Время регистрации заезда и выезда

Название песни: He's My Man – The Anniversary

He′s my man

We're hand in hand

To hell and back

And I love him like nobody else can

He's my man

I′ve been damned

No, nobody has to understand

Me and my man

      План Аластора был прост.       Убить Ивана с помощью Валентино. Одна ночь. Один труп. Вернуться домой прежде, чем кто-либо заметит. Таков был план.

***

Ад 1978 год

      В 1978 году, на то, что с большой натяжкой можно было назвать «Оскаром Ада», церемонию захватил случайный мотыльковый демон.       Он разнёс всё в пух и прах.       Номинированные фильмы, актёрскую игру, операторскую работу, свет, монтаж. Ничего не пощадил. Его комментарии были острыми, жестокими, пропитанными матом, и вместо бунта публика в восторге. Зал подался вперёд. Смеялся. Свистел по команде. Впервые за десятилетия шоу наград выглядело живым.       Сначала Вокс был в ярости. Кто-то захватил его сигнал, его сцену, его тщательно вылизанное зрелище. Но когда он увидел реакцию, как перевернулся весь зал, он мгновенно перестроился. К концу сегмента он уже улыбался в камеру, подавая всё так, будто это было запланировано с самого начала. Смелое нововведение. Экспериментальное программирование. Его идея, разумеется.       Когда сигнал наконец оборвался, Чад медленно повернулся к настоящему кукловоду всей этой маскарадной истории.       Аластор развалился в кресле так, как Чад потом будет описывать — агрессивно-шлюховато. Ноги скрещены, поза расслабленная, выражение лица самодовольное. Он больше походил на кинопродюсера, наблюдающего за тем, как его рискованное вложение приносит плоды, чем на заговорщика.       — Откуда взялось это имя, Валентино? — спросил Аластор, хлопая ресницами на Чада так, будто всё это было ужасно невинно.       — Я запаниковал, — сказал Чад, потирая затылок. — Это имя одного из моих кузенов.       — Ну, это всё равно лучше, чем Чад, — плавно ответил Аластор. — А теперь давай праздновать.       Он поднялся, медленно, с расстановкой выкатываясь из кресла, и пошёл прочь, покачивая бёдрами ровно настолько, чтобы это было невозможно не заметить. Мотыльковый демон прекрасно понимал, куда всё идёт. И, честно говоря, был не против.       Валентино последовал за ним к дивану, расстегнул рубашку и сел в позу, в которой был абсолютно уверен — она работает на всех.       — Что ты делаешь? — спросил Аластор, явно сбитый с толку, с бутылкой виски, небрежно болтающейся в руке.       — Ну, давай праздновать.       — Зачем ты расстёгиваешь рубашку?       — Не притворяйся, будто тебе этого не хочется, — сказал Валентино, подмигивая.       — Мне не нужна твоя рубашка.       — Нет. Напряжение между нами. Как тебя заводит, когда я рядом. Как ты хочешь, чтобы я о тебе позаботился.       Аластор смотрел на него, искренне озадаченный.       — …Ты что, предлагаешь секс? — спросил он через пару секунд.       — Да.       Аластор засмеялся.       Не вежливо. Не весело. Он засмеялся прямо в лицо Валентино — резко, громко, будто сама идея была оскорблением. А потом начал разбирать его по косточкам: высмеял предположение, унизил эго, разнёс уверенность в себе с хирургической точностью, пока от момента не осталось ничего, кроме стыда и плохого вкуса.       Одно важно знать о Валентино — он очень плохо переносил отказы. Особенно такие — жестокие, со смехом. Но были пределы. Он не мог размозжить Аластору голову. Не мог застрелить, отравить или устроить «несчастный случай». Олень был могущественным Оверлордом, и что важнее — тем, кто активно помогал Валентино подниматься выше. Сжигать этот мост было бы глупо.       