Рождество в Вакульево

До наступления Нового года Евгения с Анной так и не свиделась. Княжна была занята чередой светских визитов, которые наносила в качестве невесты Николая соседям — в его же сопровождении. Ожидалось, что вся семья Аксаковых прибудет на новогодний ужин в дом Вакульских, и Евгения изо всех сил старалась не думать об этом слишком часто. Но мысль о скорой встрече с Анной возвращалась вновь и вновь — пугающая, влекущая, сбивающая с толку. Она до сих пор не решила, что делать с чувствами, которые, казалось, только усилились после того признания, которого она не просила и которого не могла забыть. Хмурая, рассеянная, Женя подолгу бродила по дому, то берясь за книги, то бросая их, не дочитав и до середины страницы. Даже Сандра, обычно не упускавшая случая оставить ехидный комментарий, на сей раз предпочла отступить. Лишь прогулки верхом приносили краткое облегчение — сквозной холод, глухой стук копыт по утоптанному снегу и ритмичное движение лошади вычищали из головы хотя бы часть тревожных мыслей. Иногда Евгения выезжала одна, наслаждаясь уединением и белизной полей. Но дважды к ней присоединилась Софья. Подруга чувствовала напряжение, но не настаивала на разговорах. Это молчаливое понимание было для Евгении особенно ценно. — В январе будет встреча с Орденом, — заметила как-то Софья, ведя Бурана лёгким движением поводьев. — Для тебя первая в новом статусе. Но только много не жди - мы не какая-нибудь там политическая группировка, так, кружок по интересам. — Зачем тогда весь этот фарс с ритуалом посвящения? — хмыкнула Евгения, не глядя на подругу. — Ну как зачем. Традиция, — пожала плечами Софья. — Да и впечатляет, согласись. Они на время замолчали, углубившись в ритм зимней дороги. Снег ложился мягким покрывалом на еловые ветки, воздух звенел от холода и тишины. — Знаешь, — проговорила Евгения после паузы, — иногда я думаю, что вся наша жизнь - это череда обрядов, которые никто не решается нарушить. Софья усмехнулась, не отвечая, но взгляд её стал чуть внимательнее. — Мне жаль, что всё так вышло, — вины в голосе подруги было не занимать. Евгения озадаченно глянула на неё. — Я про помолвку Анны и Николая. — Давай не будем об этом, — безапелляционно прервала Софью Женя. — Между мной и Анной ничего не было и не могло быть. Хоть на такие вольности и закрывают глаза, но всё же в высших кругах их не приветствуют. Николай - хорошая партия для неё, тем более он про женитьбу твердил с самого своего приезда на праздники. Евгения так буднично рассуждала о столь животрепещущей теме для её сердца, что даже подивилась сама себе. — Да, но… княжна Аксакова… кто бы мог подумать. Евгения лишь пожала плечами. Пришпорив лошадь, поскакала вперёд, оставляя Софью позади. Непрошеные мысли вновь стали заполнять голову, словно холодный воздух, пробравшийся под ворот. Возвращаясь к дому, Евгения ощутила, как что-то внутри медленно, с трудом, но всё же сдвинулось. Она не стала ближе к решению, не почувствовала ясности, но приняла главное: встреча неизбежна. Оставалось только дождаться вечера. Праздничные часы уже тикали, унося с собой старый год и приближая момент, от которого Евгения не могла уклониться. Вечером, едва сумерки начали сгущаться над елями, юнкерка вернулась с прогулки. В доме уже чувствовалось приближение праздника — горели свечи, в камине потрескивали поленья, по коридорам сновали слуги, разнося ароматы запечённого мяса и сладкой выпечки. Всё было готово к приходу гостей. Она поднялась к себе, чтобы переодеться. В зеркало смотрела упрямо, почти вызывающе: щёки пылали от мороза, волосы растрепались, взгляд был настороженным — словно перед боем. Надев парадную форму, уже казавшуюся привычной из-за череды праздничных визитов, Евгения задержалась на мгновение у дверей. Сердце билось чуть быстрее, чем следовало