Рождество в Вакульево

К обеду её позвала служанка, за столом уже сидели Пётр Андреевич и Серафима Львовна. Софья занимала своё привычное место, Сандра ещё не подошла, Николай отсутствовал. Запахи стояли божественные, как и сам накрытый стол. Слуги и повара постарались на славу, настоящий праздничный обед. Но Евгению это особо не трогало, она всё ещё была погружена в свои мрачные мысли, которые ещё больше усугубляло отсутствие брата Софьи. Внешне, право, было это не так заметно. Она уже успела надеть маску лёгкой вежливой сдержанности, чтобы не вызывать лишних вопросов, но Софья, судя по озадаченному взгляду, заметила её состояние. Когда Евгения заняла своё место и опустила взгляд уже на приготовленную для неё тарелку, то почувствовала подкатывающую к горлу тошноту. — Всё в порядке? – услышала она над ухом шепот Софьи. — Я потом тебе расскажу, — еле слышно ответила Женя подруге, та не стала возражать, хоть в глазах и мелькнуло лёгкое беспокойство. В этот момент, как всегда приковывая к себе внимание, явилась Сандра, на ходу стягивая свою шубку и кидая её в руки одному из слуг. — Как прогулка? – Серафима Львовна одарила дочку вежливой улыбкой, уже видимо совсем не удивляясь выходкам той. — Морозно, — Сандра в ответ поморщилась, усаживаясь напротив Жени и Сони. – И никто не захотел согреть меня беседой в этот холодный день, — она бросила многозначительный взгляд на Евгению, впрочем у той уже не вызывали какое-то волнение двусмысленные фразочки Александры. — А где Коля? – Сандра переключила своё внимание на пустое место брата за столом. — Сказал, что нужно навестить кого-то из старых приятелей, возможно, отобедать остался там, — Пётр Андреевич пожал плечами. Евгения как-то болезненно поморщилась на слова отца Софьи и сжала едва заметно в руке вилку, что не могло не укрыться от Сандры, в глазах которой зарождался почти что охотничий интерес, что-то она поняла и готова была поиграть с этим. Вакульская уже было открыла рот, чтобы выдать очередную фразу в своё стиле, как Софья решила принять удар на себя. — Уже решила в чём отправишься на службу? Уловка, впрочем, удалась, Александра тут же переключилась на сестру, закатывая глаза, будто Софья спросила столь очевидную вещь, даже ребенку понятную. — Вам, юнкерам, конечно в этом плане проще – парадный мундир и писаные красотки, а нам простым смертным – изворачивайся кто как может… Дальше Евгения уже не слушала, силясь проглотить обед и не исторгнуть его обратно. Аппетит напрочь отсутствовал, но хозяев дома не хотелось обижать, тем более что следующий приём пищи будет уже только после всенощной, на балу у Аксаковых, и то лишь возможно в качестве фуршета. На стуле у трюмо её уже ждал аккуратно сложенный парадный мундир — строгий, тяжёлый, с золотой окантовкой по чёрной ткани. Женя провела пальцами по гладкому, плотному сукну. Чёрный цвет мундира казался ей сейчас особенно уместным. Цвет её настроения. Она неторопливо стала переодеваться: аккуратно застегнула все пуговицы, поправила наплечные ремни. Каждый жест был отточенным, с военной выправкой, сформировавшейся за годы в училище, словно с помощью этих строгих, привычных движений она пыталась собрать себя обратно — вернуть себя себе. Всё происходящее между ней и Анной, а затем разворот той совсем в другую сторону – в сторону Николая – сказывались отрицательно на душевном состоянии Жени. Вся эта неопределенность жутко начинала изматывать, причиняя боль, страдания и вытягивая энергию из юного тела. Нужно было кончать с этим. Нужно было разобраться в этом раз и навсегда. Хотела Анна того или нет, но Евгения заставит её выйти на откровенный разговор. Довольно игр. Перед зеркалом Женя остановилась. Мундир подчёркивал её резкие черты лица, золотая тесьма блеснула в тусклом свете лампы. Лёгкая бледность только усиливала тяжёлое впечатление. А волосы, собранные в аккуратную прическу, будто обрамляли огненным нимбом лицо. Она смотрела на своё отражение долго, пока, наконец, не заставила уголки губ чуть