Don't Wake Up

Ты лежишь на боку, свернувшись калачиком. Ты даже не стала накрываться одеялом. Все равно не холодно. В этот раз Калеб не пожелал тебе спокойной ночи. Ты несколько часов смотрела в потолок, вслушиваясь в тишину и пытаясь уловить гул подъезжающей к дому машины или щелчок замка входной двери. Хоть что-то, что предвещало бы возвращение Калеба. Он сказал, что вечером собирается встретиться с друзьями. Говорил, что задержится допоздна. Но ты поняла, что все не так просто, когда он надел ту самую куртку. Старую кожанку, которую он носил только в исключительных случаях. В случаях, когда хотел что-то от тебя утаить. И когда он посмотрел тебе в глаза и сказал, что ты не можешь пойти с ним, ты не стала спорить. Но заметила, как перед выходом он задержался у двери, словно хотел, чтобы ты его отговорила. Ты не стала этого делать, несмотря на то, что его уход отдался болью в сердце. Видимо, в какой-то момент ты задремала. Потому что ты резко проснулась, услышав шаги за дверью. Она не открывается, но ты знаешь, что он стоит там. Чувствуешь, как он смотрит. Ждет. Сгорает от желания. И Калеб действительно стоит снаружи, в коридоре, опираясь рукой на дверной косяк. Куртка все еще на нем. Он обещал себе, что больше не придет сюда, особенно после того, что произошло в прошлый раз. После того, что он сказал. И сделал. Но он не мог перестать думать о тебе. О том, как ты выглядела в той дурацкой, ненавистной ему короткой майке. Нет, он ненавидит не майку. Он ненавидит то, что происходит с ним, когда ты надеваешь ее. Он ненавидит то, как ты не накрываешься одеялом во сне и думаешь, что он не тронет тебя. И он надеется, что ты уже спишь, и что ты снова не заперлась. Его ладонь ложится на дверную ручку. Он убеждает себя, что просто проверяет тебя. Что все хорошо. Что тебе нравятся его визиты. Что это ничего не значит, если ты не в сознании. Ручка поддается легко. Ты не заперла дверь. Опять. Его взгляд тут же падает на тебя: ты лежишь на боку, вжав половину лица в подушку и высунув голые ноги из-под одеяла, словно желая облегчить ему задачу. Приглашая. Он видит как футболка облегает твои ягодицы. Его футболка. Та, черная, изношенная и застиранная. Она сползла с твоего плеча. В горле застревает ком, а опущенная вдоль тела рука начинает дергаться. Ему нужно уйти. Просто проверить тебя и уйти. Но вместо этого он шепчет твое имя – тихо, отчаянно и неуверенно. И, не получив реакции, подходит ближе. Он встает на колени и кладет руку на подол футболки. Просто кладет. Но участившееся дыхание выдает его с головой, словно ему стоит больших усилий не двинуться выше. — Весь вечер я пытался выбросить тебя из головы, — признается он. Слова звучат мягко. В его дыхании чувствуется алкоголь. — Пытался не думать о тебе хотя бы пять гребанных минут. Он издает глухой, горький смешок. — Не получилось. Его ведет в сторону и он крепче хватает простынь. — Они улыбались мне. Другие девушки, — добавляет он. — Одна даже коснулась моей руки. Он снова смеется, но тебе противно допускать малейшую мысль об этом. — Но я думал только об одном: тебе бы это не понравилось. Ты чуть не улыбнулась. Он прав. Он подается ближе, поглаживая пальцами твое обнаженное бедро. — Ты бы посмотрела на меня тем взглядом, который так и кричит «не трогай его, он мой». Он тяжело выдыхает. — Мне было плевать на всех. Твои трусики были у меня в кармане, и из-за них я все время провел со стояком. Твое сердце замирает. Ты не думала, что это он забрал их прошлой ночью. — Они до сих пор влажные. Я постоянно тянулся за ними в карман, как сраный наркоша. Его рука проскальзывает под футболку и гладит твой живот. — Можешь не переживать, мне никто не нужен, — звучит его дрожащий шепот. — Только ты. Я весь твой. Он убирает руку с твоего живота, и ее отсутствие обдает кожу внезапным