бы. Она сделала глубокий вдох, словно собираясь шагнуть не в гостиную, а на парад, и вышла. Когда она спустилась вниз, в холле уже стояли Аксаковы. Генерал в парадном мундире с орденами на груди и лихо завитыми усами, как у молодого гусара; дама в тёмном вечернем платье с меховыми опушками — очевидно, мать Анны, очень была похожа внешне на дочь, только куда старше; также пришла сестра Анны, с несчастным видом смотрела куда-то в сторону — видимо, всё ещё страдала от нераздельной любви к жениху своей сестры; вся семья выглядела как с парадного портрета, даже их появление в гостиной напоминало хорошо срежиссированную пьесу. Среди них была и Анна. Она обернулась первой. Как всегда безупречная, сдержанная, и всё внутри сразу сжалось. На миг их взгляды встретились — коротко, будто случайно, но достаточно, чтобы у Евгении подогнулись колени. Ни один мускул не дрогнул на лице княжны, но в её глазах мелькнуло что-то неуловимое — не то укор, не то просьба. — Вечер обещает быть увлекательным, — откуда ни возьмись рядом очутилась Сандра. Женя в ответ лишь кивнула и последовала за гостями, которые уже прошли в другую комнату. В столовой было тепло и ярко: хрусталь сверкал в свете свечей, фарфор сиял безупречной белизной. На скатерти лежали пышные гирлянды из еловых веток, украшенные золотыми лентами и сушёными апельсинами. В центре стола — запечённый гусь, дымящийся и источающий пряный аромат. Всё выглядело красиво, чинно, безупречно. Евгении досталось место напротив Анны — случайно или по злой иронии судьбы, она не знала. Старалась не смотреть на неё, но каждый раз, поднимая глаза, натыкалась на знакомый изгиб скул, блеск украшений, спокойную, отстранённую позу. Анна почти не говорила, но когда её всё же вовлекали в беседу, отвечала с вежливой улыбкой, ровным, чуть пониженным голосом, в котором Евгения улавливала осторожность. Будто каждое слово проходило внутреннюю цензуру. Николай, сидевший рядом с княжной, был оживлён, вёл разговор с генералом, шутил, рассказывал истории с дипломатических раутов и, казалось, наслаждался своей ролью хозяина положения. При этом, как бы невзначай, несколько раз коснулся локтя Анны, что-то шепнул ей на ухо, заставив ту еле заметно вздрогнуть. По одну сторону от Евгении сидела Софья, по другую — Сандра. Чуть дальше расположились Серафима Львовна и, во главе стола, — Пётр Андреевич. Среди присутствующих были ещё пара соседей-дворян и какие-то сослуживцы Николая по Министерству. — Сударыни, — обратилась к Софье с Евгенией мать Анны, улыбнувшись с какой-то натянутой теплотой. — Как вам обучение в училище? Порядки такие же суровые, как и в мужском корпусе? Всегда было любопытно узнать, но случая не представлялось. Обычно люди нашего круга предпочитают для дочерей более… традиционное образование. — Порядки ничуть не мягче, — ответила Евгения, стараясь говорить ровно. — Но суровость - понятие относительное. Мы учимся не для того, чтобы было легко, а готовимся нести службу наравне с мужчинами. — Вот это я понимаю - слова настоящего офицера, — вставил генерал Аксаков, одобрительно кивнув. — Не то что нынешняя молодёжь. Либералы, поэты, богема какая-то. Всё бы им о душе, а не о долге. За столом раздались сдержанные смешки. Евгения чинно кивнула, расправив плечи. Анна всё это время скучающе смотрела в бокал, будто происходящее её не касалось. Ближе к десерту атмосфера стала чуть легче — слуги подали штрудель с маком, горячее вино, рассыпчатое печенье. Кто-то из младших гостей предложил сыграть в фанты, кто-то вспоминал курьёзные случаи с охоты. Но для Евгении всё происходящее оставалось будто за стеклом. Она слышала разговоры, смех, звон посуды, но не ощущала ни веселья, ни вкуса еды. Только ощущала кожей взгляд, которого боялась и жаждала поймать. Однажды ей всё же пришлось поднять глаза — и снова