумев это скрыть.       — Не смеши, — сказал он — ровно то, что сказал бы кто-то, кого только что поймали на чём-то смешном.       Хаск прищурился.       — Тогда почему именно ты вдруг заинтересовался тем, с кем я трахаюсь?       Аластор не ответил сразу. Он очень сосредоточенно переставлял тарелку, которая и без того стояла идеально — когти один раз стукнули по фарфору. Глаза Хаска медленно расширялись — понимание приходило, ухмылка возвращалась вопреки воле.       — О, — медленно сказал Хаск. — Ооо. Это не про меня.       Аластор метнул на него предупреждающий взгляд — который абсолютно не сработал.       — Слушай, босс, — продолжил Хаск, тон стал серьёзнее, — у нас всё хорошо. С Энджелом, в смысле. Работает, потому что мы разговариваем, ставим границы и потому что не все живут отношениями так же, как мы.       Аластор хмыкнул — неопределённо.       — И ты не чувствуешь, что это… принижает тебя? Твоё достоинство.       Хаск расхохотался.       — Вау. Это самое викторианское предложение, которое я когда-либо слышал.       Аластор всё ещё не смотрел на него.       — И если ты спрашиваешь, теряю ли я достоинство, — добавил Хаск, закатывая глаза, — нет. А если спрашиваешь, пассив ли я — тоже нет.       Аластор напрягся.       — Я этого не спрашивал.       — Ты совершенно ясно дал мне это понять.       Аластор фыркнул, наконец отвернувшись.       — Я просто хотел понять твою логику.       — Ага, конечно, — пробормотал Хаск, беря ещё стакан. — И не успеешь оглянуться, как начнёшь спрашивать совета по поводу отношений.       Аластор замер на полсекунды слишком долго.       — О боже, — медленно сказал Хаск, глаза расширились, когда всё сложилось. — Ты реально спрашиваешь.       — Нет, — тут же рявкнул Аластор.       — Да, спрашиваешь, — ответил Хаск, слишком довольный собой. — Помни, я был там, когда вы расставались в семидесятые. Ты был драмой целыми годами. В любом случае, если вы с Воксом начнёте обмениваться языками — не говори Энджелу.       — Я не обмениваюсь языками, — жёстко сказал Аластор, уши дёрнулись. — И я не состою в отношениях.       — Конечно, — сказал Хаск, не веря ни единому слову.       — Просто… мне было интересно, работает ли твоя связь с Энджелом. Учитывая, что, ну, он очень любит физические активности. Хотел убедиться, что ты не… напряжён. Из-за рабочих обязательств.       Хаск секунду смотрел на него, потом расхохотался.       — Босс, не переживай о нашем сексуальном влечении. Мы с этим справляемся. Общение, границы, все эти взрослые вещи.       Аластор кивнул, будто делал заметки в голове.       — Но, — небрежно добавил Хаск, — если бы я встречался с демоном, который выглядит как телевизор, я бы тоже не переживал. Если он заведётся — просто наступи на него, и он, наверное, будет в восторге.       Кухня заполнилась резким радиовизгом — огни мигнули на полсекунды.       Хаск замер.       — Понял.       — Меняем тему, — сказал Аластор, голос тугой, улыбка слишком острая.       Аластор откашлялся, занявшись перестановкой бутылок, которые и без того стояли идеально.       — Итак, — сказал он чуть слишком громко, — напомни-ка мне, зачем мы согласились на этот… шум завтра.       Хаск фыркнул, прислонившись к стойке.       — Рок-группа?       — Да. Отродье Ада.       — О, я их ненавижу, — тут же сказал Хаск, без колебаний. — Они однажды играли в моем казино. Всего один раз. Разгромили три стола, подожгли рулетку, пытались спрыгнуть с барной стойки, а один из них вырвал в игровой автомат.       Аластор помолчал.       — Как ты вообще...       — Это был кошмар. И они даже не оставили чаевых.       Аластор скривился.       — Непростительно.       — Они всё время звали меня «котик», — продолжал Хаск, хвост дёрнулся от раздражения. — Типа, приятель, если ещё раз меня так назовёшь — я вырву тебе позвоночник и использую как стойку для микрофона.       Аластор тихо, одобрительно хмыкнул.       — Наконец-то разумная реакция.       Хаск скосил на него взгляд.       — Ты не любишь рок, да?       Аластор фыркнул.       — Конечно нет. Он громкий, повторяющийся и полностью лишён тонкости.       Хаск приподнял бровь.       — Но тебе нравится Queen.       — Мне не нравится Queen.       — Тебе очень нравится Queen.       — Я терплю несколько их песен, — огрызнулся Аластор. — С академической точки зрения.       — Ага, — сказал Хаск. — Академической.       Аластор повернулся обратно к стойке.       — Я просто предпочитаю музыку со структурой. С дисциплиной. Не то, что будет завтра. Даю им пятнадцать минут, прежде чем что-то взорвётся.       — Двадцать, — сказал Хаски. — Ставлю на барабанщика.       Они разделили тихий момент взаимного ужаса — окружённые закусками и напитками, мысленно готовясь к неизбежному хаосу завтрашней ночи.

