Рождество в Вакульево

Карета свернула на аллею, ведущую к имению Аксаковых. Впереди, сквозь оголённые ветви старых деревьев, уже мерцали огни большого дома. Аллея тянулась прямо и неспешно, утопая в утрамбованном снегу; по обе стороны её редкими островками теплился свет фонарей, отчего тени ветвей ложились на дорогу причудливыми узорами. Сам особняк возникал постепенно — строгий, симметричный, с высоким фасадом и ровными рядами окон, за которыми жила вечерняя суета. Свет изнутри был тёплым, почти золотым, но снаружи дом казался холодным и неприступным, словно нарочно отгораживался от темноты вокруг. Вечер был в разгаре. Женя поправила мундир, села ровнее. Лицо стало спокойным — внешне. А внутри всё продолжало полыхать. Карета остановилась перед ступенями величественного особняка, и Евгения почувствовала, как воздух снова изменился — от ледяной свежести улицы до тепла и тяжёлой атмосферы праздничного бала. Словно она ступала в другое измерение. В мыслях невольно вспомнился тот самый бал, когда она впервые увидела Анну, но юнкерка быстро отогнала от себя воспоминания. Открылись двери, и её встречали как обычного гостя — официанты с серебряными подносами, дамы в роскошных платьях и кавалеры в парадных костюмах. Все они, казалось, были частью декора, частью спектакля, в котором Евгения ощущала себя чужой. Она вошла в зал, где музыка уже наполнила пространство, а свет огней и хрустальных люстр почти ослеплял. Её взгляд автоматически скользнул по лицам, пытаясь найти знакомые. И вот она увидела сначала — Анну, а затем и Николая, что стоял чуть подальше, рядом со своей семьей. Анна стояла в окружении каких-то дам, её светлое платье сверкало в свете множества свечей, а её лицо было таким же холодным и отстранённым, как и всегда. Она едва заметно кивнула Вакульскому, и тот сразу подошёл, на лице его отразилось некоторое смущение. Всё это казалось таким... бутафорским. Евгения отвернулась, не желая разглядывать их дальше. Она чувствовала, как её грудь сдавливает, а ноги теряют твёрдость, будто бы она шла через этот зал по зыбкому льду. Приветствия и уважительные поклоны, вежливые улыбки, щебетание разговоров — всё это звучало вокруг как фоновый шум, но для неё казалось таким далеким, чуждым. Внутри её сжимала тяжесть: мысли о том, что всё, что появилось между ней и Анной, все те малые крупицы какого-то взаимопонимания, постепенно исчезает, что в любой момент это может завершиться, если не завершилось уже. Но она не могла отойти. Она не могла уйти со сцены, не дождавшись кульминации этого спектакля. Женя пыталась улыбаться, отвечала на приветствия, но всё её внимание было сосредоточено на тех двоих, как если бы они были центром её мира, а всё остальное лишь декорации для их встречи. И вот, когда музыка приглушилась на мгновение, Евгения поняла — сейчас будет момент, который всё изменит. Николай вдруг встал на колено, и в зале, как по волшебству, стало тихо. Слова, полные решимости и надежды, разлетелись по залу, и Евгения почувствовала, как внутри неё что-то оборвалось, в который раз за сегодня. Николай, уверенно и с блеском в глазах, склонился перед Анной, прося её руки. Евгения выпрямила плечи, механически натянула безупречную улыбку и осталась стоять, словно статуя, в черном парадном мундире, который только подчёркивал её внутреннюю скованность. Только резкая, незаметная для посторонних дрожь в руках выдавала, с каким трудом ей даётся этот миг. В груди тяжело колотилось сердце — каждый его удар был гулким эхом, отдававшимся в ушах. В толпе кто-то зарыдал и выбежал из зала, громко захлопнув дверь. Очевидно, младшая Аксакова, чьё сердце было разбито, потому что Николай предпочел ей её сестру. Что ж, горько отметила про себя Евгения, не у неё одной было сейчас отвратно на сердце. — А вечер с каждой минутой становится всё интереснее и интереснее, — протянула откуда-то появившаяся рядом с Евгенией Сандра. В руках она держала бокал с шампанским, пузырьки в светлой жидкости весело всплывали на поверхность, совсем не ведая о том, какая драма сейчас разворачивается в людских сердцах. Музыка вновь наполнила зал, гости зашевелились, поздравляя молодых. Евгения, будто во сне, подошла ближе, склонила голову в подобающем приветствии, выдавив безупречные слова поздравлений. Но в её глазах не было радости — только глубоко спрятанная боль. Не задерживаясь