Рождество в Вакульево

Примечание автора:

в описываемое время Рождество в Российской империи

отмечалось 25 декабря, по действовавшему тогда календарю.

Утро было холодным, но ясным. Наступил сочельник. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь окна столовой, освещали уютный, слегка тёмный интерьер. Тепло от камина мягко согревало комнату, а аромат свежеиспечённых булочек и чая наполнял воздух. Евгения спустилась к завтраку чуть позже обычного. В столовой уже сидели Пётр Андреевич и Серафима Львовна. Он сосредоточенно ковырял ложкой в тарелке с кашей, будто углубился в тяжёлые раздумья. Она же, напротив, встретила Евгению внимательным взглядом и, мягко улыбнувшись, подлила ей чаю. — Доброе утро, Евгения, — тепло сказала Серафима Львовна. Евгения кивнула, стараясь сохранить невозмутимость, но голос всё же выдал лёгкую скованность: — Доброе утро, Серафима Львовна. Пётр Андреевич. Николай Петрович, — Женя одарила холодным взглядом брата Софьи, на что тот в ответ одарил её приветственной беспечной улыбкой. Она села рядом с Софьей, аккуратно поставив перед собой чашку и тарелку с блинами. Пальцы на мгновение дрогнули, когда она бралась за вилку — неуловимая дрожь, которую она тут же подавила. Следом, словно подгадав момент, в столовую вошла Сандра. В её походке сквозила сдержанная уверенность, но лёгкая весёлость проскальзывала в каждом движении. Волосы были убраны в строгий пучок, но в глазах отражалась усталость — не столько от переживаний, сколько от раннего утра. — Доброе утро, — сказала она, одарив Евгению почти незаметной, чуть ленивой улыбкой. Затем села напротив. — Такое чувство, что вы не выспались, Евгения, — добавила она, пряча лёгкую насмешку за чашкой чая, наблюдая за юнкеркой из-под опущенных ресниц. Евгения бросила на неё короткий взгляд, в котором вспыхнула тревога. Она почувствовала, как в груди поднимается непрошеное волнение — взгляд Сандры был слишком многозначительным. Женя молча взялась за чай, избегая разговора. Сандра лишь весело качнула плечами и продолжила: — Я бы тоже не сказала, что спала крепко. Слишком много мыслей. — Ты и мысли - это что-то новенькое, — подхватил Николай, скользнув по сестре ехидной улыбкой. — Представь себе, — парировала Сандра, закатывая глаза. — Голова нужна не только для шляп. — Да что ты! — Николай с наигранным удивлением вскинул брови. Между ними завязалась привычная ироничная перепалка, в которую Евгения не стала вникать. Их голоса, словно фоном, заполнили столовую. — Молодые люди, вы так-то за столом, — напомнила им Серафима Львовна с укоризной, больше доброй, чем строгой. Евгения, пользуясь моментом, наклонилась к Софье и, почти шёпотом, произнесла: — Не хочешь прогуляться верхом? Пока до вечера есть время... Софья вспыхнула живостью, быстро закивала в ответ. После завтрака, закутавшись в полушубки поверх удобных ездовых костюмов, девушки почти бегом бросились к конюшням. Софья, захваченная азартом, то и дело обгоняла подругу, словно стремясь поскорее очутиться в седле. Егорка, завидев их, сразу оживился. В несколько мгновений он снарядил Буранa — статного вороного жеребца Софьи, — и не менее крепкую, резвую лошадку для Евгении. Лошади нетерпеливо переступали с ноги на ногу, будто чуя предстоящую скачку. Сначала Егорка помог забраться в седло Софье, ловко подхватив её за локоть, затем подставил руку Евгении. — Сопроводить вас? — с надеждой во взгляде спросил он, обращаясь скорее к Софье. — Не нужно, — легко ответила она, улыбнувшись. — Сделаем пару кругов вокруг озера и вернёмся. Не теряя времени, девушки пришпорили коней и, подняв снежную пыль, помчались в сторону леса. Софья летела впереди, уверенно показывая дорогу, а Евгения, улыбаясь про себя, старалась не отставать, чувствуя, как холодный воздух врывается в лёгкие и наполняет грудь живительной силой. Кони неслись по снежной тропе, вбивая копытами глухие ритмы в твёрдую, покрытую настом и припорошённую снегом землю. Холодный воздух обжигал щёки, в волосах путался ветер, под полушубками распирало от горячей крови и восторга. Софья ехала