***

      Ах, радость групповой брони. Поистине божественная концепция, когда ею занимаются люди, которые уважают идею эффективности. В некоторых местах есть система. Прекрасная, почти эротичная маленькая система. Регистрируешь всех разом, берёшь оплату одним махом, раздаёшь заранее сделанные ключи-карты, как конфеты, и заставляешь подписать групповой контракт на изящном планшете. Пять минут — готово. Ресепшенист откидывается, потягивает что-то тёплое и наслаждается редким моментом покоя, притворяясь, что работа всегда такая. Это отели по выбору. Те, что кажутся немного зловещими, немного бездушными, всегда с этими маленькими оранжевыми стаканчиками — но чёрт, они работают как хорошо смазанный механизм.       А потом есть другие отели.       Проклятые.       Те, где каждого гостя нужно регистрировать вручную, одного за другим, будто тебя наказывают за преступления из прошлой жизни. Групповой контракт на бумаге — конечно же, — и нужно ставить инициалы, подписывать, датировать, потом отмечать фолио в верхнем углу каждой страницы, потому что если пропустишь — система просто решит ничего не сохранять из чистой вредности. Ключи-карты заранее не сделать. Нет-нет. Это было бы слишком милосердно. Делаешь их по одной, молясь, чтобы энкодер не размагнитил себя на полпути.       А вот и программное обеспечение. О, это программное обеспечение. Никакой мыши. Никаких щелчков. Вы управляете всем этим, как будто на дворе 1996 год, и вы лично оскорбили призрак Windows 95. F5. F6. Ввод. Вводите всё вручную. Пропустите одну букву — и всё зависает. Такая система, к сожалению, часто встречается в отелях сетей, названия которых заканчиваются на «riott», что иронично, потому что именно бунты она и провоцирует среди их персонала.       В любом случае этот последний тип системы гораздо ближе к тому, что есть в отеле Хазбин.       Не потому что кто-то его выбрал. А потому что у Ада очень специфическое чувство юмора.       Поэтому сегодня благотворительное мероприятие, которое организовала Чарли, было простым в теории. Вся прибыль от сдачи комнат пойдёт прямиком на зарплату новому терапевту. Чтобы искупление реально работало — или хотя бы лучше, чем сейчас, — Чарли удалось найти нескольких терапевтов, готовых практиковать в Аду.       Конечно, они не всегда были лучшими. Но в Аду нищие не выбирают — и Чарли знала это лучше всех. Она предлагала им приличную зарплату, но само мероприятие должно было помочь им заработать сверх того и дать столь нужную рекламу.       Демоны были тупыми, да, но даже они могли оценить серьёзность найма настоящих профессионалов. Терапевт значил структуру. Правила. Кого-то, кто, гипотетически, мог бы удержать демона от рецидива в массовое убийство хотя бы на неделю.       В любом случае это большое благотворительное мероприятие значило одно на практике: огромную групповую бронь. Именно поэтому Черри Бомб и Вокс оказались заперты за стойкой регистрации, пытаясь зарегистрировать сто тридцать номеров одновременно, пока сам Ад, кажется, решил сделать процесс максимально болезненным.       — Следующий, — заорал Вокс.       — Долго же ты, — сказала гостья, подходя к стойке, уже раздражённая, несмотря на то что продвинулась ровно на три фута.       Вокс улыбнулся. Это была улыбка, которая подразумевала сдержанность, а не дружелюбие.       — Имя? — спросил он, пальцы зависли над клавиатурой.       Гостья моргнула.       — Э-э… я с группой.       Конечно ты с группой, — подумал Вокс.       — Да, — сказал он вслух, голос ровный, — и в группе есть имена.       Она нахмурилась, покопалась в сумке, будто ответ мог прятаться между недоеденным батончиком и треснутым телефоном.       — Кажется, он под… может быть, под моим мужем?       Вокс закрыл глаза на полсекунды. Всего на пол.       — Ваше имя, — повторил он медленнее, будто говорил с чем-то диким.       — А. Да. Извините. — Она наклонилась заговорщически. — Вам нужно моё удостоверение личности?       — Мне всегда нужно ваше удостоверение личности.       Она рассмеялась. Рассмеялась. Потом потратила целую минуту, хлопая себя по карманам, прежде чем с искренним удивлением объявить, что оно всё ещё в машине.       Улыбка Вокса натянулась. Пальцы один раз стукнули по стойке.       — Мэм, — сказал он, — за вами ещё сто двадцать девять номеров.       — О! Ничего страшного, — весело ответила она. — Я не спешу.       А он спешил. Черри Бомб, через две стойки, метнула на него взгляд, который явно говорил: если убьёшь её — тащи тело за тележку с багажом.       