ни на секунду дольше, чем дозволяла вежливость, Евгения отвернулась и пошла прочь. Голоса, музыка, блеск люстр — всё смешалось в гулкую пелену. Когда она захлопнула за собой дверь, праздник остался где-то за стеклом — тусклым эхом, как будто её погрузили под воду. Она не знала, куда идёт, просто шла. Туда, где можно было не держать спину прямо. Где не нужно было прятать лицо. — Юнкер Савицкая! Голос настиг её — резкий, отрывистый. Евгения не остановилась. Шаги за спиной — быстрые, решительные. Рука сжала её локоть. Анна. — Постойте же! Женя попыталась вырваться — машинально. Мускулы под мундиром напряглись от твердой хватки княжны. Но по-настоящему не сопротивлялась, когда Анна распахнула ближайшую дверь и втолкнула её внутрь. За спиной щёлкнул замок. Княжна прижалась спиной к двери, будто её собственное тело могло быть надёжнее замка. — Что вы себе позволяете? Немедленно откройте! — Женя взглянула на неё в упор, стараясь вложить во взгляд всю свою твердость. — Нет, — коротко отрезала Анна. Юнкерка подошла почти вплотную, понижая голос до шепота: — Не вынуждайте меня прибегнуть к силе. Она была чуть выше Анны, и княжне приходилось поднимать взгляд. Но это ничуть не мешало ей иронично изогнуть бровь и взглянуть так, будто вызов даже позабавил её. Мол, попробуйте. Мне это, может, даже понравится. Евгения смутилась собственных слов — на мгновение. Но не показала вида. Сдавать позиции она не собиралась. Хотя стоять так близко к лицу Анны было невыносимо… и маняще. В напряжённой тишине казалось, будто время застыло. Женя уловила, как губы княжны чуть приоткрылись, как она будто бы подалась вперёд… Резко отвернувшись, Евгения отошла к окну. Нужно было отдышаться. Украдкой она оглядела комнату, в которой Анна заперла их — по всей видимости, это был кабинет, возможно, самого генерала Аксакова. Стены до самого потолка были заняты массивными книжными шкафами, плотно заставленными томами в тёмных, потёртых переплётах, будто здесь собирали знания не для красоты, а для службы и памяти. В центре комнаты возвышался тяжёлый письменный стол из тёмного дерева, заваленный бумагами, книгами и письменными принадлежностями, словно хозяин лишь на время оставил его. У противоположной стены находился камин с мраморным порталом; над ним — портрет строгого мужчины в золочёной раме, взгляд которого невольно притягивал к себе и будто наблюдал за каждым движением. С потолка свисала роскошная люстра, её тёплый свет ложился на ковёр с выцветшим, но всё ещё изысканным узором, смягчая тяжесть обстановки. Кабинет дышал властью, привычкой к приказам и долгим размышлениям — местом, где принимались решения, не допускавшие сомнений. Через какое-то мгновение за спиной послышался шелест платья. Скрип петель. Щелчок стекла о стекло. Плеск жидкости. Анна налила им по стакану. — Пейте, — сказала она, подходя. Руки у княжны дрожали, но не от холода. Камин здесь пылал на полную. Женя даже расстегнула пару пуговиц у ворота. Дышать стало немного легче. Она взяла стакан, едва коснувшись пальцев княжны. Анна тут же отступила и села на диван, который стоял недалеко от камина лицом к окну, на Евгению она не смотрела. Потягивала виски. Медленно, в задумчивости. Юнкерка стояла спиной к Анне. Пригубила немного янтарной жидкости и поморщилась. Огонь разлился по горлу, затем — по телу. А потом она осушила стакан до дна. Не из смелости, из отчаяния. Мысли поплыли в хмельной дымке, но с нею пришла странная ясность. В кабинете повисла тишина. Тяжёлая, сдержанная, наполненная всем тем, что не решались сказать. — У меня нет времени на то, чтобы разыгрывать из себя благородную леди, — наконец проговорила Анна. Голос её был ровным, с ледяной коркой. — И вы, юнкер Савицкая, не выйдете отсюда, пока не выслушаете меня. Женя молчала, водя пальцем по краю стакана. Но украдкой взглянула на неё — и увидела впервые другую женщину. Не княжну. Не холодную красавицу. А просто — уставшую, ранимую, вымотанную до глубины души молодую женщину. Анна долго молчала. Потом выдохнула: — Я не могу рассказать всего. Не сейчас. И, пожалуйста… не перебивайте. Я должна попасть в Константинополь. Это вопрос жизни и смерти. Прежде чем станет ещё хуже. А Николай – мой билет туда. После слов княжны, как обухом по голове, у Евгении отчетливо всплыл разговор с матерью, который состоялся у них ещё до отъезда в Вакульево.

