Aere

Свеча на столе догорела до самого основания, и восковая лужица озерцом растеклась по грубым доскам столешницы. Тэхен не помнил, когда зажигал её и сколько свечей сменилось до этой. Он сидел на низком деревянном стуле возле кровати, где лежал Чонгук, и держал его ладонь обеими руками, вложив тяжёлую мозолистую руку альфы между своих тонких пальцев. Ладонь Чонгука была горячей, сухой и такой огромной, что пальцы Тэхена едва охватывали её целиком, и от этого прикосновения расходилось мучительно-сладкое тепло, спускавшееся в живот, где скручивалось и пульсировало напоминанием о течке, которую он изо всех сил пытался забыть. Альфа спал. Его грудь медленно поднималась и опускалась под чистыми льняными бинтами, которыми Хельга туго перевязала рану на боку, и дыхание было ровным, без хрипов и надрывов, как у человека, который просто очень устал. Лицо во сне разгладилось, утратило ту пугающую жёсткость, что заостряла черты в бою. Тёмные ресницы отбрасывали тени на скулы. Губы были мягко приоткрыты. Порез над бровью, оставшийся от боя, уже затянулся розовой корочкой, и Тэхен осторожно провёл кончиком пальца по его краю, едва касаясь. Живот скрутило очередным тягучим спазмом, и омега закусил нижнюю губу, вжимаясь в стул. Течка не отпускала, несмотря на травяной отвар, который Хельга варила ему каждые несколько часов, горький, как полынная настойка, от которого немел язык и слегка кружилась голова. Запах собственного тела раздражал Тэхена до слёз, приторная медовая сладость пропитала, казалось, каждый клочок ткани в маленькой хижине, каждое одеяло, подушку, въелась в волосы и кожу, и сколько бы омега ни обтирался холодной водой из глиняного кувшина. Ткань между ног снова стала влажной, и Тэхен сжал бёдра плотнее, борясь с унижением и жаром, который поднимался волнами от копчика к затылку, заставляя кожу покрываться испариной. Ему было стыдно, ужасно стыдно за себя и за свой организм, который так не кстати требовал альфьей близости. Но всё это было неважно. Ничтожно и незначительно по сравнению с тем, что Чонгук лежал перед ним с распоротым боком. Он подносил руку альфы к губам и целовал костяшки пальцев, шершавые, в мелких шрамах и ссадинах, и шептал в них молитвы, лишь бы эти глаза открылись. Ставни были закрыты, и серый утренний свет едва просачивался сквозь щели, рисуя на полу разводы. Дверь скрипнула, впуская вместе с потоком прохладного воздуха. Бьёрн протиснулся в проём, пригибая голову, потому что притолока была слишком низкой для его роста, и остановился на пороге, оглядываясь. — Как он? — спросил негромко, кивая в сторону кровати. Тэхен поднял глаза, покрасневшие от бессонницы, и облизнул пересохшие губы. — Спит… всё время спит. Он даже не пошевелился с тех пор, как Хельга зашила рану. Это нормально? Он точно в порядке? Бьёрн подошёл ближе, заглянул в лицо Чонгука и хмыкнул, скрещивая руки на широкой груди. — Цвет хороший, дышит ровно, значит горячки нет. Знаешь, когда лет шесть назад ему рассекли плечо в набеге, он провалялся без сознания двое суток, а потом встал и потребовал жрать, как будто его лишь по лбу хлопнули, а не мечом рубанули. — Он усмехнулся и хлопнул себя по колену. — Чонгук здоров как бык, малец. Его и десять таких ран не свалят. Ты на него посмотри, даже во сне выглядит так, будто в любой момент может вскочить и кого-нибудь прирезать. — Ты серьёзно? — Тэхен невольно улыбнулся сквозь тревогу. — Абсолютно. Я знаю этого упрямого осла с трёх лет. Он из тех, кого боги забирают последними, потому что даже на том свете с ним никто не захочет связываться. Тэхен опустил взгляд на сплетённые пальцы, утопающие в широкой ладони альфы. Бьёрн постоял ещё немного, потирая затылок, потом его лицо стало серьёзнее. — Я отправил посланца на юг. К семье твоей. Рассказать, что ярл мёртв и что поездка к эрлу Эдвальду задержится на неопределённый срок. Пока здесь всё не утрясётся, не до путешествий. Но они будут знать, что ты жив и в безопасности. Тэхен резко вскинул голову. — Ты… отправил? Правда? — А что мне оставалось? Ты здесь привязан к кровати этого лба, Ингрид крутится как белка в колесе, пытаясь удержать поселение от хаоса, а кто-то должен думать