холодом. Раздается шорох джинсов. Щелкает расстегнутый ремень. Затем Калеб с тихим стоном стягивает с себя куртку и рубашку. Он раздевается медленно, неуклюже, чтобы не разбудить тебя, и при этом обязательно получить желаемое. Словно он слишком долго скрывал это и теперь больше не может держать себя в руках. Когда на нем остаются только трусы, он замирает. Но лишь на секунду; затем он поднимает одеяло и ложится в твою кровать, пристроившись сзади. Теплая и сильная грудь прижимается к твоей спине. Бо́ксеры совсем не скрывают его разгоряченную плоть, уткнувшуюся тебе в поясницу. — Ты пахнешь мной, когда носишь эту футболку, — бормочет он тебе в плечо, с которого соскользнула ткань. Он снова медленно и глубоко вдыхает твой запах, будто никак не может насытиться им. Будто изголодался по нему и даже не осознавал, насколько. — Жаль, что я не взял тебя с собой, — говорит он, обжигая дыханием твое ухо. — Я бы усадил тебя к себе на коленки. Прижался бы к тебе. Заставил бы тереться о меня у всех на виду. Его бедра жмутся ближе. Ты чувствуешь, как пульсирует его член. — Но так ведь нельзя, — шипит он сквозь стиснутые зубы. — Потому что я не должен испытывать к тебе такие чувства. Я могу трогать тебя так только когда ты спишь. Он снова целует тебя в плечо. И совсем слабо кусает. — Ради тебя я готов послать всё к черту. Ты чувствуешь, как он устраивается удобнее и приспускает ткань боксеров. Его член, большой и горячий, скользит между твоими бедрами. Калеб болезненно стонет. — Позволь мне, — выдыхает он. — Позволь мне просто притвориться. Он трется один раз, медленно и едва ощутимо. Головка члена мажет по твоему лону. Не входит внутрь, пока. Но это неизбежно. Ты не останавливаешь его. Он чувствует твою смазку и давится стоном. — Ты мокрая, — шепчет он, сжимая твою талию. — Пиздец какая мокрая. Тебе тоже снятся сны обо мне, малышка? Он снова трется о тебя, в этот раз медленнее. — Охренеть, ты бы позволила мне сделать такое? Дала бы прикоснуться к тебе вот так? Только… Только на секунду… Он толкается еще раз, прижимаясь ближе. Головка задевает твой клитор, и он ахает. А ты кусаешь щеки изнутри до крови, изо всех сил стараясь не шевелиться. — Иногда я думаю о том, чтобы увезти тебя куда-нибудь далеко-далеко, — едва слышно признается он. — Туда, где тихо. Туда, где нас никто не знает. Я бы держал тебя взаперти и никуда бы не пускал. Он снова прижимается к тебе. Только головкой. Этого достаточно, чтобы вас обоих пробрала дрожь. — Ты бы ни в чем не нуждалась. Только во мне. Я бы ухаживал за тобой. Кормил, трахал и заставил бы забыть обо всем и обо всех. Его член дергается, и ты напрягаешься, отчаянно желая почувствовать его внутри. — Ты хочешь этого? — выдыхает он. — Хочешь быть моей? Тебе хочется закричать «да». Хочется умолять его не останавливаться. Хочется, чтобы он перестал притворяться. Но ты не двигаешься. Позволяешь ему тереться о тебя и продлить это притворство. — Я старался быть хорошим. Старался быть тем, кто тебе нужен. — он льнет к твоей шее и проводит языком по пульсирующей венке. — Но я не переставал надеяться, что когда-нибудь ты захочешь и этого. Он толкается снова, в этот раз немного быстрее. Делает это бездумно, лишь гонится за разрядкой. За трением. За тобой. И он вот-вот пересечет черту, за которую клялся никогда не переступать. — Я не должен был любить тебя, — стонет он, не прекращая фрикций. — Но я не смог бы полюбить так никого, кроме тебя. Ты лежишь смирно. Его движения замедляются, и он, сбивчиво дыша тебе в спину, отстраняется и чертыхается, словно ему физически больно отходить от тебя. Матрас подгибается под ним. Он все еще держит одну руку на твоей талии, будто не готов расстаться с ощущением твоей кожи под ладонью, и целует тебя в макушку. — Завтра, — шепчет он, как обещание. — Завтра будет лучше.