Поэтому Валентино решил иначе. Он всё равно трахнет этого раздражающего улыбающегося урода. Так или иначе.       Он дал себе слово. Два полных месяца усилий. Сначала тонко. Потом уже совсем не тонко. Пытался очаровывать, льстить, подстраивать «случайные» сближения. Задерживающиеся взгляды. «Случайные» касания. Приглашения, замаскированные под деловые встречи, которые почему-то всегда заканчивались алкоголем и приглушённым светом.       Каждый раз Аластор либо вообще не замечал намёка.       Либо замечал — и смеялся.       Со временем Валентино перестал чувствовать стыд и начал чувствовать злость. Злость на Аластора. На ситуацию. На вселенную, которая посмела ему отказать. Он был самой красивой тварью в Аду. Самой горячей. Тем, о ком люди спотыкаются, лишь бы прикоснуться. Да, демон-олень всё ещё был твёрдой десяткой, раздражающе идеальной, но Валентино был лучше. Красивее. Острее. Создан, чтобы его хотели.       А Аластор смотрел прямо сквозь него, будто там не на что смотреть. Это грызло изнутри.       В конце концов, Валентино определился. Раз уж сексапильный Оверлорд проплыл мимо рук — что ж, плевать. Он заберёт себе «утешительный приз». Этого убогого робо-хахаля, которого пригрел Аластор.       Идея полностью оформилась в голове Валентино на одном из гала-ужинов Оверлордов, когда Вокс и Аластор устроили публичную, безобразную, при всех ссору, которая притягивала взгляды, как кровь в воде.       — Ты, блять, невыносим, — прорычал Вокс. — Думаешь, ты выше всего этого, будто тебе никто не нужен.       Аластор рассмеялся — резко и безвкусно.       — А ты думаешь, что ты важен только потому, что построил башню и налепил на нее свое имя. Ты жалок.       Вокс напрягся.       — Пошёл ты нахуй.       — О, к чему такие грубые выражения, — парировал Аластор, делая шаг ближе и вторгаясь в чужое пространство. — Такой мелкий паразит-оппортунист, как ты, должен знать свое место.       — Я всё заработал сам, — прорычал Вокс. — Ты и дня бы не протянул без своего гребаного комплекса бога, на котором всё держится.       Аластор наклонился, вторгаясь в личное пространство, носы почти соприкасались с экраном Вокса.       — Ты неудачник, Вокс. Громкий, отчаянный неудачник, которому нужна публика, чтобы дышать.       В комнате наступила мёртвая тишина, но они её не замечали.       — Повтори, — прошипел Вокс.       — Жалкий, — повторил Аластор с улыбкой. — Неуверенный в себе. Цепляющийся за актуальность.       Их разделяли считанные дюймы. Голоса сорваны, дыхание тяжелое. Оскорбления били наотмашь, но опасная близость затянулась. Никто не отступил. Никто не отвел взгляда. Кулаки сжаты так, будто через секунду последует либо удар, либо рывок в объятия.       Для любого другого это была бы просто яростная ссора. Для Валентино всё было очевидно.       Это напряжение не было чистой злостью. Слишком туго натянутое, слишком сфокусированное. То, как падал голос Вокса, когда Аластор оказывался совсем рядом. То, как Аластор продолжал склоняться вперед вместо того, чтобы отстраниться. То, как каждое оскорбление звучало отрепетированно и интимно — будто наедине они говорили друг другу вещи и похуже.       Это не было похоже на двух мужчин, которые ненавидят друг друга. Это было похоже на двух мужчин, которые хотели трахаться и просто не знали, как перестать воевать, чтобы признаться в этом.       Валентино медленно отхлебнул из бокала, и в его глазах вспыхнул блеск.       Окак.       Это меняло абсолютно всё.