Вокс вдохнул и начал регистрацию — три раза поправил её правописание, объяснил, что такое кредитка, и сопротивлялся непреодолимому желанию вбить лоб в клавиатуру, пока минуты тянулись.       Это будет очень долгая ночь. К счастью для Вокса, он хотя бы получал комментарии ко всем очевидным идиотам. Чтобы всё прошло быстрее, Аластор расположился в вестибюле, помогая новоприбывшим гостям найти свои номера, прежде чем они полностью заполнят стойку регистрации. Он комментировал всё через их общую связь — голос скользил в голову Вокса, как самодовольный спортивный комментатор на обречённом матче.       А слева у нас ещё один гений, который не знает, что значат номера этажей.       Вокс чуть не рассмеялся вслух не раз. Аластор не сдерживался. Каждый растерянный гость, каждый неверный поворот, каждый демон, который пялился на табличку номера так, будто она может укусить, — всё встречало сухое замечание или острое наблюдение. А потом в игру вошёл новый игрок. Вокс поднял взгляд и чуть не сломался. Он не видел никого настолько агрессивно смелого со времён панк-эры восьмидесятых.       Десять баллов за уверенность, — прокомментировал Аластор. Минус пять за вкус.       Гости спешили, слишком торопясь подняться наверх и начать вечеринку, из-за чего у Вокса едва хватало времени передохнуть, не говоря уже о том, чтобы как следует выполнить свою работу. Они хватали карточки, ставили подписи, игнорировали указания.       Именно тогда они с Черри Бомб переглянулись и молча договорились сделать всё интереснее.       — Я могу сделать пять регистраций за десять минут, приятель, — сказала она, хрустнув костяшками, будто готовилась к уличной драке, а не к администрированию отеля.       — Договорились, — ответил Вокс без колебаний.       После этого они работали как машины. Имена, карты, ключи, повтор. Черри весь процесс трепалась, хохотала, когда кто-то косячил, а Вокс оставался жутко сосредоточенным — комментарии Аластора подгоняли его чистой злостью.       В итоге Вокс выиграл. Шесть регистраций за десять минут.       После всех регистраций Черри и Вокс обмякли за стойкой, пытаясь отдышаться. Бумаги повсюду, ключи-карты наполовину сложены, руки Вокса всё ещё дёргались, будто адреналин не выветрился полностью.       — Ты работаешь быстро для чокнутого психопата, — сказала Черри, ухмыляясь и вытирая пот со лба.       — Ты работаешь быстро для одноглазой, — парировал Вокс без паузы.       Она рассмеялась, потом вытащила телефон из кармана.       — Хочешь китайской еды и банку энергетических напитков? — спросила она.       Вокс глянул в сторону кухни, потом инстинктивно в сторону, куда раньше ушёл Аластор.       — Ага, я не буду есть изысканную, наверное каннибальскую еду Аластора, — ровно сказал он.       И вот так они завершили вечер. Сидели за стойкой регистрации после самого выматывающего благотворительного мероприятия в Аду, хлестали энергетики, которые на вкус были чистой химией, и ели лапшу, утонувшую в чуть слишком большом количестве соевого соуса.       — Боже, я забыла, какая дерьмовая еда в этих ресторанах, — сказала циклоп, прежде чем закинуть в рот порцию. — В любом случае ты когда-нибудь пробовал мясные пирожки с заправки в три утра?       Вокс фыркнул, открывая вторую банку Виэнергетиков.       — Прости, ты только что сказала «мясной пирожок», как будто это что-то реальное?       — Пошёл нахуй, — парировала Черри. — Они потрясающие. Жирные и, наверное, радиоактивные. Идеальные, в общем. Ну по крайней мере лучше этой лапши.       — Хорошо, но что такое мясной пирожок? — спросил Вокс, хмурясь на неё так, будто она призналась, что ест гипсокартон.       Черри фыркнула.       — Это австралийская штука.       — Ага, ну это многое объясняет, — сухо сказал Вокс. — Ты выросла в стране, где всё хочет тебя убить, включая еду.       — Вы там с ума сходите от паука размером с монетку. У нас дома, если он не с кулак, даже кричать не стоит.       На мгновение взгляд смягчился. Черри жевала медленнее, взгляд был рассеянным, словно она видела что-то вдалеке. Теплые ночи, громкая музыка, обгоревшая на солнце кожа, смех, который казался не таким уж и мертвым, как Ад.       — Иногда я скучаю по дому, — призналась она. — По жаре. По людям.       Вокс хмыкнул.       — Ага. Со временем становится лучше.       Она снова ухмыльнулась, выходя из этого.       — Осторожно, приятель. Звучит так, будто ты становишься приличным парнем.       — Не стоит перегибать палку, — сказал он. — Ты всё ещё австралийка.