впереди, стоя в стременах, словно была частью своего жеребца. Лёгкая, весёлая, она оглядывалась через плечо, посылая подруге озорные взгляды. Евгения с трудом сдерживала улыбку: ей приходилось чуть ли не наполовину вставать в седле, чтобы держать темп, и всё её внимание сосредоточилось на том, чтобы не упустить ни коня, ни Софью из виду. Снег хрустел под копытами. Ветер в ушах звучал, как полузабытая песня. Где-то далеко позади остались двусмысленные взгляды Сандры и тяжёлые размышления. Была только дорога, стужа, звонкий смех Софьи, и это стремительное ощущение полёта. Когда впереди между деревьями заблестела ровная ледяная гладь озера, девушки почти одновременно осадили коней. Лошади вскинули головы, тяжело дыша, в их ноздрях клубился пар. Евгения притянула поводья, чувствуя, как мускулы её кобылы под ней всё ещё подрагивают от быстрого бега. Она подняла глаза: перед ними раскинулось озеро, застывшее в неживой, стеклянной тишине. Белый снег лежал ровным покрывалом вдоль берегов, искрясь под утренним солнцем. Софья натянула поводья Бурана и, смеясь, крикнула: — Ну что, наперегонки до того берега? Евгения ответила ей взглядом — вызов принят, и, не дожидаясь команды, слегка пришпорила свою кобылу. Лошадь мгновенно откликнулась, рванув с места, словно стрела из тетивы. Софья вскрикнула, смеясь, и погнала Бурана вслед. Они мчались вдоль замерзшего водоёма, вздымая снежную пыль. Низкое зимнее солнце отражалось в искристом снегу, слепя глаза, а ветер хлестал по лицу, будто подстёгивая к ещё большей скорости. Холод кусал руки сквозь перчатки, щеки горели, но девушки не обращали на это внимания. Софья догоняла Евгению, её жеребец был сильнее, выносливее, но Женя шла ровно, ловко улавливая каждое движение своей лошади, чувствуя, как та несёт её вперёд, словно влитую. Они летели, не разбирая дороги, вдоль берега с чёрными пятнами кустов и одиноких сосен. — Держись! — выкрикнула Софья, смеясь, почти поравнявшись. Евгения коротко фыркнула в ответ и, собрав поводья, подбодрила лошадь. Кобыла с удвоенной силой понеслась вперёд, копыта выбивали из снега тяжёлые хлопья. На мгновение Евгении показалось, что они с Софьей — не две девушки на конях, а два вихря, сорвавшихся с белых горных вершин. Лёгкость, безрассудство, радость — всё слилось в единой безумной скачке. Смеясь, они почти одновременно достигли дальнего края озера. Осадили коней, которые, тяжело дыша, бросили головы вниз, выпуская в морозный воздух клубы густого пара. — Я всё равно была первой, — шутливо запротестовала Софья, стряхивая снег с перчаток. — А я думала ничья, — с улыбкой возразила Евгения, расправляя плечи и вдыхая полной грудью ледяной воздух. Обе смотрели друг на друга, раскрасневшиеся, с блестящими глазами, и на какое-то мгновение между ними возникла безмолвная, яркая связь: ни слов, ни условностей, только это мгновение свободы и счастья. Переведя лошадей на шаг, девушки поравнялись и двинулись вдоль озера. Несколько минут они молча любовались окружающей красотой, каждая задумавшись о своём. — Давно у вас это всё? — первой нарушила тишину Евгения. Софья с лёгким удивлением повернула к ней голову. — Ну, я имею в виду, с Егоркой, — пояснила Женя. Софья хотела что-то возразить, но поняла, что перед Евгенией смысла юлить нет. Она тяжело вздохнула: — Не знаю, можно ли это назвать отношениями, — она покачала головой. На мгновение замолчала, будто решая, стоит ли продолжать, и, наконец, заговорила: — Мы почти ровесники, я всего на год старше. Знаешь, эти странные годы... когда тело меняется, в голове каша и тянет на не пойми что? Евгения усмехнулась, вспоминая свои собственные «странные годы». — Вот тогда Егорка и был для меня… ну, чем-то вроде эксперимента, — продолжала Софья. — Потом я уехала учиться, но возвращалась домой - и всё снова начиналось. Головой понимала, что это глупость, а сердце… сердце не хотело отступать. Каждый раз, когда я возвращаюсь, снова чувствую что-то к нему. А он, бедняга, всегда рядом, готов на всё, только бы я улыбнулась. Они замолчали. Тишину нарушало только ровное дыхание