Toys

      Четыре месяца назад холодный февральский вечер окутал окраины города сырым туманом, идеально отражавшим внутреннее состояние Вильгельма. Он сидел на водительском кресле своего автомобиля, глядя на фары, рассекающие мглу, и не находил в себе ни капли сожаления о том, что собирается сделать. Находилась в нем лишь холодная, размеренная ярость, которая тлела в нем с того дня, когда Фелис показала ему синяки на худенькой руке Симона. И ведь сначала Вильгельм не мог поверить. Потому что это звучало слишком… грязно. Он мог представить Микки ленивым. Безответственным. Пьяницей. Но не тем, кто поднимает руку на своего ребёнка... Но факты говорили за себя сами. Они подъехали к дому Микки Эрикссона. Тот самый дом, который когда-то, полгода назад, еще хранил следы уюта, теперь выглядел заброшенным, похожим на гниющий зуб на аккуратной улице: неухоженный палисадник с желтой травой на крошечном газоне на котором валялись пустые бутылки, одно окно забито фанерой и разбитое оконце в подвале, а те окна что еще были на месте — грязные, краска на двери, облупившаяся до дерева. Калитка скрипела так, будто её не смазывали годами. Вильгельм почувствовал приступ брезгливости. Как можно было так уничтожить всё, что у тебя есть? И это не только об имуществе. Он вышел из машины, не спеша застегнул пальто. Он зажёг сигарету, делая глубокую затяжку, пытаясь заглушить не запах, а то, что поднималось изнутри — яростное, чёрное, кипящее чувство, которое он давно уже не испытывал. Это была не просто злость. Это была глубокая, животная обида за того, кто даже не подозревал, что за него сейчас готовы убить. Пока он вдыхал едкий дым его люди уже были внутри. Тихие, эффективные тени, которые умели делать свою работу без лишнего шума. Но сегодня Вильгельм велел им ждать. Это было его личное. Слишком личное. Но по-прежнему никакой суеты, только отлаженный механизм. Наконец он выкинул сигарету догорать на холодной земле, подошел к двери и постучал, но он не ждал ответа, поэтому просто вошел внутрь. Запах моментально ударил в нос — смесь перегара, немытого тела и затхлости. Хаос, который царил в гостиной, был хуже, чем после налёта. Пустые бутылки, консервные банки, разбросанная одежда. На стене зияла дыра, будто кто-то швырнул в неё что-то тяжёлое. Он вспомнил опрятного, хоть и подавленного мужчину, который когда-то умолял его о помощи ради сына. Теперь от того человека не осталось и следа. Теперь Микки сидел в кресле, уставившись в стену. Очевидно, он был пьян. Но когда он поднял на Вильгельма мутные глаза, в них не было страха, как в прошлый раз. Была тупая, животная злоба.       — А, король банкиров почтил визитом, — просипел Микки, и его голос был скрипучим, как ржавая дверь. — Пришёл забрать последнее? Уже всё твоё. Даже воздух, которым я дышу, должен тебе, да?       — Я пришёл поговорить, Микки, — тихо сказал Вильгельм, но его тишина была обманчива, как гладь воды перед штормом. — О твоем сыне.       — Ты… — сразу же просипел Микки, с трудом поднимаясь. — Пришел… поговорить о нем? забрать последнее? Или пришел похвастаться, как ты моего сына… моего Симмоона… испортил? Вильгельм вновь молча осмотрел его. Грязная одежда, отросшие волосы, трясущиеся руки. Ничтожество. Полное ничтожество.       — Я пришел выяснить один вопрос, Микки, — голос Вильгельма был ровным и холодным, как лезвие. — Только один. За что? Микки неуверенно шагнул вперед, его дыхание с запахом дешевого вискаря достигло Вильгельма.       — За что что? О чем ты, ублюдок, говоришь?       — За что ты его бил? — Вильгельм не повысил голос, но каждое живое существо в комнате замерло, прислушиваясь. — За что ты поднимал руку на своего ребенка? Лицо Микки исказилось гримасой, которую он, вероятно, считал презрительной ухмылкой.       — А, так он уже и тебе нажаловался? Маленькая стерва! Я так и знал! Он всегда был слабым, плаксой… как его мать. — Микки плюнул на пол рядом с ногой Вильгельма. — А тебе какое дело, как я воспитываю своего сына? Он мой! Моя кровь! Я его рожал, что хочу, то и делаю! Вильгельм почувствовал, как что-то внутри него натянулось до предела. Но он продолжал стоять, неподвижный, устойчивый, сдержанный.       — Он рассказывал, что ты бил его, когда пил. Когда тебе было «плохо». Правда?       — А ты что, святой? — Микки засмеялся, горьким, истеричным смехом. — Ты прикидываешься его спасителем? Да я знаю, кто ты такой! Я знаю, что вы там делаете! Он — гей, мой сынишка! Я всегда это подозревал! И ты, я смотрю, тоже. И он, наверное, уже сам рад раздвинул ноги для такого важного господина! Нашел себе сахарного папочку! Воздух в комнате сгустился. Для Вильгельма в тот момент мир сузился до этого оскаленного, грязного лица, которое смело осквернять самое светлое, что у него появилось за все эти годы. Сейчас его чувства к Симону были сложными, болезненными, запретными — смесью одержимости, жажды обладания и щемящей нежности, которую он не испытывал ни к кому. Он берег мальчика, как хрупкую драгоценность, боялся даже дышать на него слишком грубо. И этот человек… этот отброс… который является его родным биологическим отцом смел говорить о нем так. Но последней каплей стали не оскорбления в его адрес.       — Он ничтожество! — выкрикнул Микки, уже почти теряя контроль. — Позор нашей семьи! Его мать с того света плачет! И если ты его трахаешь, то ты такой же выродок! Мой сын — шлюха! Это слово прозвучало как хлыст. Оно разрезало воздух и впилось в Вильгельма, разрывая все оставшиеся цепи самообладания. Он не просто вышел из себя. Он перестал существовать в тот момент как рациональное существо. Им двигала слепая, всепоглощающая ярость, смешанная с болью, которую он чувствовал за Симона. За каждую слезу, за каждый синяк, за каждое жестокое слово, которое этот человек посмел бросить в своего собственного ребёнка. В тот же миг тлеющая ярость Вильгельма вспыхнула ослепительным пламенем. Он не помнил, как двинулся с места. Это был не расчетливый удар, не холодная расправа. Это был взрыв. Взрыв всей той боли, тревоги и невыносимой жалости, которую он копил, глядя на Симона, видя его страх, его неуверенность, его старые шрамы. Его кулак со всей силы обрушился на лицо Микки. Не в челюсть, как в бою, а прямо в переносицу, с ошеломляющим, костным хрустом. Микки даже не вскрикнул, он просто пьяно рухнул на пол прижавшись к груде мусора, как выброшенный мешок с костями, начиная захлебываться кровью, которая хлынула из носа. Но Вильгельму этого было мало. Капля крови, выступившая из носа отца Симона, казалась ему ничтожной платой за всё то горе, что тот причинил. Он наклонился над ним, и его голос, обычно бархатный и уверенный, стал низким, хриплым, почти бестелесным от ненависти. Глядя на это дрожащее, окровавленное тело на грязном полу, он не видел человека. Он видел причину всех слез Симона. Причину каждой испуганной дрожи, каждого ночного кошмара, который он слышал проходя мимо комнаты мальчика.       — Ты смел его тронуть? — его голос был низким, хриплым шепотом, полным нечеловеческой ненависти. — Ты смел поднять на него руку? Ты, который не смог его защитить, не смог накормить, не смог быть человеком? Ты смеешь… — он начал говорить сквозь стиснутые от ярости зубы, — ты смеешь говорить о нём такое? Ты, который должен был его защищать? Который должен был любить его больше жизни? Ты называешь его ничтожеством? Он не ждал ответа. Он видел только панику, боль и алкоголь в глазах Микки. И даже это его не удовлетворило. Это не могло компенсировать ту боль, что испытывал Симон. Ничто не могло. Он отпустил его, и Микки снова упал на пол, беззвучно всхлипывая. Вильгельм выпрямился, отряхивая ладони, как будто испачкался о что-то мерзкое. Его дыхание было ровным, но внутри все дрожало от адреналина и осознания содеянного. И в этот момент Вильгельм понял, что просто избить его — недостаточно. Этот человек — угроза. Не финансовый актив, подлежащий ликвидации. Он — раковая опухоль в жизни Симона. И пока он жив, он будет отравлять её, даже на расстоянии. Он будет звонить, писать, пытаться вернуть всё. Он будет напоминать Симону о боли. Он посмотрел на своих людей, которые стояли неподвижно, ожидая приказа. В их глазах не было ни удивления, ни осуждения. Они видели лишь гнев своего господина, которому было опасно перечить.       — Увезите его, — тихо сказал Вильгельм. — За город. И разберитесь с ним. Так, чтобы он понял, за что. Чтобы он запомнил. Навсегда. И чтобы я больше никогда его не видел. Нигде. Он не уточнял. Он знал, что они поняли. Это был смертный приговор. Они молча подхватили окровавленного, бормочущего что-то Микки и потащили его к чёрному внедорожнику у обочины.       — Эй… эй! Подожди! — наконец внятно, но по-прежнему пьяно закричал отец. Вильгельм не смотрел.       — Ты не сделаешь этого! — закричал Микки. Он сделал. Вильгельм остался стоять посреди разрушенного дома. Гнев ушёл так же быстро, как и пришёл, оставив после себя ледяную, тошную пустоту. Он поднял руку и увидел, что костяшки пальцев были в крови. Не его. Крови отца Симона. Он вытер их о брюки с отвращением и вышел из дома, не оглядываясь. Холодный воздух обжег его легкие. Он сел в машину и закрыл глаза. Первой эмоцией было не чувство вины, а пустота. Глухая, оглушающая пустота. А потом, словно лавина, накатило осознание. Он только что приказал убить отца Симона. Он убил отца мальчика, которого… которого любил. Да, любил. Это странное, мучительное, всепоглощающее чувство было именно любовью. И благодаря этому осознанию его охватила стремительная жгучая тревога. Что, если Симон узнает? Что, если он никогда не простит? Пятнадцатилетний мальчик, сирота. Он забрал его у одного монстра и сам стал другим, более страшным монстром. Он действительно искренне пытался найти в себе хоть каплю сожаления о будущей судьбе Микки, но находил лишь осколки гнева и брезгливости. Нет, он не смел жалеть этого потерянного человека, который разрушил все своими руками. Он жалел только Симона. Он боялся за ту хрупкую нить доверия, что начала потихоньку протягиваться между ними за эти месяцы. Потом он вспомнил. Вспомнил, как Симон, рассказывая о побоях, не смотрел на него, а вжимался в кресло, словно ожидая удара. Вспомнил, как мальчик почти никогда не упоминал отца, а когда это приходилось делать, в его глазах читалась не тоска, а облегчение, что он далеко. Симон не хотел возвращаться. Он боялся. И это даже с учетом того, что Симон не особо жалует Вильгельма. И разве при таких обстоятельствах Вильгельм мог оставить в живых того, кто заставлял его любимого мальчика бояться? Нет. Это было бы непростительное действие. Ведь он купил ему всё: новую одежду, лучшую гитару, тишину и безопасность за высокими стенами своего дома. Но теперь он принёс ему самое страшное — знание, что его спаситель является убийцей его отца. Мог ли Симон когда-нибудь принять это? Простить? Вильгельм не смотрел в сторону, куда уехали его люди. Он смотрел прямо перед собой, на дорогу, ведущую назад, в город, где его ждал Симон. Мальчик, который стал смыслом его существования. Мальчик, ради которого он только что переступил через последнюю черту и навсегда похоронил часть своей души в грязном переулке за городом. Он сделал это ради Симона. Чтобы стереть последний след того ужаса. Чтобы никто и никогда не смог причинить ему боль снова. И в этом решении была страшная, искривляющая реальность логика. Логика хищника, который защищает свою добычу, уничтожая всех вокруг. Потому что он готов убивать лишь бы Симон был в безопасности и в порядке.       