***

      Рок-группа была ужасной.       Не плохой в обаятельном, любительском смысле. Не оскорбительно экспериментальной. Просто искренне, болезненно ужасной. Звук такой, что полз под кожу Аластора и оставался там, вибрируя неправильно. Гитары визжали, будто их убивали, барабанщик явно думал, что громкость — это ритм, а певец звучал так, будто активно сражался с концепцией тона.       Аластор стоял у бара — осанка идеальная, улыбка навсегда вырезана на лице, излучая чистое, неразбавленное отвращение. Хаск тем временем работал сверхурочно — лапы летали: наливал напитки, протирал стаканы, принимал кричащие заказы и уворачивался от рук, которые точно не должны были быть так близко. Каждый демон в пределах слышимости, кажется, решил, что ему срочно нужен алкоголь, чтобы пережить выступление.       Аластор смотрел на гостей, а не на группу. Демоны тёрлись друг о друга, будто музыка их гипнотизировала, головы мотались не в такт, напитки плескались повсюду. Кто-то забрался на стол. Кто-то другой орал слова неправильно — с полной уверенностью. Хаос, громкий, липкий и глупый.       Хаск грохнул очередной стакан на стойку.       — Клянусь, блять, — пробормотал он, — если ещё один мудак попросит огненный шот под этот шум — я их отравлю.       Аластор хмыкнул в согласие, глаза сузились, когда группа выдала ноту настолько фальшивую, что это казалось личным оскорблением. Всё.       Аластор потерял то немногое терпение, которым притворялся. Начал медленно кружить вокруг бара — демонстративно, как хищник с слишком большим временем и недостатком стимулов. Наклонялся слишком близко, когда Хаск тянулся за бутылками, нависал ровно настолько, чтобы раздражать, делал своё присутствие невозможным игнорировать.       Хаск поднял взгляд.       — Что?       Аластор ничего не сказал. Просто смотрел. Улыбался.       Ещё одна фальшивая нота завопила в зале. Аластор постучал по стойке одним когтистым пальцем — ритмично неправильно, нарочно.       Хаск вздохнул.       — Ты опять это делаешь.       — Что именно? — сладко спросил Аластор.       — Надвигающаяся угроза. Молчаливое осуждение. Это чувство: «Я всё ненавижу и мне нужно внимание».       Аластор склонил голову.       — Работает?       Хаск налил напиток больше, чем было нужно.       — К сожалению, да.       После этого они немного посплетничали — игнорируя клиентов и поджаривая группу. А потом группа, видимо устав притворяться музыкантами, решила начать притворяться барменами. Один из гитаристов спрыгнул со сцены — всё ещё держа инструмент так, будто это давало ему авторитет, — и схватил поднос с неоновыми напитками откуда-то за усилителями. Начал пробираться через толпу, раздавая их с ухмылкой слишком гордой для того, кто только что изуродовал три аккорда подряд.       Хаск заметил первым, и заметил он это своим носом.       Он замер посреди наливания, уши прижались к голове, когда резкий, неприятный запах прорезал обычную смесь алкоголя, дыма и греха. Не спиртное. Что-то сладкое, с химическим привкусом, от которого зачесалась шерсть на спине.       — Что это, блять такое? — пробормотал Хаск, наклоняясь через стойку, чтобы посмотреть.       Аластор проследил за его взглядом. Ещё члены группы делали то же самое — раздавали напитки, хохотали, хлопали по спинам, вели себя так, будто это нормально, а не крайне подозрительно. Улыбка Аластора дёрнулась.       — О, это не алкоголь, — легко сказал демон-олень. — Это пахнет диабетом.       Хаск снова принюхался — осторожнее.       — Ага. Пахнет странно.       Через зал один из них остановился у стола Чарли. Она стояла рядом с Энджелом Дастом — наполовину слушая, как он поливает музыку, и пытаясь выглядеть поддерживающей и дипломатичной одновременно. Басист наклонился, сказал что-то сквозь шум и предложил высокий стакан с кружащейся блестящей синей жидкостью.       Чарли моргнула.       — О! Э-э, спасибо, но...       Энджел Даст уже был между ними. Посмотрел на напиток, сильно прищурившись, потом наклонился принюхаться. Нос мгновенно сморщился.       — Нет, принцесса, ни в коем случае.       Парень из группы рассмеялся.       — Расслабься, чувак, это просто что-то особенное для нашей любимой гостьи.       Энджел выпрямился.       — Милый, меня накачали наркотиками, подсыпали снотворное и накачали какой-то дрянью, названия которой я до сих пор не знаю. Если я скажу, что это странно, значит, это странно.       Чарли замялась, пальцы зависли в сантиметрах от стакана.       — Энджел...       — Нетушки, — сказал он, чисто выхватывая стакан из руки парня. — Ты же не будешь пить какой-то непонятный напиток для рейва от чувака, который не умеет настраивать гитару.       Улыбка басиста дрогнула. Аластор уже двигался. Глаза метнулись к Чарли, к Энджелу, который держал стакан так, будто он может взорваться, к членам группы, которые вдруг смотрели слишком пристально. Потом он увидел, как Вокс и Вэгги подходят к столу, где Чарли стояла — всё ещё напряжённая, наполовину повернутая к Энджелу, — и без колебаний Вокс схватил синий напиток и осушил одним залпом, как дешёвую стопку в забегаловке.       Вэгги мгновенно развернулась к нему.       — Вокс, какого чёрта ты делаешь?       Вокс чмокнул губами, скривился, потом кивнул раз — глаза уже слишком яркие.       — Ага. Это зелье любви, принцесса.       Этого хватило.       Выражение Вэгги стало пустым — таким, что никогда не сулит ничего хорошего. Глаз метнулся к группе — каждая частичка напряжения в теле натянулась, как проволока, готовая лопнуть. Потом она двинулась. Пересекла пространство за секунды, схватила ближайшего члена группы за грудки и врезала им в стул так сильно, что стул рухнул под его весом. Тарелки разлетелись. Кто-то закричал. Вэгги даже не моргнула.       — Что, — спокойно сказала она, подчёркивая слово новым толчком, — вы ей дали?       Гитарист попытался проблеять что-то про недоразумение. Вэгги ответила коленом в живот и рывком подняла его за воротник.       — Неправильный ответ.       Остальные едва успели среагировать — она уже была на них. Одного чисто снесло со сцены ударом. Другой попытался бежать — схватила за спину рубашки, рванула так сильно, что он закрутился и врезался лицом в пол. Вэгги перешагнула через него, не сбавляя, схватила стойку для микрофона и использовала её скорее как биту, чем как что-то для музыки.       — Вон! — прорычала она, снова замахнувшись. — Пошли. Вон!       Бакстер мудро решил помочь — открывал двери и притворялся, что это всё часть вечерней программы.       Она выгнала их к выходу с оскорблениями, толчками и редкими точными пинками — вышвыривая на передний двор по одному, как мешки с мусором. Инструменты полетели следом. Барабан запрыгал по ступенькам. Кто-то заорал, что подаст в суд. Вэгги расхохоталась ему в лицо и толкнула сильнее.       Когда двери наконец захлопнулись, бальный зал был в развале перевёрнутых стульев, пролитых напитков и ошарашенной тишины.       Вокс опёрся спиной о стол — заметно вибрируя, цифровые зрачки расширены.       — Вау, — сказал он, впечатлённо. — Напомни никогда тебя не бесить.       Вэгги мгновенно развернулась обратно к Чарли — вся ярость вытекла из осанки в миг.       — Ты в порядке?       Чарли кивнула — всё ещё слегка потрясённая, но улыбаясь.       — Ага. Благодаря тебе.