встретиться взглядом с Анной. На этот раз — дольше. Молчание, в котором вдруг оказалось слишком много смысла. И слишком много чего-то… большего. После ужина, когда из столовой раздались последние звуки посуды и в залах снова воцарилась камерная музыка, Николай с загадочным видом извинился и удалился, бросив через плечо: — Прошу всех одеться потеплее. У меня есть маленький сюрприз — нечто, что, смею надеяться, запомнится вам надолго. Слуги засуетились, торопливо переодеваясь и вынося в холл тёплые накидки, пледы, меховые муфты. Гостей пригласили выйти в сад — во внутренний двор, залитый холодным лунным светом, где воздух звенел от мороза и пах дымом, хвойной смолой и снегом. Евгения поднялась в свою комнату, сославшись на то, что сходит за своим меховым плащом сама. Ей хотелось тишины. Хотелось стянуть с себя мундир, освободиться от этого панциря, забраться под одеяло и забыться беспробудным сном. В дверь робко постучали. Женя подумала, что, возможно, это Софья решила справиться о том, как она: — Дай мне минуту, я скоро спущусь, — крикнула Женя, чтобы подруга услышала её за дверью, но так и осталась стоять спиной, пытаясь привести рой мыслей в порядок. Дверь позади еле слышно скрипнула. Кто-то вошёл и так же неслышно прикрыл её за собой. Евгения прикрыла глаза — ей совсем не хотелось сейчас с кем-либо объясняться, даже с Софьей. — Соня, я правда… — Женя с тяжёлым вздохом развернулась к вошедшей, но к её удивлению это была совсем не Софья. Облокотившись спиной о дверь, с какой-то несвойственной ей смущённой улыбкой перед Женей стояла Анна. Юнкерка так и застыла, забыв о том, что собиралась сказать, а Анна стояла, продолжая улыбаться. Сдерживать свои порывы больше не было сил. В два шага Женя пересекла комнату, вплотную подходя к княжне. Она могла чувствовать, как дыхание Анны сбилось от её резких движений. Не глядя, Женя нащупала в замочной скважине ключ и заперла дверь. Теперь Анна была в её власти, как тогда в кабинете Евгения была во власти княжны. Она смотрела на Анну, стараясь прочитать по выражению её лица хоть какой-то протест, хоть какое-то сомнение или возмущение по поводу того, что сейчас творит. Но по расширенным зрачкам Анны, её сбившемуся дыханию и гулкому стуку сердца — всё было понятно без слов. Евгения осторожно наклонилась поцеловать мочку уха княжны. Завитки её волос щекотнули щёку юнкерки, отчего та улыбнулась, а Анна в ответ вся задрожала, резко выдохнув. Рукой она сжала предплечье Жени, чувствуя мускулатуру под твёрдой тканью мундира — всё же учёба в училище — это не напускное, а настоящая армейская муштра. Евгения осторожно перехватила её руку, отстранилась и поднесла ладонь княжны к своим губам, целуя тыльную сторону. Анна закусила губу, стараясь не издать ни звука, будто бы их кто-то мог подслушать, хотя каждое прикосновение Жени электрическим импульсом разбегалось по телу. Евгения снова наклонилась для очередного поцелуя, но теперь её губы аккуратно прошлись по обнажённой шее княжны, спускаясь ниже, к ключице. Анна запустила руку в волосы Евгении, прижимаясь ближе, мягко, но настойчиво давая понять, чтобы девушка продолжала. Как вдруг в дверь раздался громкий стук, отчего обе вздрогнули и резко выдохнули. — Женя, ты там? — это была Софья. — Кхм… да, голова разболелась. Сейчас отдохну немного и через пару минут спущусь, — стараясь говорить обыденно и выровнять дыхание, ответила Женя подруге сквозь дверь. — А ты не видела Анну? Николай про неё спрашивал. Княжна тем временем спрятала лицо, прижавшись к шее юнкерки, видимо, боялась, что Софья может уловить её дыхание через дверь. Напрасно. Но Женя была не против такой близости. — Эм… нет. Но ты же знаешь её… — Евгения как-то неопределённо повела плечами, не зная, что ещё добавить. — Хм… Ладно… Судя по удаляющимся шагам, Софья ушла. Евгения