приподняться. Слабая, мимолётная улыбка — не для себя, а для тех, кого увидит на всенощной. Она должна быть собранной. Она должна соответствовать мундиру. Женя взяла в руки перчатки, поправила шашку на перевязи, накинула на плечи тёплый плащ подбитый мехом в тон мундира, и шагнула к выходу. У парадного крыльца суетились слуги: проверяли упряжь, придерживали поводья, готовые помочь хозяевам устроиться в экипажи. Воздух был резким, свежим, пропитанным снегом и дымом от факелов, которыми осветили дорожку. Снег тихо скрипел под сапогами, а облачка пара взмывали при каждом выдохе. На широких ступенях уже стояли старшие Вакульские: Серафима Львовна поправляла меховую накидку, а Пётр Андреевич, как всегда сдержанный, что-то негромко обсуждал с управляющим. Николай и Сандра тоже были готовы к отъезду. Николай, облачённый в мундир, выглядел непривычно серьёзным, словно мысленно репетировал предстоящее событие. Сандра, напротив, как обычно, источала непринуждённое веселье. На ней был модный тёмно-серый кафтан поверх тёплого платья, а каштановые волосы были уложены в замысловатую причёску, украшенную скромными жемчужинами. Едва Евгения и Софья вышли из дома, Сандра тут же обернулась к ним и, сияя глазами, произнесла: — Юнкер Савицкая, вы прямо как с картинки, — кокетливая ухмылка скользнула по её губам. — Ты, Софья, впрочем, тоже ничего. Софья закатила глаза в ответ. Пётр Андреевич с Серафимой Львовной уже усаживались в один из экипажей, к ним присоединился Николай. Софья шагнула ко второй карете. — Похоже, на сегодня я - ваша компания, — весело заметила Сандра и, нисколько не смутившись хмурому взгляду Евгении, взяла её под руку. — Пойдёмте, юнкер, не отставайте. Они двинулись следом за Софьей к карете, где кучер уже держал распахнутую дверцу. Наклонившись ближе, Александра лукаво подмигнула Евгении и вполголоса прошептала: — Что на этот раз выкинула ваша ледяная госпожа? Евгения едва заметно напряглась, но лицо осталось безупречно вежливым. — С чего такие выводы? — Просто вы сегодня чересчур грозная, — обыденным тоном заметила Вакульская, пожав плечами. — Можно и без следствия догадаться, кто вас так раздраконил. Жаль, перед всенощной не успею как следует помочь вам расслабиться… У кареты Женя подала ей руку, помогая подняться по ступенькам, по-прежнему сохраняя каменное выражение лица — будто не расслышала ничего неподобающего. Экипажи один за другим тронулись по заснеженной дороге к церкви. Фонари, покачиваясь в такт колёсам, вырывали из сумерек кусочки дороги, точно память, в которой одни образы выгорают, а другие вспыхивают с неожиданной болью. Дорога до церкви заняла не больше получаса. Все вокруг было словно соткано из зимней сказки: в воздухе медленно кружились снежные хлопья, тёмные еловые ветви под тяжестью снега склонились к земле, а по обочинам дороги жались серебристые сугробы. — Ну что ж, — Сандра первой прервала тяжелое молчание, сгустившееся внутри их экипажа. – Что же всё-таки гложет вашу прекрасную головку, юнкер Савицкая? — Александра, я думаю сейчас не самый лучший момент, чтобы выуживать из Жени какие-то откровения, — Софья с яростной серьезностью ринулась защищать свою подругу, которая сидела со столь несчастным видом, что без слёз не взглянешь, от хищницы-сестры. – Если Женя захочет, она сама поделится тем, что у неё на душе. Сандра невинно захлопала ресницами в ответ, не похоже было, чтобы она восприняла слова сестры всерьез. — В церковь лучше входить с чистым сердцем и легкой головой. — Всё в порядке, Соня, — Евгения с благодарностью посмотрела на подругу, а затем перевела взгляд на Сандру. – Ты ведь знала? Голос Евгении был не обвиняющим, а каким-то почти усталым, как будто ответ был уже известен, но она всё же надеялась на чудо. — Знала что? – Сандра продолжала изображать святую простоту, невинно улыбаясь. Волчица в шкуре ягненка, не иначе. — Про Анну и Николая, — твёрдо произнесла юнкерка, дивясь, как эта фраза внутри откликнулась лишь пустотой. – Тогда ночью ты об этом пыталась мне намекнуть? Софья