***

      Три месяца назад началась плохая шутка: олень и мотылек зашли в бар.       Валентино и Аластор были вооружены и шли по развлекательному району, пистолеты тяжело висели на боку, неон заливал улицы, пока они искали цель. Валентино явно нервничал перед встречей с бывшим владельцем своей души, поэтому, естественно, справлялся, треща без умолку Аластору в ухо.       — У неё тройной размер груди, — сказал Валентино, кивнув на грешницу, прислонившуюся к стене клуба. — Думаешь, ей нужна работа?       — Сосредоточься, — перебил его Аластор.       — Ой, ты просто злишься, потому что ты высокомерный девственник. У тебя хоть первый поцелуй-то был?       — У меня всего этого было предостаточно, — огрызнулся Аластор. — Мы можем уже идти?       — Если ты целовался с Воксом, не позвонив мне и не прислав фото, я обижен.       Голова Аластора дернулась в его сторону так быстро, что это выглядело почти неестественно. Он уставился на Валентино с чистейшим отвращением.       — Расслабься, — быстро сказал Валентино, поднимая руки. — Я просто прикалываюсь. Знаешь. Перед тем, как папочка кого-нибудь пристрелит.       Он неопределенно махнул пистолетом в воздухе.       Аластор вздохнул через нос.       — Помни план. Ты заходишь первым. Предлагаешь ему сделку или какую херню, в которой ты хорош. Пока я буду в него стрелять, ты возьмешь мой микрофон и поместишь его внутрь.       — Я все еще не понимаю, почему я должен использовать твое уродское радио-дилдо, — пожаловался Валентино. — Мы не можем просто прикончить этого ублюдка?       — Нет, — отрезал Аластор. — А теперь шевелись.       Они продолжили идти, шаги эхом отдавались между клубами и казино. Наконец они толкнули дверь нужного бара, поглощённые жаром, шумом и дешёвой музыкой, которая вибрировала в костях. Место было забито, липкое от пролитого алкоголя и странных ковбойских вывесок. Свет мерцал болезненными цветами. Идеальное место для Ивана.       Валентино вошёл первым.       Он подплыл к стойке так, будто владел ею, — вся эта ленивая уверенность и отточенное обаяние. Иван уже был там, сгорбившись над баром, шерсть свалялась, глаза стеклянные. Пустые стаканы теснились вокруг его рук. Слишком много. Валентино моргнул. Это было что-то новое. Иван никогда так не пил. Раньше он слишком любил контролировать ситуацию.       — Ну надо же, моё любимое разочарование, — пробормотал Иван, поворачиваясь к нему с улыбкой, в которой было слишком много зубов. — Что ты забыл за пределами своей клетки, прелесть?       Валентино улыбнулся — натянуто и ярко.       — Я тоже по тебе скучал.       Иван рассмеялся и схватил Валентино за запястье — грубо и фамильярно, так, что у того кожа поползла мурашками.       — Пришёл работать? Я бы ещё мог тебя использовать. Ты всегда умел вести себя правильно.       Валентино медленно вдохнул.       — Я здесь, чтобы поговорить, — сказал он, наклоняясь ближе, чтобы это выглядело интимно. — У меня есть предложение. Что-то, что выгодно нам обоим.       Иван фыркнул, хлебнув ещё.       — Ты не в том положении, чтобы предлагать. Ты делаешь то, что велят.       — О, я знаю, папочка, — промурлыкал Валентино, хлопая ресницами. — Но я почти уверен, что тебе понравится.       Его рука снова легко коснулась Ивана — намеренно.       Уши Ивана дёрнулись.       — Что за предложение?       — Не здесь, — гладко ответил Валентино, обводя взглядом вокруг. — Вот там парни снаружи… ну, скажем так, все они захотят урвать кусочек, как только услышат это предложение.       Иван засмеялся — низко и неуклюже.       — Да. Да, пошли за мной.       Он слез со стула, покачиваясь. Вот тогда Валентино понял точно. Это не просто алкоголь. Иван двигался так, будто тело отставало от мозга, будто что-то притупило его рефлексы. Иван повёл его в маленькую уединённую комнату. Дверь закрылась за ними с мягким щелчком.       