выдохнула. Разомкнула объятия, в которых покоилась Анна, и отошла к кровати, устало сев на неё. Кто знает, как далеко бы они зашли, не появись Софья. Анна медленно подошла к Евгении, подняла её голову за подбородок и внимательно посмотрела той в глаза. — Ты жалеешь? — Всё должно быть не так, — горько усмехнулась Женя. Анна грустно улыбнулась. Она разделяла чувства юнкерки. Затем обхватила обеими ладонями лицо Жени и наклонилась к ней, запечатлев на губах такой долгожданный для обеих девушек поцелуй. — Я хочу, чтобы вы знали, юнкер Савицкая - я люблю вас, и что бы ни происходило, и как бы вам ни казалось обратное, ничего не изменит моих чувств к вам, — прошептала княжна в губы, затем одарила Женю ещё одним поцелуем, более глубоким и томным, на секунду замерев, наслаждаясь столь интимной близостью. А потом ушла так же неслышно, как и явилась в Женину комнату; лишь щелчок замка давал надежду на то, что это было всё взаправду, а не сном. Под ногами хрустел лёд, деревья были украшены фонариками, огни отражались в заиндевевших окнах. Где-то в глубине сада что-то сооружали — виднелись силуэты слуг, суетящихся возле металлической конструкции. То ли фейерверк, то ли оптический обман, то ли мистификация — Николай славился своим вкусом к эффектным жестам. Гости бродили парами: кто-то смеялся, кто-то прикуривал сигару у фонаря, кто-то уговаривал генерала надеть шапку «пока ещё не поздно». Софья и Сандра увлеклись разговором с одним из младших офицеров, обсуждая форму и подковы для дамских лошадей. Евгения осталась на дорожке одна, пытаясь взглядом найти княжну. Анна стояла в полуметре, закутавшись в плед. Её лицо подсвечивалось изнутри ледяным светом, как и всё вокруг. — Холодно, — тихо сказала она, будто извиняясь за что-то, подходя ближе к Евгении. Женя не заставила себя долго ждать: стянув свою парадную накидку — тёплую, меховую, подбитую золотом и уже успевшую пропитаться теплом тела юнкерки, — она накинула её на плечи княжны поверх пледа, укутывая ту, словно маленького ребёнка. И было всё равно, кто и что сейчас подумает и как быстро сама юнкерка может замёрзнуть. — Спасибо, — Анна в несвойственной ей манере потупила взгляд, уютнее устраиваясь внутри этого тёплого кокона и вдыхая запах Жени, который становился с каждым разом для неё таким родным. Тишина вновь опустилась между ними, такая, что слышен был треск льдинок в ветвях. Сад будто замер. Анна хотела что-то сказать, но в этот момент небо озарилось ярким светом — первая вспышка салюта прорезала тьму. Кто-то ахнул, зааплодировал. Из глубины аллей донеслись крики: — Началось! Скорей, скорей! Анна на миг прикрыла глаза, как от боли, потом — привычная маска, взгляд в сторону. — Нам пора. Евгения кивнула. Но не двинулась с места. Анна пошла первой. Не оборачиваясь. Евгения осталась стоять в серебристом сиянии морозного вечера. Когда гости вновь собрались на террасе, сад был уже преобразован. По периметру аллей тлели фонари с цветными стёклами, сугробы отбрасывали фантастические тени. На краю лужайки возвышалась деревянная конструкция, обтянутая чёрной тканью — что-то вроде импровизированного театра под открытым небом. Позади, чуть поодаль, виднелись металлические трубы, ящики, загадочные провода, подключённые к угольному аккумулятору — техническое чудо из столичной лаборатории. — Что же это будет? — шептались дамы. — Николай Петрович говорил, что это сюрприз, — отвечали мужчины, уже предвкушая что-то «в духе Прогресса». И вот, когда все заняли места, Вакульский вышел вперёд — пальто нараспашку, лицо озарено каким-то загадочным светом. — Дорогие друзья, — начал он, голос его легко прорывался сквозь морозный воздух. — В эпоху, когда паровозы пересекают континенты, а телеграф передаёт слово быстрее ветра, мы не можем довольствоваться одними танцами и гусём. Позвольте