***

      После этого Чарли вышла на сцену — руки крепко сжаты вокруг микрофона, пальцы нервно дёргаются, — и выдала большую душевную речь о том, как ей жаль поведения группы. Извинилась перед всеми, гостями, персоналом, Адом в целом и, наверное, концепцией музыки как таковой. Это было очень в духе Чарли. Люди похлопали — кто-то из вежливости, кто-то потому что просто рады, что кошмар закончился.       Потом Энджел Даст вышел на сцену, прежде чем кто-то успел даже подумать о возврате денег.       Свет переключился, заиграла музыка, и Энджел с такой уверенностью и блеском, что ослепил половину гостей, сразу же начал свой номер в стиле дрэг. Сетчатые чулки, бедра, дерзость — всё как положено. Он покорил сцену так, как рок-группа даже и не мечтала. Гости аплодировали, демоны свистели, а кто-то заплакал, вероятно, по личным причинам.       Это было, без вопросов, в тысячу раз лучше, чем всё, что пыталась сделать группа.       На стороне Аластора в зале всё было тише. Он стоял у края толпы, притворяясь, что слушает, пока присматривал за Воксом, который говорил вещи, которые точно не стоило говорить вслух. Он попытался поговорить с ним и пригласить обратно в их общую комнату на ночь. Теледемон явно напился сегодня. Хотя Аластор не видел, чтобы он пил, тот факт, что он рассказывал Хаску, будто тот красивый, был достаточным, чтобы заподозрить: он не в себе.       Чего он не понимал — почему Вокс очень твёрдо и очень громко сказал ему, что не хочет его в своей комнате сегодня. Аластор убеждал себя, что ему плевать. Что это нормально. И всё же это его беспокоило.       Он задержался там — руки скрещены, радио-улыбка зафиксирована на месте, — размышляя об этом гораздо больше, чем хотел признавать. Правда, глубоко раздражающая правда, была в том, что Аластору довольно нравились тихие ночи. Он никогда бы не сказал это вслух. Но если бы кто-то спросил — а никто никогда не спросит, — Аластору нравилось обниматься. Поэтому после того, как благотворительное мероприятие закончилось, когда они остались вдвоём в коридоре по пути к своим комнатам, Аластор спросил снова.       — Ал, ты не понимаешь. Я под, блять, любовным зельем.       — Разве у тебя не было… иммунитета?       — Ну да, но с меньшей силой оно действует. Не сильно, но всё равно, — сказал Вокс, махнув рукой. — Это скорее… лёгкое покалывание.       Аластор уставился на него.       — Ты выпил его… нарочно.       — Да, но… слушай… эта странная рок-группа пыталась дать его Чарли, так что я технически спас ей жизнь.       — Да, милый, я был там, — бесстрастно сказал Аластор. — Я видел весь героический момент. Но почему ты его выпил?       — Не называй меня милым, когда я в таком состоянии, пожалуйста, — тут же огрызнулся Вокс. — И потому что вкусно.       Аластор нахмурился.       — Вкусно?       — Слушай, Аластор, я думал, что у меня всё ещё есть иммунитет. И это был синий. Синий малиновый, — оправдываясь сказал Вокс. — Он был вкусный. Прямо очень вкусный.       Повисла пауза. А потом Аластор начал смеяться.       — Ты такой идиот, — сказал он сквозь смех. — Выпить изнасиловательский наркотик просто потому, что вкусно. Ты такой идиот.       — Ладно, во-первых, это грубо, — парировал Вокс. — Во-вторых, я не в отключке или что-то такое. У меня еще есть небольшой иммунитет. Просто я...       Он замолчал, руки сжались.       — …ну. Теперь я, блядь, возбужден.       Это заставило Аластора расхохотаться ещё сильнее — он согнулся пополам, полностью потеряв контроль.       — О, этот вечер становится всё лучше и лучше, — прохрипел он.       Аластор хохотал, пока статика не затрещала в горле.       — Ты невероятен, — сказал он наконец, вытирая глаз, хотя из него ничего не могло выйти. — Абсолютно непревзойдён в своей глупости.       Вокс скрестил руки — щёки слегка светились сквозь экран.       — Я буквально спас принцессу Ада.       — Ты выпил любовное зелье, потому что оно на вкус как синяя малина.       — Эти два факта не исключают друг друга.       Аластор фыркнул.       — Ты станешь моей погибелью.       Вокс заметно смутился, слегка подпрыгивая на пятки.       — Ладно, но может, перестанешь смеяться и поможешь подумать хотя бы две секунды. Мой мозг как будто набит сахарной ватой и плохими идеями.       Аластор склонил голову.       — И какие именно эти плохие идеи?       Вокс покраснел.       — Ты.       Аластор замер.       Вокс тут же зачастил, слова посыпались слишком быстро.       — Не то чтобы это было жутко, ну, может быть, немного, но для меня это нормально, ты же знаешь. Просто сейчас всё громче. Всё громче. Ты громче. Твой дурацкий голос, твоя дурацкая улыбка, твои дурацкие глаза, которые делают этот циферблат…       — Винсент, — вмешался Аластор, внезапно поправив голос.       Вокс остановился, сглотнул.       — Прости.       Аластор медленно выдохнул, заставляя смех уйти обратно туда, где ему место.       — Тебе нельзя принимать решения в таком виде, — сказал он, теперь серьёзнее. — С зельем или без.       — Я не прошу тебя ничего делать, — быстро сказал Вокс. — Я просто… предупреждаю тебя. Как предупреждающую надпись. У меня плохая самодисциплина и непреодолимое желание забраться на тебя, как на дерево.       Аластор уставился на него.       — …Очаровательно, — пробормотал он.       Вокс скривился.       — Слишком?       — Очень, — сказал Аластор, потом помолчал. — Но учту.       Повисла неловкая тишина.       — Итак, — осмелился Вокс, переминаясь с ноги на ногу. — Что теперь?       Аластор стукнул посохом по полу раз, думая.       — Теперь, — медленно сказал он, — ты садишься, пьёшь воду и остаёшься там, где я могу тебя видеть, чтобы ты случайно не предложил себя вешалке или не признался в вечной любви люстре.       Вокс посмотрел на него, каким-то образом став меньше, несмотря ни на что, и понизил голос.       — Ты не злишься, да?       Аластор замялся. Потом тише:       — Нет. Не злюсь.       Вокс улыбнулся — мягко, глупо и болезненно искренне.

***

      С тех пор, как Вокс выпил любовное зелье, официально прошло четыре часа — и Аластор полностью потерялся.       Он не знал, что, чёрт возьми, делать с этой ситуацией.       Он привёл Вокса в свою комнату — демон теперь расхаживал там. Вокс был в здравом уме, оставался самим собой, но время от времени что-то вырывалось из его уст. Комментарий. Взгляд. Замечание, которое совершенно не нужно было произносить вслух. Это было неловко. Это было нефильтрованно. И, что раздражало, это было очень искренне.       Хотя это было забавно, Аластор не имел понятия, как на это реагировать.       Сначала он думал, что комментарии вызывают отвращение. Знакомое, ползущее отвращение, которое всегда шло с тем, чтобы быть объектом чужого желания. Но через какое-то время — после того, как он послушал, вместо того чтобы мгновенно ощетиниться, — Аластор понял: дело не в этом. Не в словах самих по себе чесалась кожа. А в том, что они представляли. Давление. Ожидание. Бесконечная, удушающая обязанность подчиниться чужой похоти в тот миг, когда её на него направят — особенно когда это шло от кого-то, о ком он реально заботился. Именно это заставляло его отшатываться.       Поэтому он сделал шаг назад. Ментально, по крайней мере. Заставил себя думать, а не реагировать. Вокс не трогал его. Не давил. Не требовал ничего. Он просто говорил. Болтал, на самом деле. Жалко честный, почти милый в своей очевидности.       Он просто… делал ему комплименты.       Спустя некоторое время Аластор почувствовал, что напряжение спало. Затем его охватило веселье. А потом, вопреки здравому смыслу, он стал развлекаться. Он даже начал поощрять это, хотя бы для того, чтобы посмотреть, как далеко зайдет Вокс.       — Ты такой, блять, горячий, — внезапно сказал Вокс, уставившись на него так, будто это самая очевидная истина во вселенной.       Аластор приподнял бровь, губы дёрнулись.       — Достаточно горячий, чтобы ты сделал что угодно?       — О боже, да, — ответил Вокс без колебаний. — Я бы свою душу тебе продал.       Аластор рассмеялся — резко и удивлённо, но искренне. Посмотрел на Вокса, по-настоящему посмотрел, и почувствовал что-то опасно близкое к нежности. Полное отсутствие достоинства у Вокса, его драматичная преданность, то, как зелье содрало его до чистого, нефильтрованного восхищения. Он ненавидел, как сильно ему это нравится. Ещё больше ненавидел, что жалкость Вокса кажется ему… милой.       Всё по-настоящему скатилось, когда Вокс начал открыто оскорблять зелье.       — Клянусь Богом, как только верну свою силу — запрещу эти штуки.       Аластор мгновенно понял: это не внезапное моральное просветление. Вокс не отрастил этику за ночь, и это точно не про согласие или праведность. Это из злости. Чистая ненависть к тому, как зелье заставляет его чувствовать себя, к тому, как лишает контроля, за который он цепляется, как за спасательный круг. Вокс ненавидел любовные зелья не потому, что они плохие. Ненавидел, потому что они действовали на него.       — Уверен? — сказал Аластор, тихо посмеиваясь. — Они приносят кучу денег.       — Мне плевать, — огрызнулся Вокс. — Ненавижу любовные зелья.       Повисла тишина. Аластор смотрел, как Вокс расхаживает, бормочет под нос, дёргается, будто собственная кожа его раздражает. В итоге Вокс сломался.       — Аластор, — сказал он, голос напряжённый и нетерпеливый, — пожалуйста, отпусти меня на улицу трахнуть какую-нибудь шлюху. Я хочу, чтобы эффект ушёл. Хочу кого-то, кого я хотя бы могу ударить током. Мне нужно кончить, блядь.       Аластор уставился на него.       Первое, что его ударило — язык. Грубый, прямой, неэлегантный. Это сбило его с толку, заставило губу инстинктивно скривиться. Второе было хуже. Что-то тугое и острое вползло в грудь — уродливое и собственническое, осело там, прежде чем он успел оттолкнуть.       