Иван даже не пытался быть тонким. Он начал возиться с одеждой, пальцы неуклюжие, дыхание тяжёлое.       — Боже, как давно это было.       — О, позволь мне помочь тебе с этим, папочка, — сказал Валентино, впиваясь зубами в губу так сильно, что стало больно. Гнев горел под кожей. Он считал секунды, спрашивая себя, где, блять, Аластор?       Иван покачнулся, хихикая сам над собой.       — Дай достану презерватив, — пробормотал он, отворачиваясь и шаря по комнате, уже отвлёкшись.       Улыбка Валентино стала острее.       За спиной скрипнула дверь. Аластор уже держал пистолет наготове, прежде чем кто-то успел заметить. Выстрел расколол комнату, как гром.       Иван дёрнулся, пуля вошла в бок. Кровь потемнела шерсть, пропитала рубашку.       Валентино не дрогнул. Он взял микрофон и повернул ручку настройки, впустив сигнал на полную мощность. В него хриплый и бесконечный крик Ивана, растянутый до предела, словно его душа разрывалась на части и уносилась с криком в помехи. Звук искажался, накладывался друг на друга, пока от Ивана не осталось ничего, кроме дрожащего эха, запертого внутри устройства.       Когда последние остатки лопнули и исчезли, Валентино опустил микрофон и медленно выдохнул. Он наконец избавился от этого ублюдка.       — Ну, это было легко, — легко сказал Валентино.       Он был прав. Эта сцена произошла три месяца назад, до последней главы. Аластор должен был после этого вернуться в отель.       — Иван никогда не был самым умным парнем в компании, — ответил Аластор, уже убирая пистолет, явно не впечатлённый болтовнёй Валентино.       Они направились к двери.       Как только она открылась, бар затих.       Каждый посетитель повернулся к ним одновременно. Идеальная синхронность.       Зелёный свет залил бледную кожу, натянутую слишком туго, стеклянные пустые глаза, будто они уже часы были мертвы. Рты слегка приоткрыты. Кто-то улыбался. Кто-то дёргался.       — Аластор? — прошептал Валентино.       — Беги.       Они не побежали.       Тела хлынули вперёд единым потоком.       Уже не люди. Масса. Единый организм из конечностей, зубов и плоти. Ноги двигались в одном ритме, руки взмахивали зеркально, суставы гнулись там, где не должны. Они двигались слишком быстро — быстрее, чем позволяют кости и мышцы.       Валентино открыл огонь.       Пули рвали тела, пробивали грудные клетки и лица, разбрызгивая кровь по стенам. Это их не замедлило. Они просто обтекали повреждения, трупы падали, чтобы тут же быть поднятыми напором сзади.       Слишком много.       Тень Аластора хлестнула, резала, давила, утаскивала грешников с криками во тьму. Это дало им секунды. Не больше. Масса разделилась, обтекла, мгновенно воссоединилась.       Потом руки добрались до них.       Холодные. Мокрые. Слишком много пальцев сразу. Лапы цеплялись за бёдра, руки, шеи. Ногти впивались в кожу. Кто-то схватил крылья Валентино и дёрнул так, что он вскрикнул. Кто-то обвился вокруг рогов Аластора, притягивая голову вниз.       Аластор поперхнулся, желчь подкатила к горлу, пока тела давили, холодное гнилое дыхание обжигало лицо.       Впервые за всю свою жалкую жизнь Валентино возненавидел прикосновения.       Их заставили опуститься на колени, придавили весом навалившихся тел, рты шептали бессмыслицу, зубы клацали, кости трещали под давлением коллективного организма.       Потом всё остановилось.       Металлический голос прорезал комнату — искажённый, эхом, будто звук тянули через трубы. Вперёд шагнула фигура ящерицы из металла, пар шипел из суставов. Трубки шли вдоль позвоночника. В каждой руке — шприц с густой тёмной жидкостью.       — Не беспокойтесь о них, — спокойно сказала она. — Я просто одолжил их для друга. А теперь вам обоим нужно немного отдохнуть.       Игла возилась внутрь.       И всё погасло.