представить вам «Память света» - опыт, посвящённый уходящему году и той тайне, которую носит в себе ночь. Он щёлкнул пальцами. Загорелись лампы. Но не обычные, а разноцветные, соединённые в форму звезды, и с каждой вспышкой в воздух поднимался лёгкий дым. Слуга, спрятавшийся за сугробом, активировал механизм: над чёрным полотнищем появилось изображение — усовершенствованный волшебный фонарь, как в модных парижских театрах, проекция на дым. Показалась панорама Петербурга: мосты, корабли, колоннада Исаакия. Потом — карты, звёзды, изображения античных статуй, портреты мыслителей. Всё это сопровождалось музыкальной шкатулкой, спрятанной в глубине сцены, играющей Ave Maria. — Прогресс не противоречит поэзии, — говорил Николай, стоя чуть в стороне от действия. — Он её продолжение. Мы всё ближе к свету, друзья. Но стоит ли бояться тьмы? И тут — фейерверк. Сначала тихий, серебристый, потом золотые спирали, снопы искр, похожие на метеоры. Морозное небо вспыхивало, как купол собора, освещённый изнутри. Некоторые гости аплодировали. Некоторые просто молчали, поражённые не столько зрелищем, сколько настроением. Это было не весёлое развлечение — скорее, откровение. Финал года. Миг, в котором прошлое и будущее касаются друг друга. Анна смотрела на Николая, не сводя глаз. Впервые за весь вечер — с восхищением, с уважением, почти с благодарностью. А Евгения — на неё. И всё это пылало, звенело и исчезало в воздухе, оставляя после себя не только запах серы, но и то странное чувство, когда не знаешь, чего хочется больше — чтобы всё это продолжалось или чтобы оно, наконец, ушло, оставив за собой только тишину.

***

Оставалась лишь неделя до отъезда из имения. Рождество, Новый год — всё осталось позади. Ожидание чуда и чего-то сакрального медленно сходило на нет. Радовали лишь встречи с Анной. Девушки украдкой пересекались то в имении Вакульских, то в имении Аксаковых, стараясь, по возможности, остаться наедине и как можно больше узнать друг о друге, пока ещё было время. В эти мгновения Евгения обычно садилась на диван, а Анна устраивалась головой на её коленях, вальяжно ложась, и предавалась весёлым воспоминаниям из детства. Затем переходила к Институту, к их дружбе с Сандрой, но про отъезд в Швейцарию и своё возвращение почему-то всегда умалчивала. Женя не давила. Рассказывала в ответ о своём детстве, родителях, военной рутине. — Я, наверное, тебя утомляю, — смущённо произносила Женя, когда понимала, что слишком увлекалась рассказом и княжне, возможно, не очень было интересно слушать про озорства, что они чинили с остальными юнкерами, ещё будучи первокурсниками. — Отчего же, — смеялась в ответ Анна, а затем серьёзно добавляла, нежно проводя пальцами по щеке юнкерки. — Мне нравится тебя слушать, нравится твой голос. Нравится узнавать тебя. От этих слов внутри Евгении разливалась неимоверная нежность; она наклонялась, чтобы запечатлеть в ответ на губах княжны поцелуй, и при этом чувствовала себя самым счастливым человеком на земле. Хоть им и было отведено не так много времени, обе старались об этом не думать. За день до отъезда Евгения попросила Егора запрячь ей дорожные сани, на которых она отправилась к имению Аксаковых. Анна не знала о визите — Женя хотела сделать сюрприз, про себя молясь, чтобы всё прошло гладко. Она легко взбежала по ступеням особняка, ответив на вопросительный взгляд слуг, что, мол, к княгине Аксаковой. Через пару мгновений спустилась Анна — в глазах читалось волнение. — Что-то случилось? — она встревоженно смотрела на Евгению, пытаясь по внешнему виду девушки понять, есть ли повод для беспокойства. Та же в ответ сияла, как начищенная монета. — Отнюдь, — покачала головой Евгения и склонилась в лёгком поклоне. — Ваше сиятельство, разрешите вас похитить на этот день? Анна с наигранным недовольством покачала