переводила ничего не понимающий взгляд с подруги на сестру, в разговор не встревала. Александра в ответ на слова Жени лишь как-то невесело усмехнулась. — Я не знала, Женя. Но я наблюдательна. Зная Николая и зная Анну, я бы не стала с уверенностью утверждать, что между ними какой-то роман, — девушка прямо посмотрела в глаза Евгении и в них сквозила серьёзность, хоть она и продолжала держать маску легкой игривости. – Но то, что нужно быть готовой к любой её выходке, я предупреждала. — О чём вы вообще толкуете? – Софья со всей своей тактичностью осторожно вклинилась в разговор. — Сегодня после нашей с тобой прогулки я решила съездить до Аксаковых. Убедиться, что Анна благополучно добралась до дома, после того как проводила меня после костра. Но встретила мило гуляющих рука об руку Анну и Николая. В селе на празднике они тоже, по большей части, держались вместе, что-то обсуждая. И тогда, на лекции в Министерстве, я вспомнила, что Анна ждала Николая... Евгения замолчала, тяжелым взглядом глядя на подругу, лишь сжатые в кулаки руки в перчатках выдавали напряжение. Она смотрела на Софью, как будто надеялась, что та вдруг скажет, что всё это ошибка. — Николай знает Анну с детства, — неуверенно начала та. — Я никогда не замечала тяги у брата в сторону Аксаковой, в этом я с Сандрой соглашусь. Вакульская на эту реплику сестры как-то неопределенно поводила бровями, мол я так-то всегда оказываюсь права. — Но… — Софья замялась, поразмыслив пару секунд, стоит ли говорить Жене то, что она хотела сказать или всё же не стоит. Она глянула на Сандру, и та без слов всё поняла, так что продолжила то, что хотела сказать Софья. — Анна не возвращалась домой, после того как увела тебя, — голос Сандры был неестественно серьезным для неё. – Анна вернулась за сестрой. И Николай вызвался проводить их обоих. Егорка предложил развести всех на упряжке, но они отказались. Вернулся Коля уже за полночь, когда… Сандра замялась, бросив быстрый взгляд на сестру, неуверенная в том, стоит ли упоминать свой ночной визит к Жене. — …когда ты ушла от меня, — кивнула Евгения, ощущая какое-то онемение по всему телу. Её сковал такой холод, будто кто-то высыпал внутрь грудной клетки горсть снега. Дрожь пробежала по телу, от которой не спасали ни тёплый плащ поверх мундира, ни маска безразличия на лице. В мыслях снова отчётливо всплыл тот самый сон, казавшийся уже каким-то пророческим. Как Анна вырвала сердце из груди Жени аккурат после службы и выжала его до капли, словно это было не сердце в её руке, а гранат, сок которого капал с её ладони, пока та улыбалась Евгении, скорчившейся в предсмертных муках у её ног. Подъезд к храму был плотно утоптан санями и каретами — дворянские семьи, крестьяне со всей округи и гости съезжались на рождественскую всенощную. Высокий белокаменный храм с золотыми главами величественно возвышался на пригорке, освещённый множеством факелов. Их дрожащий свет отражался в снегу, создавая вокруг зыбкую, почти нереальную атмосферу. Когда кареты Вакульских остановилась, Евгения первой вышла наружу и, подставив руку, помогла выбраться Сандре. Из другого экипажа спустились Пётр Андреевич, Серафима Львовна и Николай. Евгения машинально поправила ворот мундира, пригладив краем перчатки золотую отделку. Взгляд её скользил по лицам собравшихся — чинные группы семей, молодёжь при параде, дамы в мехах. И конечно же, среди общего движения, она заметила знакомую осанку. Княжна стояла чуть в стороне, в окружении своей семьи. На ней было длинное платье глубокого тёмно-сливового оттенка, тяжёлая ткань которого мягко ниспадала широкими складками до самой земли, придавая фигуре величественную, почти неподвижную статность. Поверх платья лежала тёмная накидка с тонким золотистым растительным орнаментом, словно сотканным из приглушённого света. Светлый мех — воротник и длинный шарф — обрамлял её плечи и грудь, подчёркивая холодную сдержанность образа и его скрытую роскошь. Меховая шапочка в тон воротнику завершала наряд, а тёмные