А сейчас, четыре месяца спустя, Вильгельм лежал в огромной кровати номера отеля «Barceló Imagine» в Мадриде. Золотой утренний свет пробивался сквозь тяжелые шторы, окрашивая все в теплые, медовые тона. И этот свет ласкал лицо спящего Симона, который лежал рядом, прижавшись к его боку. Мальчик изменился за эти месяцы. Щеки округлились, исчезла болезненная худоба, синяки под глазами сменились здоровым румянцем. Длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Он спал глубоко, доверчиво уткнувшись лицом в плечо Вильгельма. Его дыхание было ровным и спокойным. Вильгельм не спал. Он смотрел на Симона, и его сердце сжималось от нежности и той самой, запретной, мучительной любви. Он хотел разбудить его и рассказать всё. Сказать:       — Я убил твоего отца. Я отнял у тебя последнее, что связывало тебя с прошлой жизнью. Потому что я люблю тебя. Он хотел, чтобы между ними не было лжи. Потому что Симон заслуживал правды. Весь мир мог врать, но не он. Не Вильгельм. Но он до сих пор боялся. Он боялся увидеть в этих ясных любимых глазах ужас, отвращение, ненависть. Боялся, что то новое хрупкое счастье, которое он выстроил для них обоих, рассыплется в прах. За столь короткий срок Симон стал для него смыслом его жизни, его светом. И он не мог рисковать этим светом. Он не хотел этого делать. Он осторожно провел пальцами по мягким непослушным кудрям Симона. Мальчик в ответ на это прикосновение тихо что-то прошептал во сне и прижался еще ближе.

«Он должен знать, — думал Вильгельм, глядя в потолок. — Но не сейчас. Не здесь. Когда-нибудь потом. Когда он будет сильнее. Когда будет увереннее в себе. Когда поймет, что моя любовь — единственная вечная правда в его жизни».

Он знал, что это самообман. Оправдание труса. Но он был готов носить эту вину, как и ношу своей любви. Ради того, чтобы это мирное, безмятежное лицо продолжало спать рядом с ним. Ради того, чтобы быть тем, кто защитит его ото всех зол, даже если сам он стал самым большим злом в этой истории. И пока Симон спал, Вильгельм лежал и слушал его дыхание, чувствуя и осознавая, как груз содеянного навсегда останется с ним. Но глядя на спокойное лицо мальчика, он понимал, что ни о чем не жалеет. Ни о чем. И он бы совершил это каждый раз, когда у него была бы такая возможность.

_-_

      Возвращение домой началось с хаоса. Их прямой рейс из Мадрида в Стокгольм отменили в последнюю минуту из-за технических неполадок лайнера. Единственный вариант — лететь с пересадкой в Амстердаме, но и этот рейс задержали на пятнадцать часов. Вместо утреннего вылета они оказались прикованы к аэропорту Схипхол до глубокого вечера. Вильгельм, привыкший к безупречному сервису и контролю над обстоятельствами, молча кипел от раздражения. Он мог бы арендовать частный самолет, но это привлекло бы ненужное внимание, а их с Симоном и так уже хватало. Поэтому они сидели в почти пустом зале бизнес-класса, в креслах из серой кожи, отгороженные от остального мира стеклянной перегородкой. Симон, уставший от бесконечного ожидания, устроился рядом, прильнув щекой к плечу Вильгельма. Он был одет в просторный свитер, купленный им накануне, и мягкие спортивные штаны. Его кроссовки почти не касались пола. Он листал ленту в телефоне, изредка что-то лайкая или тихо комментируя, показывая Вильгельму смешное видео. Он был расслаблен, почти сонный, по привычному доверчивый. Это доверие обжигало Вильгельма изнутри сильнее любого гнева. Сам Вильгельм сидел неподвижно, одной рукой обнимая Симона за плечи, пальцы его слегка водили по рукаву свитера, ощущая тепло тела мальчика под тканью. Другой рукой он сжимал холодный стакан с кофе со льдом, но почти не пил. Его мысли были далеко от аэропорта и задержек рейсов. Он снова и снова прокручивал в голове тот разговор, который должен был состояться. Слова, которые нужно подобрать. Объяснение, которое не звучало бы как оправдание. Он смотрел на темные кудри Симона, на его длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки, и чувствовал, как любовь к нему смешивается с животным страхом его потерять. Он не мог сделать следующий шаг — официально признать его своим парнем, представить своему кругу, дать ему уверенность в завтрашнем дне — пока между ними лежала эта черная, кровавая тайна. Он хотел их отношения чистыми. А как они могут быть чистыми, если построены на лжи и трупе родного отца? Именно в этот момент, когда его пальцы машинально перебирали прядь волос Симона, в кармане кожаной куртки, перекинутой через соседнее кресло, завибрировал телефон. Не его личный, а тот, второй, на который звонят только по делу. Вильгельм нахмурился. Он надеялся, что эти несколько дней они будут принадлежать только им двоим. Он осторожно высвободил руку, чтобы не потревожить Симона, и потянулся за курткой. Он достал телефон и взглянул на экран. И кровь мгновенно застыла в его жилах. На дисплее светилось имя: «Линда Юханссон». Классная руководительница Симона. Ледяная тяжесть опустилась в живот Вильгельма. Он чувствовал, как каждое сердцебиение отдается гулким стуком в висках. Он знал. Он знал, о чем будет этот телефонный разговор. Четыре дня назад ему позвонили с того же, «рабочего» номера. Голос на том конце был краток и деловит: тело Микки Эрикссона нашли в заброшенном карьере. Процедура опознания, благодаря сохранившимся документам в кармане, уже была проведена. Это была чья-то ошибка, чей-то прокол. А именно — его людей. И, естественно, Вильгельм уже разобрался с тем, кто допустил возможность опознания, от греха подальше уволив нерасторопного подчиненного. Он надеялся выиграть время. Надеялся, что успеет сам всё рассказать Симону, прежде чем новость дойдет до него извне. Надеялся смягчить удар. И теперь эти надежды рухнули в один миг. Симон, почувствовав, что Вильгельм напряжено замер, оторвался от его плеча и посмотрел на него вопрошающе. Его взгляд скользнул по лицу Вильгельма, застывшему в маске холодной сосредоточенности, а затем опустился на телефон в его руке. Он увидел имя на экране. Его собственные брови удивленно поползли вверх.       — Линда? — тихо удивился он. — Чего это она тебе звонит? Голос Вильгельма прозвучал неестественно глухо и отстраненно, когда он ответил:       — Наверное, по поводу документов по поводу поездки. Не отстают они с этими бумажками. Мне нужно ответить. Он поднялся с кресла так резко, что оно откатилось назад. Его движения были резкими, почти порывистыми, что было ему совершенно не свойственно.       — Я отойду, тут плохо ловит, — солгал он, указывая на стеклянную стену, за которой был идеальный проем. — Сиди тут. Он не стал ждать ответа, развернулся и быстрыми, длинными шагами направился к дальнему углу зала, где у стены с рекламными буклетами стояли высокие фикусы в кадках, создавая подобие уединения. Симон же продолжал смотреть ему вслед с легкой, едва зародившейся тревогой. Вильгельм никогда так не вел себя из-за звонка, тем более от школы. Отойдя на почтительное расстояние, Вильгельм принял привычную позу власти и контроля: спина прямая, подбородок приподнят, свободная рука сжата в кулак за спиной. Он сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями, и нажал кнопку ответа.       — Слушаю, — его голос прозвучал низко и бесстрастно, без единой ноты приветствия.       — Господин Бернадотт? — на другом конце голос Линды Юханссон звучал нервно, почти испуганно. Она всегда побаивалась Вильгельма. — Это Линда Юханссон, классный руководитель Симона.       — Я в курсе того, кто мне звонит. Что случилось? — сказал он как отрезал, давая понять, что не желает сейчас трепаться.       — Мне… мне очень неприятно вас беспокоить, особенно сейчас, когда вы, как я понимаю, в отпуске… — она запнулась. — Но возникла чрезвычайно деликатная и… печальная ситуация. — Вильгельм же молчал, заставляя ее продолжать. Его молчание являлось давлением. — Вильгельм… — она снова запнулась, подбирая слова. — Сегодня утром к нам в школу пришла официальная информация из полиции. Касательно… отца Симона. Микки Эрикссона. В ушах у Вильгельма моментально зазвенело. Он сжал телефон так, что костяшки побелели.       — Какая именно информация? — его голос был ледяным.       — Он… его нашли. Пять дней назад. И… опознали. — голос Линды дрогнул. — Я… приношу свои соболезнования. Я знаю, что Симон не жил с ним и их отношения были… сложными. Но это все равно огромный шок. Вильгельм закрыл глаза на секунду. Мир сузился до определённой точки. Он видел только узор на ковре под ногами.       — Я в курсе, — соврал он. — Со мной уже связались. Я планировал сообщить об этом Симону лично, по возвращении. В более подходящей обстановке.       — Ах… — в голосе учительницы послышалось облегчение, смешанное с замешательством. — Я понимаю. Просто… теперь возникает много формальных вопросов. Официально вы являетесь временным опекуном Симона по договору, который вы заключали на время лечения отца Симона. Но теперь… ситуация совершенно изменилась. Юридически. Для продления вашей опеки и для того, чтобы Симон мог продолжать учиться в школе, потребуется целый пакет новых документов. Суд, органы опеки…       — Со всеми документами я разберусь, — резко прервал ее Вильгельм. — Это не ваша забота. Ваша забота — обеспечить Симону нормальный учебный процесс.       — Конечно, конечно, — заспешила уверить она. — Но есть еще один момент… Психологический. Мы считаем, что сообщить такую новость подростку… должен профессионал. У нас в школе есть прекрасный психолог, Мария…       — Нет, — голос Вильгельма прозвучал словно хлыст. Резко, категорично, не допуская возражений. — Никаких психологов. Никаких разговоров в школе. Это личное дело нашей семьи. Я сам решу, как, когда и что сказать Симону. Это не обсуждается.       — Но Вильгельм… — попыталась возразить Линда, — он может получить серьезную травму… Нужно мягкое, профессиональное…       — Вы меня не поняли, — его голос понизился до опасного, шепоту подобного тону, который Вильгельм всегда использовал для того, чтобы заставлять трепетать подчиненных. — Вы не будете вмешиваться в жизнь моего подопечного. Ни вы, ни ваш психолог. Если я замечу, что кто-то из сотрудников школы позволил себе хоть слово сказать Симону на эту тему, хоть намекнуть, я заберу его из вашего заведения в тот же день. И лично позабочусь о том, чтобы у вас возникли серьезные проблемы с лицензией. Вы поняли меня? На другом конце повисла мертвая, испуганная тишина. Он ясно представил, как Линда Юханссон бледнеет, сжимая телефон влажной ладонью.       — Я… я поняла, — тихо, почти неслышно прозвучало в трубке. — Мы… мы не сделаем ни шага без вашего согласия. Только… пожалуйста, предоставьте документы как можно скорее. Чтобы избежать вопросов сверху.       — Документы будут. До конца недели, — отчеканил Вильгельм. — На этом всё. И, не собираясь ждать ответа, он положил трубку, судорожно выдыхая. Давление в висках было невыносимым. Ему нужно было думать, планировать, действовать. Но мозг отказывался работать, захлестываемый одной единственной мыслью: время истекло. Песок в часах вот-вот окончательно уйдет. Новость уже в школе. Скоро она будет в местных сводках, если уже нет. Какой-нибудь «доброжелательный» одноклассник обязательно сболтнет лишнее Симону в соцсетях. Ему нужно было пространство. Воздух. Что-то, что помогло бы заглушить этот внутренний вой тревоги. Он почти машинально направился к выходу из зала бизнес-класса, прошел по безлюдному коридору и толкнул дверь в мужскую уборную, даже не думая искать курилку. Уборная была стерильно чистой и пустой. Он зашел в самую дальнюю кабинку, щелкнул замком и прислонился лбом к прохладной металлической стенке. Дрожащими руками он нащупал внутренний карман куртки. Там, рядом