головой и с плохо скрываемой улыбкой закатила глаза — мол, вы меня до сердечного приступа доведёте, юнкер Савицкая. Когда же княжна была готова и они вышли на мороз, её взгляду предстала упряжка, запряжённая в лёгкие дорожные сани на двоих. Основательные на вид, но собранные и стремительные, с вытянутой рамой и широкими, уверенными полозьями, они сразу выдавали своё назначение. Металлический каркас с коваными дугами поблёскивал на холоде, а глубокое сиденье с высокой спинкой напоминало кресло — рассчитанное на двоих и на дорогу, где важны не только удобство, но и живой, бодрый ход. Это были не лихие беговые сани и не тяжёлые купеческие розвальни, а дорожные — созданные для быстрого, ровного бега по зимним вёрстам, когда скорость ощущается телом, но не грозит потерей контроля. Анна на мгновение задержала взгляд на санях, и в этом коротком молчании читались одновременно удивление и невольное, почти детское предвкушение. — Я, надеюсь, вы умеете ими управлять, юнкер Савицкая? — с сомнением произнесла княжна, но всё же подала руку, когда Евгения приглашающим жестом указала на сани и помогла ей подняться. Женя в ответ лишь загадочно усмехнулась, затем со всей своей юнкерской удалью заскочила в сани и устроилась рядом с княжной, щёлкнула поводьями — и лошадь рванулась с места. Сани мгновенно пошли в ход — полозья с сухим скрипом врезались в укатанный снег, выбрасывая в стороны белую пыль. Анну невольно откинуло назад, дыхание сбилось, а губы разомкнулись в резком вдохе — от неожиданности и от стремительности, с которой мир вокруг сорвался с места. Скорость нарастала почти сразу. Дорога побежала под полозьями, морозный воздух резал лицо, а лес впереди стремительно приближался, распахиваясь тёмными проёмами между стволами. Сани шли ровно, уверенно, будто сами знали путь: ни рывков, ни шатаний — только быстрый, упругий бег, в котором чувствовалась сила и точный расчёт. Анна сжала пальцы, сначала машинально, потом с улыбкой, которую уже не смогла скрыть. Сердце билось чаще — не от страха, а от того самого азарта, что приходит, когда скорость перестаёт пугать и начинает манить. Евгения же сидела спокойно, слегка подавшись вперёд, удерживая поводья уверенной рукой. В её движениях не было ни суеты, ни показной удали — только сосредоточенность и тихое удовольствие от того, как послушно летят сани, унося их всё дальше, сквозь зимний лес, навстречу замёрзшему озеру, тому самому, которое они с Софьей за это время изучили вдоль и поперёк. — Признаю, юнкер Савицкая, вы не перестаёте меня удивлять, — выдохнула княжна, когда Евгения перевела лошадку на рысь, а потом на шаг. Взгляду девушек предстал размеренный зимний пейзаж. — Я надеюсь, так оно и будет, иначе я вам быстро надоем, — усмехнулась Евгения, разглядывая замёрзший водоём. Тяжёлые думы ложились на сердце: о завтрашнем отъезде Анны, о возвращении в Петербург и к учебной рутине, а затем — к словам, что сказала матушка о том, если Петербург и Константинополь не придут к соглашению. — Тут недалеко есть овраг, — каким-то загадочным тоном начала Анна. — И когда-то в детстве я обнаружила там нашего любимого графа Вакульского… в компании одного из лакеев, что в ту пору служили в имении моей семьи. Евгения, вскинув брови, уставилась на княжну, совсем забыв о поводьях в своих руках. Лошадь повело в сторону, и они чуть не въехали в сугроб. — Господи, о таких вещах надо предупреждать заранее, — недовольно буркнула Евгения, пытаясь выровнять ход саней. Княжна в ответ рассмеялась. — Это чтобы вы не думали, юнкер Савицкая, что когда я уеду, то забуду обо всём, что произошло здесь, между нами, — эти слова Анна произнесла со всей своей нежностью, которой последние дни одаривала Евгению, затем взяла девушку под руку и положила голову той на плечо, поуютнее устраиваясь под боком юнкерки.