***

Ресторан, в котором матушка назначила встречу Жене, назывался «Сад времени». Расположен он был в центре Петербурга, казалось бы в каком-то старом особняке. На входе юнкерку встретил швейцар и без особых вопросов пропустил внутрь. Внутри же «Сад времени» напоминал смесь аристократичной утонченности и природной легкости, всё это создавало атмосферу приватного дворянского салона. Высокие стеклянные двери с деревянными резными рамами соединяли ресторан с внутренним садом, наполняя пространство дневным светом. Панорамные окна, украшенные тонкими переплетами, открывали вид на старинные липы и кустарники. Потолок был украшен лепнинами и карнизами, создавая ощущение воздушной высоты. Центральная люстра, выполненная в технике кованого железа с хрустальными подвесками, мягко освещала зал.  Инкрустированные деревянные панели с художественным орнаментом формировали сложный узор, напоминавшим о лучших образцах дворцового паркета. Отраженный свет играл на полированных поверхностях, усиливая эффект уюта и тепла. Винтажные кашпо с высоким пальмами, плющ, обвивающий колонны, и небольшие цветочные композиции на столах создавали иллюзию летнего сада даже в холодное время года. Круглые столы, покрытые вышитыми льняными скатертями, окружены мягкими стульями с бархатной обивкой в глубоких оттенках зелени и бордо. Деревянные панели стен украшены картинами в позолоченных рамах и антикварными зеркалами. Вся атмосфера будто предлагает окунутся в неспешные беседы за бокалом вина, располагает провести здесь романтический вечер или семейный ужин, здесь любой посетитель точно почувствует себя частью высшего света. Матушка сидела за одним из столиков, возле высокого арочного окна с витражной рамой, за которым открывался вид на заснеженный Петербург. Она удивительным образом и вписывалась и одновременно не выписывалась в этот интерьер. Не смотря на годы, что легкой сединой проблескивали прядками в меди волос её уложенной прически, она оставалась красивой женщиной, непонятно по какой причине отдавшей своё предпочтение военной службе, о чем говорил её военный мундир, без которого Евгения уже не помнила когда видела мать в последний раз. Строгое лицо и плотно сжатые губы явно не располагали к задушевной беседе, к которой располагал окружающий интерьер. Отдав свою шинель и барашковую шапочку портье, Евгения разгладила невидимы складки на своём мундире и зашагала к столику, где ожидала матушка. — Ты не торопилась, — произнесла женщина вместо приветствия, когда юнкерка устроилась в кресле напротив. — И прошу меня извинить за это, — ответила Евгения тем же тоном, ни чуть не уступая по колкости тону матери. Они никогда не были близки. Воспитанием девушки занимались няни и гувернантки. Отец был занят своими фабриками, а мать поглощенная службой, в семье показывалась не часто. Даже, по долгу службы естественно, пропускала и семейные торжества. Для Евгении до сих пор оставалось загадкой как ее мать и отец вообще сошлись, да еще и её родили. С бабушками и дедушками юнкерка тоже не общалась, да и родители не любили их упоминать. Поступок матери в кругах её семьи расценили как нечто бунтарское и она была лишена наследства. Гордая, но не сломленная, она вновь добилась всего сама, так что Евгения испытывала глубокое уважение к этой женщине, но вот любовь. Чтобы найти любовь нужно было очень постараться, потому что каждый редкий случай, когда она оставалась наедине с матерью, Женя испытывала лютый дискомфорт, как будто ее разглядывали под лупой, выискивая изъяны в своём творении. Не успела Евгения расположиться за столиком, как тут же принесли заказ. Что-то из французской кухни. Девушка не могла сказать наверняка. — Я взяла смелость сделать за тебя заказ, раз ты не торопилась, — будничным тоном произнесла мать, беря руки столовые приборы. – Надеюсь, что тебе понравится. Промолчав, Евгения последовала примеру матери и нацедив кусочек мяса на вилку, старательно стала прожевывать его.  Было вполне себе вкусно, после харчей из столовой, где питались юнкера, однозначно вкусно. — Как у тебя дела? Как учёба? – спустя какое-то время поинтересовалась мать.  