лошадей да шорох копыт по снегу. — Ты его любишь? — тихо спросила Евгения. Софья рассмеялась, смущённо прикрывая лицо рукой в перчатке: — Боже, Женя... Я не знаю. Но точно знаю одно: ни на одного другого мужчину я не смотрю так, как смотрю на него. Она хитро покосилась на подругу: — Ну а ты? Что между тобой, Аксаковой и Сандрой? — Я? — Женя невинно захлопала ресницами. — Не прикидывайся! — хмыкнула Софья. Евгения тяжело вздохнула — впрочем, наигранно. На самом деле именно для этого разговора она и вытащила Софью на прогулку. — Даже не знаю, с чего начать… — Женя задумчиво посмотрела вдаль. — Твоя сестра сегодня ночью, полуголая, ввалилась ко мне в комнату и попыталась соблазнить, — сухо сообщила она, будто жалуясь матери на баловливого ребёнка. — И при этом заявила, что для неё секс - это просто форма общения. И, как я понимаю, она очень хотела пообщаться со мной именно таким способом. Софья сдавленно охнула и прикрыла глаза ладонью: — Господи... Европа окончательно развратила её. Но ты не думай, что наша семья вся такая. Евгения тихо рассмеялась. — Естественно я так не думаю. Ни ты, ни Николай, посреди ночи в прозрачной ночной рубашке ко мне не врывались. Софья тоже прыснула от смеха, представив Николая на месте Сандры. — Да, наверное, зрелище было бы ещё то, травма на всю жизнь. И с чего вдруг у неё так воспылал к тебе интерес… Евгения вмиг стала серьёзной: — Из-за Анны, конечно же. Софья обратилась вся во внимание: — И что же между тобой и многоуважаемой княжной Аксаковой? Женя отвела взгляд, будто разглядывая поводья в своих руках. — Собственно, ничего такого особенного, — тихо сказала она. — Но я вижу, как ты на неё смотришь, — осторожно заметила Софья. — И как она на тебя смотрит. И вчера… вы ушли вместе после костра… Женя пожала плечами: — Я не могу говорить за неё. Только за себя. А я… я к ней тянусь. С того самого дня, как мы встретились на балу. Не знаю, что это за сила, но я не могу сопротивляться. Иногда мне кажется, что она чувствует то же, а иногда, что я для неё - ничто. Она горько усмехнулась: — И я, как и твой Егорка, готова ходить за ней, как последняя собака, только бы она одарила меня тёплым словом. Когда она рядом - я могу горы свернуть. А когда отталкивает - я будто разваливаюсь на куски. Иногда мне кажется, что ей даже нравится ломать меня. Но я всё равно снова иду за ней, как зачарованная. Софья вздохнула тяжело и печально. В этом ей, увы, было нечем помочь — только слушать и надеяться, что выговорившись, подруге станет хоть чуточку легче. — Жень… я думаю, война всё-таки будет, — тихо сказала она, не поднимая глаз. — И прежде всего нам надо думать об этом. Как не погибнуть и защитить своих любимых. И, как всегда, Софья была права. Хотя Евгения пока ещё не представляла, насколько. Проводив Софью до конюшен и оставив её под заботливым присмотром Егорки, Евгения ещё немного постояла, притворяясь, что поправляет подпругу своей лошади. На самом деле внутри её всё кипело — желание увидеть Анну, убедиться в чём-то, о чём сама боялась думать вслух. «Просто заеду... Просто поздороваюсь...» — оправдывалась она перед самой собой, взлетая в седло. Лошадка легко пошла рысью, затем перешла в галоп. Морозный воздух обжигал щёки, слёзы застывали в уголках глаз от скорости и ветра. Небо было светлым, чуть затянутым белёсой дымкой, погода уже успела подпортиться; редкие лучи солнца отражались на снежной равнине, слепя глаза. Имение Аксаковых показалось впереди — величественное, окружённое парком. Женя натянула поводья, замедлив ход, подъезжая ближе. И тут она увидела их. На аллее, у заснеженных тополей, неспешно прогуливались Анна и Николай. Анна шла под руку с ним, иногда улыбаясь в ответ на его реплики. Женя, словно загипнотизированная, смотрела, как княжна улыбается шуткам Николая и смотрит на него будто бы даже с какой-то любовью. Они были так естественны вместе. Так правильно смотрелись на фоне белого снега и строгих очертаний усадьбы. Евгения машинально натянула поводья. Лошадь заржала и топнула копытом, но пара на аллее её не услышала.