***

Когда поезд уже набрал приличную скорость, а станция Вакульево осталась далеко позади, Сандра направилась к купе княжны Аксаковой. Анна сидела у окна с идеально прямой спиной, погружённая в чтение книги — Сандра не смогла разглядеть обложку. Княжна даже не подняла взгляд, когда створки купе распахнулись. Вероятно, подумала, что это проводник. Но молчание затянулось, и наконец Анна перевела глаза на вошедшую. — Сандра, — ровно произнесла она, нисколько не удивившись. Закрыла книгу, положила её на колени и манерно сложила руки поверх обложки. — Чем обязана? Александра, не дожидаясь приглашения, вошла и села напротив. Сегодня в ней не было прежней лёгкости — той самой, с которой она провела праздники бок о бок с Анной. На месте кокетки сидела молодая женщина с цепким, зрелым взглядом. В этом взгляде скрывались то ли сдержанная мудрость, то ли тайны, которыми она делиться не собиралась. Впрочем, Анна сама давно стала такой. Они обе изменились — жизнь перекроила их, и пусть между ними уже не было той дружбы и откровенности, что в Институте, многое оставалось понятным без слов. — Что произошло между тобой и Евгенией? — серьёзно спросила Сандра, глядя прямо в глаза. Анна чуть приподняла бровь — то ли от удивления, то ли от иронии. Такой прямоты от Вакульской она не ожидала. Внутри будто что-то дрогнуло. Она старательно гнала от себя мысли о Жене не потому, что старалась забыть, нет — она бережно хранила каждую крупицу времени, проведённого с юнкеркой, в своей памяти. Но лишь одно упоминание — даже произнесённое чужим голосом — поднимало волну боли и сомнений, едва ли сдерживаемую, и грозило порушить всё, к чему Анна так долго шла. — Уже Евгения… — с лёгкой язвительностью произнесла княжна, намекая на перемену в обращении. Сандра не отреагировала, лишь молча ждала ответа. — Если уж сама Евгения, — Анна намеренно выделила имя холодной интонацией, — не сочла нужным поделиться с тобой, то с чего бы мне говорить о том, что касается лишь нас двоих? Сандра вздохнула. Казалось бы, при чём здесь она? Но за эти дни она привязалась к Жене. Возможно, увидела в ней себя — ту, юную, до боли честную. И не хотела, чтобы Евгения стала такой, какой в итоге стала она сама. — Если тебе доставляет удовольствие играть с чувствами, могла бы выбрать мишень себе под стать. Женя - хорошая. Она не заслуживает такого. Ты ведь знаешь, каково это - быть отвергнутой. Каково это, когда рушатся все надежды. Не поступай с ней так, как Лейла поступила с тобой. — Не смей! — вспышка. Вся холодность слетела с Анны в миг. В её глазах запылал огонь, тело напряглось, будто струна перед срывом. — Не смей упоминать это имя и сравнивать меня с ней. Сандра закрыла глаза, покачала головой. — И что за финт ты провернула с помолвкой? Николай молчит, будто воды в рот набрал. Это на него не похоже. Зачем ты его втягиваешь в свои интриги? Огонь внутри Анны разгорался. — Наши с Николаем дела тебя не касаются. Как и мои отношения с Евгенией. — Он - мой брат! — воскликнула Сандра, и в голосе её прозвучала искренняя боль. Она хотела защитить Николая от этой женщины — холодной, расчётливой, способной пожертвовать кем угодно ради своей цели. — Он - мой жених, — процедила Анна сквозь зубы, стараясь удержать контроль. — И взрослый человек. Он сам принимает решения. Сандра горько усмехнулась: — Да, конечно… Как и все вокруг тебя. — Если на этом всё, — голос Анны вновь стал холоден, будто покрыт тонкой коркой льда, — прошу покинуть моё купе. Сандра долго смотрела ей в глаза, словно надеясь найти там что-то живое. Напрасно. Та, кто вернулась из Швейцарии, была не той Анной, что когда-то смеялась в библиотеке Института. Но, не сказав больше ни слова, Сандра встала и вышла. Анна осталась одна. Она медленно положила книгу на сиденье. Чтение теперь было невозможно. Взгляд её скользнул за окно, на заснеженные поля.