перчатки скрывали руки, усиливая ощущение дистанции и аристократической неприступности. На фоне остальных Анна казалась особенно отрешённой и сосредоточенной: её взгляд был устремлён вдаль, словно она присутствовала здесь только телом. Евгения почувствовала, как сердце болезненно сжалось. Она застыла на месте, на мгновение забыв и о людях вокруг, и о морозе, пробирающем до костей, и о разговоре, что буквально только-только уже помог ей определиться с вектором дальнейших действий. Но тут она увидела как к Анне подошёл Николай — в идеально сидящем мундире, с безупречно приглаженными волосами — и склонился к ней для короткого, как бы между прочим, обмена фразами. Анна ответила ему лёгкой полуулыбкой — сдержанной в своей фирменной холодности, но оттого только более прекрасной. Евгения поспешно отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё сжимается. Софья, заметив её замешательство, осторожно коснулась локтя подруги: — Пойдём, Женя. Сейчас зазвонят к началу службы. Собрав всю волю в кулак, Евгения шагнула вперёд, вливаясь в нескончаемый поток людей, направляющихся к высокому притвору церкви. В воздухе стоял тонкий аромат ладана, и колокола уже начинали свой размеренный, тяжёлый звон, возвещая о начале святой ночи. Внутри храма было тепло и светло. Сотни свечей, поставленных в массивные канделябры и на невысокие подсвечники вдоль стен, отбрасывали золотистое мерцание на резные иконостасы и стены, расписанные старинными фресками. Народ заполнял храм неспешно: впереди становились дети и женщины, мужчины — позади, юнкера и офицеры, что как и Евгения с Софьей, гостили где-то здесь в округе и тоже оказались на службе, в парадных мундирах выстраивались отдельной группой ближе к центральному проходу. Евгения стояла рядом с подругой, чувствуя на себе и строгую тяжесть мундира, и странное волнение внутри, будто каждый звук, каждый светлый отблеск вызывал что-то сакрально-трепетное в её сердце. Запах ладана, тихий шорох одежды, приглушённые голоса создавали особую, ни с чем несравнимую атмосферу ожидания. Когда зазвучал первый протяжный возглас священника, народ как по команде притих. Началась всенощная — древняя, торжественная, полная священного величия. Хор запел многоголосием, и под эти переливы Евгения украдкой поискала глазами Анну. Княжна стояла в нескольких рядах впереди, чуть левее. Её лицо оставалось неподвижным, словно высеченным из мрамора. Лёгкие отблески свечей играли на высоких скулах и тёмных ресницах, отбрасывая золотистые тени на кожу. Анна была прекрасна, словно образ на иконе — недостижимая, строгая, непреклонная. Глядя на Анну, Женя испытывала странную смесь чувств: почтение, тоску, болезненную нежность и вместе с тем ощущение собственной ничтожности рядом с этим совершенством. В какой-то момент их взгляды пересеклись. Но Евгения уже не смогла вынести этой тяжести, что ещё большим холодом ложилась на сердце, и отвела свой взор. Рядом Софья молилась сосредоточенно и искренне, изредка касаясь пальцами лба, плеч и груди, исполняя крестное знамение. Сандра, стоявшая чуть в стороне, делала всё то же самое, но с каким-то ленивым пренебрежением, прикрывая зевоту за перчаткой. Хор затянул «Слава в вышних Богу», и храм наполнился звуками такой силы и чистоты, что у Евгении защипало глаза. На миг ей показалось, что вся боль её сердца, все тревоги и тайные желания — всё растворяется в этих торжественных напевах, уносится куда-то ввысь, к золочёному куполу, к самой вечности. Но достаточно было одного взгляда на Анну — один миг, когда княжна слегка повернула голову, и в её профиле на фоне свечей Евгении почудилась беззащитность — и все чувства вернулись с новой силой. И тогда Женя поняла: сколько бы ни было ночей, сколько бы ни отзвучало гимнов, сколько бы ни прошло лет — ей не уйти от этой любви. Экипажи выстроились вдоль церковного двора, фонари дышали слабым светом в морозном воздухе. Люди смеялись, хлопали друг друга по плечу, делились впечатлениями от службы, подгоняемые предвкушением