***

Ад 1978 год

      Валентино начал просить у Аластора помощи с Воксом. Сначала небрежно. Будто это пустяк.       — Он прислал мне письмо, — сказал Валентино однажды днём, плюхнувшись в кресло без приглашения. — Хочет встретиться. Что мне написать в ответ?       Аластор даже не поднял глаз от газеты.       — Почему ты спрашиваешь меня?       Валентино пожал плечами, притворяясь невинным.       — Ну, я написал, что хотел бы растянуть его своим огромным членом. Думаешь, ему бы это понравилось?       Аластор замер. Медленно, нарочито, он поднял на Валентино взгляд, способный заставить кровь застыть в жилах.       — Никогда больше не произноси этих слов, — отчеканил он. — И отдай мне эту чертову бумагу.       Валентино моргнул, а затем с улыбкой протянул листок.       Аластор переписал письмо с пугающей эффективностью, вычистив всю пошлость и заменив её чем-то лестным, почти искренним. Идеально выверенная сдержанность. Тонкая нотка восхищения. Тот самый стиль, на который Вокс всегда откликался, даже когда делал вид, что это не так.       Валентино наблюдал за процессом с нескрываемым восторгом.       Так Валентино заставил Аластора писать любовные письма для Вокса. Вместо себя.       Аластор продолжал писать письмо за письмом. Каждый раз, когда он пытался остановиться, Валентино предлагал что-нибудь настолько глупое, что у демона-оленя не оставалось другого выбора, кроме как снова взять ручку.       Мотылёк был в восторге от того, как идеально сработал его маленький план.       Поза Аластора была напряжённой. Каждое предложение точное, тщательно выстроенное — лестное, но не отчаянное, уверенное, но без высокомерия. Он выбирал слова, зачёркивал, переписывал — мягче. Интимнее так, что даже у Валентино живот сводило.       Сутенер перегнулся через спинку стула, читая текст вверх ногами.       — О, это хорошо, — промурлыкал он. — Ты ведь не для меня это написал, верно?       Аластор не поднял глаз.       — Я делаю это правдоподобным.       — Ты назвал его «блестящим», — подметил Валентино с явным издевкой. — И «исключительным». Не очень-то по-деловому.       Хватка Аластора на ручке усилилась.       — Вокс падок на восхищение. Как и все остальные.       — Ммм, — Валентино ухмыльнулся. — Ты еще написал, что «восхищаешься его амбициями» и что его работа «изменила саму структуру Ада». Ты практически в обмороке от восторга.       Аластор фыркнул.       — Этот идиот поверит любому, кто подарит ему хоть каплю похвалы.       — О, я уверен, — протянул Валентино. — Забавно, как точно ты знаешь, за какие ниточки его дергать.       Аластор закончил предложение резким росчерком и на мгновение оттолкнул бумагу в сторону.       — Ты хочешь, чтобы это сработало, или нет?       — О, я определенно этого хочу. Просто не осознавал, насколько сильно этого хочешь ты.       Аластор выпрямился, выражение лица снова стало холодным и контролируемым.       — То, чего хочу я — не твоё дело. Но позволь сказать: мне плевать, сработает эта махинация или нет.       — Конечно, — сладко сказал Валентино. — Поэтому ты три раза переписывал вступление.       Аластор снова принялся писать — теперь быстрее, с едва уловимой злостью. Слова ложились на бумагу острее, суше, будто он насильно втискивал свои чувства в пространство между строк. Время от времени он замирал, кривился и перекраивал фразы, вытравливая из них любую тень близости.       Валентино смаковал это зрелище, словно первоклассную пьесу.       Мотылек вовсе не был идиотом. Он видел Аластора насквозь.       Радиодемон обожал строить из себя великое и ужасное чудище — одни рога да тени; существо, в чьем арсенале лишь ярость и тонкая, язвительная радость. Обособленный. Неприкасаемый. Превыше всей этой суеты. Аластор и не заметил, как сам угодил в капкан собственной гордыни.       Валентино не отказывали. Никогда. Последствия были слишком велики. И Аластор, похоже, не стал исключением.       Наблюдать за тем, как этот олень сидит и по крупицам собирает слова для другого мужчины, было слаще любого признания. Аластор собственноручно распутывал его грязные, взрывоопасные связи с другим Оверлордом, превращая привязанность в выверенный текст, а томящую тоску — в изысканную сдержанность. И пока Аластор лгал самому себе, что это лишь холодный расчет и часть великого коварного замысла, Валентино читал правду прямо между строк.       Это была не просто манипуляция. Это были чувства.       Вылив их на бумагу, он вытащил их на свет. Каждое смягчённый комплимент, каждая переписанная строка, чтобы звучала менее жестоко и более искренне, — всё это что-то вскрывало. Валентино смотрел, как он тихо истекает кровью на страницу, совершенно этого не осознавая.       Валентино был в восторге.       Это было идеально.       Он украдёт эту хрупкую любовь прямо из-под носа. Возьмёт, перекрутит и сделает своей. Вокс прочитает эти письма и влюбится в голос за ними, в заботу, в понимание, в интимность, замаскированную под вежливость.       И Валентино будет там, чтобы это принять. Это будет его месть.       Или, по крайней мере, он на это надеялся.