Евгения же, озадаченная такой сменой тона беседы да и вообще внезапным интересом матери к её жизни, отложила вилку в сторону и потянулась к бокалу с водой. — Кхм… нормально, — Евгения пожала плечами, ставя бокал на стол. – Инцидент оказался исчерпан, наказание закончилось. Так что, у меня было вдоволь времени, чтобы подтянуть все свои пробелы в учебном плане, и я с уверенностью могу сказать, что всё вернулось на круги своя. Ответ больше походил на рапорт перед начальством. Все эти пространные вопросы начинали сбивать девушку с толку, она до сих пор не понимала цель этой встречи. Явно не душевное единение матери и дочери. Матушка в ответ лишь кивнула, удовлетворенная словами Жени. В руках она задумчиво вертела вилку, а в глазах читалась какая-то мысль, в общем-то эти нервные поигрывания с вилкой доказывали это. — Не знаю, в курсе ты или нет, но князя Румянцева, не так давно отстранили от должности посла в Османской империи, — Евгения передернулась от услышанного так противного ее слуху имени. — Разумеется, этому поспособствовал не только случай на балу, но и другие предпосылки, что были до. Евгения настороженно вслушивалась в слова матери, пытаясь понять к чему та ведет. — Не спасла даже попытка князя породниться с Аксаковыми. К слову, помолвка с дочкой министра была расторгнута, конечно, всё было сделано без особого шума, но в свете уже вовсю говорят об этом, — мать как бы невзначай упоминала об этом, а Евгения, всё больше озадаченная словами, слушала затаив дыхание. – И не так давно, я узнала, что новым послом в Османской империи придется стать мне. Матушка наконец отложила вилку и сложила руки перед собой в замок, в упор посмотрев на Евгению. — То, что я тебе скажу, не должен знать больше никто, это касается моей службы и соответственно империи, положение дел весьма шаткое, если не получится урегулировать всё мирным путем, с этой целью я и отправлюсь в Константинополь, то скорее всего Императрица объявит туркам войну, — Евгения едва слышала голос матери, тон которого опустился чуть ли не до шепота. – А если будет война, то вас отправят на передовую в любом случае. Пока не поздно, ты еще можешь выбрать другой путь… — Нет, — Евгения твердым взглядом посмотрела на женщину. – После твоих слов тем более нет. Матушка как-то невесело улыбнулась, отводя взгляд за окно, на зимний Петербург. — Ты сейчас напоминаешь мне меня в молодости, но у меня были на то свои причины, у тебя же есть иной путь. Я хочу, чтобы ты ещё раз всё взвесила, а не рубила сгоряча. Став офицером, назад пути не будет. Время пока ещё есть. Евгения покачала головой, но матушка на неё не смотрела. — Румянцев теперь зол вдвойне. Его не только унизила юнкерка перед всем высшим светом и начальством, но еще заняла его должность мать этой самой юнкерки, — в глазах матушки заплясали веселые огоньки, но потом на лицо вновь вернулась маска строгости. – И теперь тебе нужно быть осмотрительнее вдвойне, кто знает что он ещё удумает, чтобы вернуть себе своё самолюбие, которое пошатнули две женщины, так ненавистные его природе. — Я могу задать вопрос? – Женя сама не узнала свой голос, который прозвучал как-то сипло от эмоций, которые начали накатывать на неё. Матушка покровительственно склонила голову в ответ. — Тогда, на слушание, министр – князь Аксаков, вступился за меня, не могу понять с какой целью. Я вовлекла в скандал его дочь и её жениха, а соответственно его самого. Какие у него могут быть мотивы, какая выгода в том, чтобы меня выгораживать? — Возможно, потому что всё происходящее на руку самому Аксакову. Румянцевы по положению с семьей Аксаковых на одном уровне. Помолвка дочери Аксакова… не могу вспомнить ее имя… — Анна, — подсказала Евгения матери, а внутри разлился будто бы какой-то свет от этих четырех букв. — Анна, да. Помолвка Анны и Румянцева состоялась после возвращения той из Швейцарии, по-моему на тот момент он уже был послом, но не так сильно мелькал в высшем свете. Естественно никто не думал, что Румянцев, когда наберет влияния в высших кругах, станет столь неприятной личностью, раньше в свете этого не замечали. Если бы не его положение, я думаю его давно бы отстранили от дворца и кабинета министров. В общем-то, столь удобного случая избавиться без шумихи от неприятного союза у Аксакова не было, так что грех было не воспользоваться. Во всяком случае, будь я на его месте, так бы и сделала. Женщина замолчала. Евгения тоже молчала, размышляя над словами матери. — А может просто, беря во внимание волнения на турецких границах, было бы глупо разбрасываться ценными военными кадрами. Тем более ты моя дочь, а Аксаков когда-то был в меня влюблен. Вот и заступился за тебя. Евгения скинув брови посмотрела на мать. Та смотрела за окном, а на лице играла какая-то застенчивая улыбка, что отнимала у прожитых лет матери минимум двадцать. — В любом случае, смысла гадать нет, что было, то было. Важно то, что сейчас.