***

За месяц до отъезда

в Вакульево

После дисциплинарного слушанья Евгения была лишена на целый месяц увольнений, которые должны были предоставляться юнкерам два раза в неделю. Женя старалась не привлекать к себе внимание, не вестись на провокации и вообще как можно меньше отсвечивать, потому что об её танце с княжной Аксаковой, попытке вызвать на дуэль Румянцева и последующем дисциплинарном слушанье, даже спустя несколько недель не переставали судачить. Хоть всё же напрямую никто не подходил к Евгении за подробностями, но она часто слышала шепотки в коридорах училища и ловила на себе разного толка взгляды. Об Анне не было никаких новостей. Княжна появилась и исчезла в жизни Евгении как первый снег в конце осени, вроде вчера укрыл всё белой пеленой, а на утро как будто ничего и не было, лишь сырость вокруг. Софья старалась всячески поддерживать подругу: помогала по учёбе, старалась минимизировать общение Жени с личностями подобными Трубецкому, а так же пару раз отказывалась брать увольнения и оставалась с Женей в стенах училища. Так за учебной рутиной и отбыванием наказания Женя и встретила начало декабря. Поначалу кроме промозглой серости, тяжелых свинцовых туч и голых ветвей, что метал туда-сюда ветер, декабрь был ничем не примечателен, пока мало-помалу не начали кружить за окном училища белые хлопья, укрывая всё вокруг тишиной и белизной. На душе у Евгении, от такой умиротворяющей картины, казалось, наступил покой. Всё треволнения по поводу скандала отступили куда-то на фон, девушка больше не слышала сплетен за своей спиной, да и однокурсники вроде, насытившись вдоволь подробностями, порой откровенно выдуманными, переключились на другие темы. Евгении снова предоставляли отпуска и, покидая в эти дни стены училища, которые за месяц безвылазного сидения в оных, успели порядком приесться, она старалась вдыхать этот чистый морозный воздух свободы полной грудью, радуясь что всё, наконец, возвращалась на круги своя. Всё произошедшее, как и сам бал, казались каким-то наваждением, сном, которого не было на самом деле. А сейчас, в укрытом снежными хлопьями Петербурге, сейчас всё было настоящим. Черты Анны потихоньку стирались из памяти, не было внутри при воспоминании о ней какого-то стыда и неловкости. Правильно люди говорят – с глаз долой из сердца вон. Евгения снова чувствовала себя собранной и рассудительной, без всех этих мелких страстишек внутри, ей даже казалось, будто бы она повзрослела послей всей этой ситуации, не внешне, а морально. Стала мудрее, прям как Софья. Но вся эта беспечная идиллия, которую Евгения так старательно выстраивала в своих мыслях, не продлилась долго. В один из дней Софья сообщила Жене, что её брат, Николай Вакульский, получил поручение от Министерства читать курс лекций по Международным отношениям и политической этике. К радости юнкеров, занятия проходили не в стенах училища, а прямо в здании Министерства. Это было из ряда вон, но не беспрецедентно: из-за занятости лектора училище пошло на уступки. Девушки же получали в награду прогулку по городу — пусть и под надзором, но всё же глоток воздуха вне спартанской рутины. Некоторые, кто мечтал о службе в ведомстве, особенно радовались: можно было хоть одним глазком заглянуть в настоящий кабинетный мир — пыльный, сложный и манящий. Лекционный зал Министерства оказался просторным, с рядами сидений, уходящих вверх полукругом, как в анатомическом театре. Девушки, оживлённо переговариваясь, заняли свои места, когда в зал вошёл Николай — и не один. Вслед за ним, в вишнёвом бархатном платье и с чёрной вуалеткой, чуть сдвинутой набок, шла княжна Аксакова. — А она что здесь забыла? — Женя наклонилась к Софье. Та, проследив за взглядом подруги, пожала плечами, не меньше удивлённая. Николай что-то тихо сказал Анне, и та, не мешкая, поднялась на последние ряды. Устроилась поодаль, в тени, и могла видеть всё — и быть почти незаметной. Почти. Жене казалось, что с того самого момента в зале стало душно, а внимание её — рассыпчатым и нервным. — Позвольте представиться: граф Николай Петрович Вакульский, статский советник при Министерстве и ваш лектор на ближайшие недели. Можете обращаться ко мне просто Николай Петрович, — в голосе звучала вежливая строгость. Лектор, как заметили бы многие, был хорош собой, элегантен и сдержан. Девушки слушали вполуха, уже обсуждая его между собой одними взглядами. Евгения сидела, как всегда, во втором ряду. Спина ровная, подбородок чуть приподнят. Но сегодня этот фасад дал трещину. Что-то не давало покоя. Или кто-то. Сидевшая позади, Анна казалась вырезанной из другого мира. Она почти не двигалась, держа перчатки в руках, и лениво вела глазами по залу. Женя ловила себя на том, что украдкой смотрит на неё. И каждый раз — словно в западню — попадалась на цепкий, слегка искривлённый взгляд. Не насмешливый. Исследующий. Пронзающий. — В чём слабость аргументации при переговорах с союзником, который заранее готов нарушить договор? — голос Николая вспорол вереницу мыслей Жени, заставив её вздрогнуть. Николай решил назвать случайное имя из списка тех, кто будет отвечать. — Юнкер Савицкая? — молодой человек вопросительно оглядел аудиторию, а через какое-то мгновение Евгения поднялась со своего места для ответа. Голос её прозвучал быстрее, чем хотелось, с дрожью в тембре: — Слабость в доверии, Ваше Сиятельство. Если мы полагаемся на договор с тем, кто не намерен его соблюдать, — мы торгуем иллюзиями, а не интересами. Такой союзник заранее сильнее. Несколько голов обернулось. Николай кивнул, удовлетворённо. А Женя села, чувствуя, как в груди всё ещё стучит, не от страха перед ответом, а от того, что она слушала. Когда всё закончилось и девушки стали расходиться, Евгения осталась. Она медлила, слишком долго складывала тетрадь, поправляла перчатки, будто забыла, как это делается. Анна встала из своей тени. Каблуки её сапог едва слышно постукивали по дощатому полу. — Интересный у вас лектор, — сказала княжна, проходя мимо юнкерки. — Хотя, по правде, вы вполне могли бы читать ему. — Простите? — Евгения обернулась. — Ваш ответ был краток и по делу, такое редко встретишь среди обычных студентов. Возникла пауза. Для Анны — естественная, а для Евгении — невыносимая. — Вы ждали его? —  ляпнула Женя первое что пришло в голову, но дала себе тут же мысленную пощечину, в конце концов, это не её дело. Анна чуть вскинула бровь, затем усмехнулась уголком губ: — Да. Но, похоже, что зря пришла так рано, — княжна пожала плечами. — А может и к счастью. Она ушла, оставляя после себя шлейф терпкого запаха с нотками лаванды и ощущение, будто Женя потеряла равновесие, стоя на месте. Николай задержался лишь на миг, посмотрел на княжну с лёгкой полуулыбкой и пошёл следом, пропуская её вперёд.