***

      Когда Аластор пришёл в сознание, первое, что он почувствовал, — боль. Голова раскалывалась, глубокая, скрежещущая боль, от которой плыло в глазах. Он резко вдохнул — и тут же пришла паника. Инстинкт сработал. Он потянулся к своей силе.       Ничего.       Холод пробежал по телу. Он попробовал снова, сильнее, вгрызаясь внутрь в поисках привычного притяжения теней и звука.       Всё равно ничего.       Грудь сжало, когда он потянулся к чему-то ещё. К связи. К Воксу. К тому постоянному гулу, который всегда был, даже когда он притворялся, что не замечает.       Ничего.       Дыхание Аластора сбилось. Он заставил себя осмотреться. Комната маленькая, металлическая, в воздухе гудело что-то неправильное. Камера. В соседней, отделённой слишком ярко блестящими прутьями, Валентино осел у стены, крылья повисли, глаза едва открыты.       — О, ты наконец проснулся, — раздался женский голос.       Аластор напрягся.       — Не пытайся сбежать. Эта тюрьма построена из лучшего ангельского металла от Кармин.       — Ты блефуешь, — пробормотал Валентино, слегка приподняв голову. — Эта сука Кармилла не стала бы тратить время на такую крутую штуку.       — О, зато её души стали бы, — приятно ответила она. — При правильной мотивации.       Глаза Аластора сузились.       — Чего ты хочешь?       Мягкий смех эхом разнёсся по комнате.       — Ах. Великий Радиодемон проснулся. Кто-нибудь, зовите прессу. Это исторический момент.       — Хватит нести чушь, — рявкнул Аластор. — Чего ты хочешь?       — О, знаешь. Как обычно, — легко ответила она. — Месть за то, что ты запер меня в своей дурацкой палке. Захват Ада. И держать вас живыми ровно до того момента, пока вы не увидите, как это происходит.       Валентино засмеялся.       Женщина замолчала.       — Что смешного?       — О нет, нет, — сказал Валентино, слабо махнув рукой. — Пожалуйста, продолжай, дорогая.       Она фыркнула, явно раздражённая.       — Именно поэтому вы оба здесь. А твой маленький дружок, — добавила она, глянув на Валентино, — просто… удобен. Либо найду ему применение, либо убью. Посмотрим.       Шаги приблизились к решётке. Аластор не доставил ей удовольствия посмотреть на неё.       — Я хотела, чтобы ты увидел лицо своей тюремщицы. Запомни этот момент. Ситуация перевернулась.       Потом она ушла. Дверь запечаталась тяжёлым металлическим ударом.       Валентино нарушил тишину первым.       — Она слишком старается казаться жёсткой. Полностью портит свой потенциал.       — Мы заперты в клетке из ангельского металла, — ровно сказал Аластор. — Тут нечему смеяться.       — Говорит тот, кто улыбается, — парировал Валентино.       Аластор замер. Тишина растянулась.       — …Или нет, — добавил Валентино через секунду. — У тебя наверняка есть план или что-то.       — Нет.       Валентино фыркнул.       — Ну тогда придумай. Я хочу выбраться. И желательно не торчать с тобой ни секундой дольше.       Аластор откинулся к стене.       — Дай подумать.       — Ты не можешь вызвать тенью принцессу или что-то такое? — давил Валентино. — Ты выглядишь так, будто к тебе вернулись твои способности.       — Нет, — тихо ответил Аластор. — И даже если бы вернулись, никто не придёт нас спасать.       Они провели два дня, придумывая план за планом. Орали друг на друга; Валентино сломал кулак, пытаясь пробить решётку. В итоге они вымотались от бессонницы, медленно сходили с ума и погружались в отчаяние. Валентино также решил, что если уж сидеть взаперти с Аластором, то можно хотя бы развлечься одной из любимых игрушек — эмоциями.       — Вокс нас спасёт, — сказал Валентино, развалившись на узкой скамье своей камеры, закинув ногу на ногу, будто это лаундж, а не клетка.       — Не думаю, — ровно ответил Аластор.       Валентино глянул на него.       — Почему вы двое просто не помиритись или что-то в этом роде? Энджел говорил, что вы снова дружбаны.       — Мои отношения с ним не имеют значения.       — О. То есть ничего не изменилось, — легко сказал Валентино. — Ну, он всё равно придёт нас спасать.       Улыбка Аластора натянулась.       — Он совершил ту же ошибку, что и в шестидесятые.       Голова Валентино резко дёрнулась.       — Ой-ой.       — Я сказал нет, — продолжил Аластор. — Сказал, что мне нужно воздух.       