И вот тогда он наконец признался себе. Вокс — его. Его раздражающий, драматичный, саморазрушительный маленький ящик с картинками. Он не позволит кому-то ещё класть на него руки так, как в семидесятые. Он не повторит эту ошибку. Никогда снова.       Это не было желанием. Аластор не возбуждался, не соблазнялся, не хотел ничего физического. Но он хотел, чтобы Вокс был стабилен. В здравом уме. Не в спирали. Идея начала формироваться. Аластор не занимался сексом. Никогда. Но боль, контроль, осознанный вред, завёрнутый в согласие и цель — это была знакомая территория. Это было то, что он понимал.       — Ты не пойдёшь на улицу искать какую-то шлюху, — ровно сказал Аластор.       Вокс обмяк, раздражённый.       — Пожалуйста, Аластор.       — Но, — продолжил Аластор, голос теперь спокойный, задумчивый, — я не против твоей другой идеи.       Вокс замер.       — Что?       Аластор улыбнулся — медленно, намеренно, глаза острые от чего-то опасного, но странно заботливого.       — Ударь меня током, — сказал Аластор.       — О, хорошо. Да, спасибо.       Аластор толкнул Вокса обратно на диван и тут же последовал за ним, не давая секунды на восстановление. Он оседлал его с отработанной уверенностью — колени по бокам торса Вокса, вес осел как метка собственности. Теперь это его пространство. Его. Дыхание Вокса сбилось в ту же секунду, как Аластор наклонился.       — Руки, — сказал демон-олень спокойно и абсолютно, беря запястья Вокса и прижимая их плоско к его собственным бокам. — Они остаются здесь. Не двигаешь. Не фантазируешь.       Вокс сглотнул тяжело, уставившись вверх на него так, будто перед ним нечто святое и ужасающее одновременно — зрачки расширены, рот приоткрыт, будто забыл, как его закрывать. Кивнул слишком быстро, слишком жадно — и тут же пришёл первый разряд.       Аластор взвизгнул вопреки себе — электричество хлестнуло по телу, позвоночник выгнулся инстинктивно, прежде чем он поймал себя. Боль вспыхнула остро и ярко, потом разлилась странно… заземляюще. Как растяжка мышцы, которая десятилетиями была зажата.       Вокс же скатывался быстро.       Каждый разряд уносил его дальше — смех переходил в сломанные звуки, пока он прижимался лицом к груди Аластора, цепляясь за него как за спасательный круг. Он продолжал бормотать бессвязное — благодарность и похвалу вперемешку, бёдра беспокойно двигались под Аластором, будто он не мог остановиться. Жар от него было невозможно игнорировать, то, как он всё сильнее прижимался, отчаянно ищущий контакта, разрешения, которого ему не давали. Аластор чувствовал недвусмысленное давление в штанах Вокса — горячее и унизительно очевидное. Уши дёрнулись от раздражения.       Потом пришёл ещё один разряд — сильнее, неаккуратный — и Аластор полностью потерял нить мыслей.       — Ты невероятен, — рассмеялся Аластор, задыхаясь, голос трещал статикой. — Посмотри на себя. Полностью разбит.       — Заткнись, — пробормотал Теледемон, уткнувшись лицом в его грудь.       Аластор ухмыльнулся, пальцы впились в плечи Вокса, удерживая его точно там, где хотел.       — Ты превращаешься в размазню в ту же секунду, как тебе позволяют дотронуться до кого-то.       Ещё один разряд.       — Сволочь, — слабо пробормотал Вокс, дрожа.       Аластор хмыкнул, довольный.       — Придётся постараться лучше, если хочешь, чтобы я замолчал.       Вокс не стал медлить. Следующий разряд был сильнее, неконтролируемый — бёдра беспомощно закатились, пока он тёрся о Аластора, отчаянно и неряшливо, одетая эрекция тёрлась о зад Аластора, будто он полностью забыл, где он и с кем это делает. Аластор теперь смеялся в голос — резко и радостно, удерживая его, не давая ускользнуть, пока Вокс выгорал на нём.       Электрические разряды продолжали приходить — всё сильнее и сильнее, — пока Аластор полностью потерял счёт тому, что вообще должно было происходить. Для него это было глубоко извращённым эквивалентом глубокого массажа тканей. Электричество разрывало мышцы, которые десятилетиями были зажаты, заставляя их наконец расслабиться.       Где-то по пути он услышал, как хрустнул позвоночник — и вместо боли это принесло волну облегчения в плечи, осанка расслабилась так, как он даже не осознавал, что нуждался. Это было неприлично хорошо.       Спустя некоторое время он перестал понимать, что делает Вокс во время всего этого — жалкие движения, жалобные звуки, прерывистые стоны, которые Вокс постоянно вырывался наружу. Всё это слилось в фоновый шум, музыку, заглушающую всепоглощающие ощущения, захлестывавшие тело Аластора.       Потом пришёл особенно сильный разряд — яркий и жестокий — и Аластор не смог остановить звук, который вырвался из горла. Это не было стоном от секса, не совсем. Это был звук освобождения, когда десятилетия давления вытекают разом, звук, который издаёт тело, когда наконец вспоминает, как расслабляться.       