***

Женя развернулась почти вслепую, чувствуя, как внутри что-то треснуло и рассыпалось в прах. Гнала животное обратно, не разбирая дороги, едва сдерживая злые слёзы. Кто-то внутри неё, самый уязвимый, самым тихим голосом прошептал: «Тебя тут явно не ждали». Дом Вакульских встретил её тяжёлой, неподвижной тишиной, сквозь которую доносились лишь слабые голоса прислуги, готовящейся к обеду. Женя спешилась неловко — её пальцы плохо слушались, словно закоченели. Передав поводья подбежавшему к ней мальчишке-слуге, она пошла к крыльцу, опустив голову, и едва не врезалась в Сандру. — Ах, вот вы где, — кокетливо протянула Вакульская, глядя на Женю с плохо скрываемым торжеством. — Хотела предложить вам пройтись, нагулять аппетит перед обедом. Она игриво подмигнула Жене, как будто бы они какие-то напарники, собиравшиеся на тайное задание и говорить о деле в открытую — преступление. Евгения подняла на неё глаза — усталые, злые, обожжённые болью. Никаких сил изображать веселье или отвечать на флирт Сандры у юнкерки не было. — Прошу простить, Александра Петровна, мне сейчас не до светских бесед, — коротко бросила она, пытаясь обойти Сандру. И прежде чем та успела что-либо добавить, Женя резко отвернулась и вошла в дом. Она шла по коридору, чувствуя, как с каждым шагом напускная твёрдость осыпается, словно снег с плеч, но всё ещё держала голову высоко: ещё не время падать. Евгения заперлась в своей комнате, тяжело прислонившись к двери спиной. Несколько долгих мгновений она просто стояла, чувствуя, как собственная злость и боль разливаются по телу тяжёлым свинцом. Затем медленно выпрямилась и направилась к гардеробу. Нужно было привести форму в порядок перед службой.