Валентино расхохотался.       — Мы в полной жопе. Ты такой идиот.       — Почему ты смеёшься?       — Потому что ты не понимаешь, насколько это смешно, — сказал Валентино, вытирая слёзы. — Что, Вокс снова предложил тебе бизнес-сделку? О нет. Как страшно. Такое опасное предложение. Он явно пытается тебя обмануть.       — Именно, — жёстко сказал Аластор.       Валентино засмеялся ещё громче.       — С помощью Вел мне удалось полностью выпутаться из этой передряги. Но наблюдать за тем, что происходит дальше? — усмехнулся он. — Боже мой, это чертовски смешно.       — О чём ты говоришь? — рявкнул Аластор.       — Ты так из кожи вон лезешь, притворяясь тем самым жутким Радио-демоном, — протянул Валентино, подаваясь вперёд. — А на деле ты — просто кретин. Наступит день, и ты разобьёшь ему сердце так, что он просто вытравит из себя любовь к тебе. У меня на это ушли годы. У него, может, уйдёт вечность. Но в итоге? Ему просто станет слишком больно. Любящее сердце не может терзаться бесконечно.       — Думаешь, мне это нужно?! — выплюнул Аластор. — Я не слабак. И мне на него плевать.       Валентино склонил голову, глядя с прищуром:       — О нет, дай-ка я объясню тебе, кто ты такой, Аластор. Ты — самый жалкий трус из всех, кого я встречал. Ты гонишься за властью, даже когда она тебя калечит.       — Власть не причиняет боли! — перебил Аластор. Голос сорвался, затрещал по швам, как старая запись.       — Ну да, говорит тот, кто работает поваром на завтраках, — фыркнул Валентино. — Короче. Тебе не страшно гнаться за силой, которая тебя же и испепелит. Но ты в ужасе от мысли потянуться к любви, которой жаждешь. Просто до дрожи боишься, что твои чувства заденут. Вот это и есть слабость.       — Ни черта подобного! — рявкнул Аластор, окончательно теряя самообладание. — Любовь жрёт тебя заживо! Любовь — это боль! Она высасывает из тебя всё! Власть не забирается к тебе в нутро и не диктует, что делать. Власть, мать её, не издыхает у тебя на руках!       Валентино замолчал.       — …Что?       Голос Аластора дрогнул.       — Я... я не могу. Я больше не вынесу этого. Я не могу его потерять. — Его кулаки сжались, руки задрожали. — Но и себя терять я не хочу.       В камере снова воцарилась тишина.       Валентино улыбнулся, прежде чем заговорить:       — Ты хоть что-то из этого ему сказал?       Аластор не ответил. В этом не было нужды.       — Скажу, — произнес Аластор спустя мгновение. — Когда мы выберемся.       Улыбка Валентино смягчилась, становясь более острой, хищной.       — Будет слишком поздно. Ты, скорее всего, его уже потерял.       — Заткнись, — огрызнулся Аластор.       — И наконец, — спокойно продолжил Валентино, — главной угрозой твоей жалкой любовной истории был вовсе не он с его попытками тебя контролировать или какой там еще бред ты себе втираешь. Это был ты. Ты — эгоистичный, самовлюбленный, садистичный ублюдок, который настолько погряз в собственных демонах, что любить тебя просто невозможно.       — Заткнись нахуй.       — О, я так не думаю.       — Он мне не нужен.       — О, я в курсе, — легкомысленно бросил Валентино. — Но тебе ведь и власть не нужна. Не нужна твоя маленькая принцесса. Не нужны эти твои драгоценные души. И всё же ты ради них пахал, верно?       — Заткнись.       — Ты — причина, по которой он сошёл с ума.       Аластор рассмеялся — наполовину маниакально, наполовину надломленно.       — Причина, по которой он сошёл с ума? — его голос взлетел и сорвался на хрип. — Это он причина того, что я схожу с ума. С той самой ночи в шестидесятых я одержим. Кто-то взял все мои цели, все мои желания и замкнул их на нём. Я пытался отстраниться, чтобы это прекратилось. Но какая-то больная часть меня всё ещё жаждет его. И всегда будет.       Валентино промычал что-то неопределённое.       — Ну, надеюсь, ты выдашь эту грандиозную декларацию любви ему в лицо.       — Пошёл ты нахуй.       Тишина.       — Тебе полегчало?       Аластор выдохнул, его плечи поникли.       — Мне полегчает, когда мы выберемся из этой грёбаной клетки и… Ты правда думаешь… он… что он?..       Валентино склонил голову набок, раздумывая.       — Не знаю. Но у Вокса есть прискорбная привычка быть в тебя влюблённым.