***

— Я не понимаю, — покачала головой Женя, пытаясь собрать кусочки мозаики воедино. Анне нужно в Константинополь, помолвка с Румянцевым только на руку, зачем тогда подвергать себя скандалу и разрывать её, а затем выходить за Николая, который к туркам не имеет никакого отношения. — И не нужно. Просто… поверьте. Когда-то я заперла своё сердце. Так было проще. Так было нужно. А потом появились вы. С этой своей дерзкой улыбкой и безрассудной самоуверенностью. И всё треснуло. Я пыталась — Господи, как пыталась — задушить в себе всё, что тянет меня к вам. Но каждый раз, когда вы рядом… я снова тону в этом водовороте. Она обняла себя за плечи, будто защищаясь не от холода — от собственной уязвимости. — Но я не отступлю. Моя цель — выше того, что я чувствую к вам. — Значит, я — просто помеха? — горько усмехнулась Евгения. — Что-то, что надо преодолеть на пути к высокой миссии? — Нет, — прошептала Анна. — Вы - это то, к чему я бы хотела вернуться потом. И в её взгляде уже не было льда. Только тепло, глубокое и опасное, в котором хотелось утонуть. Евгения отвела взгляд. — Вы не можете хотеть меня и идти под венец с другим, прикрываясь каким-то мнимыми благородными мотивами, — сказала она тихо. Без упрёка. Молчание. Острое, как шрам. Анна опустила голову. — Я сделаю, что должно. Но я не отрекаюсь от того, что чувствую к вам. Это всё, что могу сказать сейчас. Евгения повернулась к ней. В её глазах мелькнула боль. — Как я могу вам верить, если вы делаете одно, говорите другое, а думаете — третье? Похоже, вам в удовольствие держать власть надо мной. И не только надо мной… Анна чуть вскинула голову. Но голос её остался спокойным: — Вы сами начали эту игру, юнкер Савицкая. И, да, мы обе заигрались. Это наша обоюдная вина. Только я готова нести последствия за свои поступки. А вы? Женя сделала шаг от окна. Потом ещё. Застыла посреди комнаты. Уйти? Нарушить этот странный священный мир, возникший между ними? Нет. — Я не готова ставить точку, — наконец сказала юнкерка. — Но и идти дальше — вслепую, на ощупь — тоже не могу. Мы сказали друг другу слишком много. Не хотелось бы разрушить остатки того, что ещё может быть спасено. Анна встала. Медленно, с тем выверенным изяществом, которое было ей свойственно. Они вновь оказались рядом. Почти. Но между ними всё ещё был холодок сквозивший в воздухе — слишком ощутимый, чтобы сделать шаг. Анна смотрела на Женю. Долго. Без слов. И протянула ей запястье — словно клятву, не просящую прощения. Евгения едва коснулась этой руки губами — почти формально. Но не прощаясь. А признавая и принимая. Пока — так. Княжна повернулась к двери. Ключ, скрипнув, щёлкнул в замке. Анна сделала шаг в сторону, освобождая проход. Евгения дошла до порога. Помедлила. — С Рождеством вас, Анна Александровна, — Женя не обернулась, потому что если бы она увидела в этот момент лицо княжны, ей бы точно пришлось остаться. И вышла, четкой поступью направляясь прочь. Дверь закрылась. Анна осталась одна. В кабинете пахло виски, свечным воском и чем-то невыразимым — горячим, неостывшим, настоящим. Она пообещала себе запомнить эту гремучую смесь. Навсегда.