бала. Евгения, кутаясь в тёплый плащ, решительно направилась к экипажу, что привёз её сюда, стараясь не оглядываться. Хотелось уехать — подальше от суеты, от людей, от собственных мыслей. — Евгения. Она замерла. Голос, как и всегда, прошёлся по позвоночнику острым лезвием. Обернулась Женя не сразу. Анна стояла в стороне от толпы, пряча руки в светлой муфте. Её лицо освещал фонарь от рядом стоящей кареты, как будто вся эта сцена — для неё, а Евгения лишь массовка. В глазах Анны было что-то едва уловимое, беспокойное. — Уходите, не попрощавшись? — её голос был мягким, словно бархат. Бархат, под которым пряталась сталь. Женя лишь пожала плечами, подавляя раздражение. — А вы это заслужили? – резко бросила она, нервы уже не выдерживали. Анна чуть откинула голову, будто не расслышала. — Простите? — Я спросила: вы заслужили прощание? В голосе Евгении не было ни слёз, ни дрожи — только ровное, сдержанное раздражение. Опасная ясность. Анна хотела что-то сказать — не сказала. Это молчание длилось чуть дольше, чем следовало. — Я не ожидала, что вы станете грубить, — наконец произнесла она. Юнкерка отчего-то быстро пожалела, устыдившись своей несдержанности. — Не нужно быть гением, чтобы сложить два и два, — тихо, но твёрдо, произнесла Евгения, опустив взгляд. Она подошла ближе к Анне, чтобы их разговор точно никто не смог услышать. — Оставьте свои игры, княжна. Вакульский. Вы. Всё это время... вы просто развлекались? — А разве одно мешает другому? – Анна как-то буднично пожала плечами, будто они обсуждали что подадут к обеду, а не что по итогу останется с сердцем девушки после этого разговора. Кривая улыбка скользнула по губам Евгении. — Вам не стыдно? — За что? За то, что вы влюбились и не выдержали? Девушка опешила от такой прямоты, в глазах защипало. Почему-то вдруг стало так обидно и горько в душе от брошенных княжной слов. — За то, что вы воспользовались этим, прекрасно зная… — Евгения, — Анна чуть наклонилась вперёд, перебивая тираду Жени, голос стал ниже, — прекратите строить из себя жертву. Стоит ли напомнить вам про кинжал, что столь любезно обещал вам вручить князь Трубецкой, если я отвечу на ваше приглашение? Прекрасная вещица, тонкой работы. Надеюсь, вы рады приобретению. Евгения чувствовала себя выброшенной рыбой на лёд, могла лишь стоять и только открывать рот, каждое слово княжны молотом било поддых. Они замолчали. Тишина между ними стала глухой, как перед бурей. Где-то позади, у экипажей, громко переговаривались молодые офицеры, хлопали дверцами карет. Здесь же, между ними, пространство словно застыло. Обе уже понимали, что наговорили друг другу лишнего. — Если вам будет угодно, мы можем поговорить позже, — уже спокойно сказала княжна, решив видимо сделать первый шаг к примирению. – Я постараюсь вам всё объяснить. Евгения смотрела на неё, чувствуя, как под кожей кровь стынет в жилах. И всё-таки кивнула. Затем повернулась и пошла прочь. Не торопясь. Не позволяя себе обернуться. Но зная — Анна смотрела ей в спину. Скрипнули дверцы экипажа, лошади нетерпеливо били копытами по утоптанному снегу. Евгения взобралась в карету и тяжело опустилась на сиденье, стянув перчатки, будто хотела стереть с ладоней всё, что чувствовала. Внутри было тепло от грелок, пахло замёрзшей кожей и слабо — воском от свечей. Карета тронулась, плавно покачиваясь на ухабах. На этот раз компанию составила ей лишь Софья. Сандра решила отправиться в экипаже с кем-то из знакомых, чему сама Женя лишь порадовалась, совсем не хотелось сейчас отбиваться от ещё одной хищницы. Юнкерка смотрела в запотевшее окно, за которым проносились фонари, тени людей, темнеющие силуэты деревьев. Слова Анны звучали у неё в голове снова и снова — те, что княжна так безжалостно выжгла на сердце Евгении. Она провела рукой по лицу. В груди разрасталась глухая тяжесть, похожая на обиду и усталость одновременно. Женя знала, что этот вечер будет испытанием. Но пока не могла понять — для неё самой или для того, что ещё, казалось бы, оставалось между ней и Анной.