Он не был возбуждён. Он знал это. Это не было желанием, не возбуждением в традиционном смысле. И всё же он не мог себе врать. Ему нравилось. Нравилось, как боль прорезала его чисто, оставляя что-то свободное и тёплое на своём месте. Нравилось, как удар током заземлял его, опустошал, делал хорошо так, что это казалось почти опасным признавать.       В итоге безумие схлопнулось само в себя.       Вокс обмяк — дыхание неровное, экран тусклый и расфокусированный, вес тяжёлый и безвольный на груди Аластора. Буря прошла, оставив его ошеломлённым и пустым, цепляющимся чисто на инстинкте.       — Ну что ж, — легко сказал Аластор, всё ещё отдышавшись. — Это было… продуктивно.       Ответа не было.       — Эй, — пробормотал он тише, большой палец коснулся одной из антенн Вокса. — Ты со мной?       Ничего.       Аластор вздохнул, приподнял голову Вокса ровно настолько, чтобы проверить лицо. Глаза стеклянные, далёкие, полностью ушли.       — Тц. Переборщил, — пробормотал он, раздражённо — так, что это подозрительно походило на заботу.       Щелчком пальцев магия прошла по ним — очистила Вокса, вернула в толстовку и спортивные штаны с кино-ночи. Аластор задержался гораздо дольше, чем нужно, рука твёрдо лежала на плечах Вокса.       Взяв Вокса за руку, он направил его к кровати, словно и не было никаких сомнений в том, где Воксу положено быть. Он последовал за ним без слов, податливый, отчего улыбка Аластора стала шире.       Когда они дошли до матраса, Аластор не отпустил. Сел первым, потянув Вокса за собой, и когда тот попытался двинуться сам, Аластор поправил — рука обвила талию и притянула ближе. Вокс отреагировал инстинктивно — перехватил Аластора ровно настолько, чтобы превратить объятие во взаимное, лицо уткнулось в грудь Аластора, руки сомкнулись вокруг него так, будто боялся, что его оторвут.       Аластор позволил — одна рука скользнула по спине Вокса, удерживая его там.       — Ты всегда такой со своими партнёрами? — спросил Аластор тихо, пальцы сжались, будто сама идея его раздражала.       — Заткнись, — пробормотал Вокс устало, вцепляясь сильнее вместо того, чтобы отстраниться.       Они остались так — Вокс дышал им, Аластор очень остро ощущал, где именно Вокс, сколько его прижато к телу, как легко он туда вписывается. Аластор не шевелился, не давал ему соскользнуть ни на миллиметр — будто если держать его достаточно неподвижно, этот момент не сможет ускользнуть.       — Если это тебя успокоит, — сказал Аластор наконец, тоном небрежным так, как практикуют только опытные лжецы, — меня не смутило поражение электрическим током.       Вокс слабо фыркнул.       — Знаю. Ты извращенец. Конечно тебе понравилось.       Аластор хмыкнул, но рука скользнула к шее Вокса — большой палец лёг на пульс, не угрожающе, просто заявляя права.       — Не строй иллюзий. Это исключение. Больше не повторится.       — Знаю, — пробормотал Вокс уже мягче, плечи окончательно расслабились, пока он полностью оседал в объятиях Аластора.       Аластор не ответил. Просто притянул его ближе, подбородок лёг на макушку Вокса — бросая вызов кому угодно и чему угодно забрать его из этих рук, — и при этом очень старательно притворялся, что всё это ничего не значит.

***

      Пока всё это происходило, где-то далеко от отеля и его хрупкого пузыря музыки, извинений и вынужденного оптимизма, начинал прорастать другой, совсем иной перемен. В старом промышленном районе, поглощённом дымом и ржавчиной, рабочие фабрик наконец дошли до предела терпения. Годы нарушенных обещаний, неоплаченного труда и обращения как с одноразовыми инструментами в руках Оверлорда выжгли их изнутри до такой степени, что терять уже было нечего.       Они устали от речей. Устали от страха. Устали стоять на коленях.       Слова Пресс-демона распространялись быстрее, чем кто-либо ожидал — шепотом между станками, нацарапанными на обрывках бумаги, повторяемыми во время украденных перекуров, как священное писание. Власть не божественна. Власть берут. И если ангелы могут истекать кровью — то и оверлорды могут.       Поэтому они вооружились.       Ангельскую сталь было непросто достать, но отчаяние делает людей изобретательными — а Грег помог. Клинки прятали под пальто, винтовки заворачивали в промасленную тряпку, сияние святого металла едва сдерживалось, пока они маршировали к поместью своего Оверлорда. Без лозунгов. Без знамён. Только мрачная тишина и звук ботинок по потрескавшемуся асфальту.       Когда они вышли на парадную лестницу, наступил миг колебания. Коллективно задержанное дыхание, тяжесть истории давила на плечи. Потом кто-то выстрелил.       Это был первый инцидент. Первое открытое неповиновение, которое уже нельзя было отмахнуться как слух или случайность. Кровь запятнала мрамор, сирены взвыли в ночь — и Ад чуть-чуть, но ощутимо сдвинулся с оси.       Это был не последний раз.