с кошельком и документами, лежала почти забытая пачка сигарет и зажигалка. Он не курил с того самого вечера, когда отдал приказ о Микки. Это была его личная черта, черта, которую он провел между прошлым и тем миром, где существовал Симон. Сейчас эта черта стерлась. Он с трудом вытащил одну сигарету, зажал ее меж губ. Пламя зажигалки колыхнулось, осветив его напряженное, побледневшее лицо в темном стекле кабинки. Он затянулся глубоко, до хрипа в легких, чувствуя, как едкий дым обжигает горло и на время затуманивает сознание, заглушая острые углы паники. Он стоял так несколько минут, куря одну сигарету за другой, пытаясь вернуть себе хоть минимальный контроль. Он составлял в голове списки: юристы, связи в опеке, судьи… Кому позвонить, кого надавить, какие суммы предложить, чтобы ускорить процесс и легализовать свое положение по отношению к Симону раз и навсегда. План вырисовывался, но его основа была гнилой. Основой являлась ложь. Он потушил окурок, спустил воду, чтобы смыть пепел, и вышел из кабинки. У раковины он тщательно вымыл руки с мылом, пытаясь смыть запах табака. Он прополоскал рот водой из-под крана, пожевал жевачку, которую нашел в кармане. Но он знал, что запах, особенно для такого чувствительного нюхача, как Симон, все равно останется. Когда он вернулся в зал, Симон сидел в той же позе, но уже не листал телефон. Он смотрел на него большими, темными, полными беспокойства глазами.       — Все хорошо? — тихо спросил он, когда Вильгельм опустился в кресло рядом. — Ты так долго…       — Всё нормально, — голос Вильгельма прозвучал хрипло, несмотря на жевачку, воду и минутную тренировку дыхания. — Просто бюрократия. Вечно всё усложняют. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась напряженной, натянутой. Симон же принюхался. Его брови сдвинулись. Он знал этот запах. Он помнил его по тем редким дням, когда Вильгельм был особенно напряжен до их… до всего этого. Но он не курил рядом с ним никогда.       — Ты курил? — спросил он, и в его голосе прозвучал не упрек, а тревога. Глубокая, искренняя, практически детская тревога. — Что случилось? Что-то серьезное? С работой? Вильгельм посмотрел на него — на его искреннее, юное лицо, на губы, сжатые от волнения, на руки, сжимающие телефон так, что пальцы начинали белеть. Этот мальчик переживал за него. Любил его. Доверял ему. И именно в этот момент Вильгельм понял, что, кажется, никогда не сможет сказать ему правду. Не здесь. Не сейчас, в этом стерильном аэропорту, под гулкий голос диктора, объявляющего о посадке. Он не сможет разрушить его мир одним предложением. Он потянулся и положил свою большую, теплую ладонь поверх холодных пальцев Симона, сжимающих телефон. Его прикосновение было твердым, властным, но в то же время бесконечно нежным.       — Ничего страшного, Симон, — сказал он, и его голос наконец обрел привычную, успокаивающую твердость. — Просто неприятный звонок. Решим всё как только вернемся. Не беспокойся. Он видел, что сомнение тенью легло в его глаза, которые явно не до конца верили ему сейчас. Но он также видел, как мальчик инстинктивно подчиняется его тону, его уверенности. Наконец Симон кивнул, чуть расслабив плечи, и снова прислонился к его плечу, уже ища не комфорт, а утешение, а параллельно с этим пытаясь таким образом поддержать его, помочь тем, чем мог, — своим присутствием. Вильгельм в ответ обнял его крепче, чувствуя, как хрупкое тело мальчика прижимается к нему в поисках защиты. Защиты от мира, главной угрозой в котором пока что был именно тот, в ком Симон сомневается меньше всего. Вильгельм смотрел поверх головы Симона на взлетное поле, на огни самолетов в вечерних сумерках, и знал, что эти отсрочки — не победа. Это лишь тихий, спокойный ужас перед неминуемой бурей. Но ради этих нескольких минут тишины, ради этого доверия, рук и объятий, он был готов на любую ложь. Пока что.