о делах, которые не терпят промедления. Твоему отцу сообщат, что мы приедем, как только Чонгук встанет на ноги и разберётся с наследством. Тэхен глубоко выдохнул, будто тяжелая ноша постепенно начала спадать с хрупких плеч. На него навалилось всё сразу, усталость, облегчение, жар течки, тревога за Чонгука, горечь пережитого кошмара, и посреди всего этого вдруг обнаружилось, что рядом есть люди, которые берут на себя часть его непосильного груза. Бьёрн, грубоватый и прямолинейный, который не был обязан заботиться о каком-то южном омеге, но делал это просто потому, что Чонгук был ему братом по духу. Ингрид, которая потеряла брата и всё равно нашла в себе силы думать не о собственном горе, а о клане. Хельга и Сигни, которые приходили, приносили еду и чистые бинты, проверяли рану, проверяли самого Тэхена и не давали ему провалиться в отчаяние. — Спасибо, — прошептал омега. — Я не знаю, что бы я делал без… — Не раскисай, — Бьёрн неловко потрепал его по макушке широкой ладонью, как щенка. — Ты молодец. Держишься. Чонгук бы гордился. Он развернулся к выходу, но на пороге обернулся и добавил тише, так, чтобы слышал только Тэхен: — Ешь нормально. Ты бледный, как призрак. Если он проснётся и увидит тебя в таком виде, то первое, что сделает, это надерёт мне уши за то, что я не проследил. И вышел, снова пригнувшись в дверном проёме, впустив в хижину клин холодного воздуха, который на несколько блаженных секунд остудил разгорячённую кожу Тэхена. Потом пришла Хельга. Она проверила повязку Чонгука, приподняв край бинта морщинистыми, но по-прежнему ловкими пальцами, осмотрела рану, понюхала её, как всегда делала, определяя, нет ли гнили, и удовлетворённо кивнула. — Чисто. Края стягиваются. Повезло ему, ножом не задело ничего важного. Молодой организм, здоровая кровь, через неделю будет на ногах. — Она повернулась к Тэхену и окинула его тем цепким взглядом. — А вот ты мне не нравишься. Когда ты в последний раз ел? — Я не голоден. — Я не спрашивала, голоден ли ты. Я спрашивала, когда ты ел. — Хельга поставила перед ним глиняную кружку с горячим отваром и кусок тёмного хлеба с сыром. — Ешь. Течка высасывает из тела все соки, а если ещё и не есть при этом, свалишься рядом с ним, и тогда мне придётся лечить вас обоих. Тэхен послушно откусил кусок хлеба. Хельга наблюдала за ним, подперев щёку кулаком. — Молодой хёвдинг просто спит, — сказала она уже мягче. — Его тело восстанавливается. Крови он потерял много, но рана чистая, я промыла её можжевеловым настоем и наложила шов из жилы, он крепкий, не разойдётся. Дыхание ровное, цвет лица здоровый, вон, даже румянец на щеках появился. Ещё день, может два, и он откроет глаза. Так что перестань себя изводить и поспи хоть немного, ради всех богов. Тэхен кивнул, но не двинулся с места. Хельга вздохнула, понимая, что спорить бесполезно, и ушла к своему столу, растирать в ступке какие-то коренья, наполняя хижину острым, пряным запахом. Воспоминания о том дне приходили урывками, каждый из которых отражал свой фрагмент кошмара. Тэхен закрывал глаза и видел площадь, залитую кровью, тело Торфинна в грязи, обезглавленное, жалкое, утратившее всю свою устрашающую силу. Видел Чонгука, стоявшего над ним с мечом, и помнил, как бросился к нему, не видя ничего, кроме этого родного и измученного лица. Помнил, как альфа обнял его, как целовал виски и щёки, шептал слова любви и раскаяния, и как потом его голос оборвался, глаза закатились, колени подогнулись, и огромное тяжёлое тело начало оседать на землю, а из-под одежды хлынула кровь. Бьёрн тогда подбежал и подхватил Чонгука, перебросил его руку через свои плечи, и парочку других воинов помогли перенести альфу. Сигни побежала за целительницей, и Хельга примчалась, запыхавшаяся, с засученными рукавами и пятнами от трав на переднике. Старуха все это время пропадала в лесу, а потом в лазарете, поэтому была бесконечно удивлена всему, что увидела на площади. Ингрид же освободили из покоев, куда её запер Торфинн, минутами после. Кто-то из воинов, перешедших на сторону Чонгука, сорвал засов с двери, и Ингрид вышла на площадь. Она посмотрела на тело брата, на его отсечённую голову, лежавшую в нескольких шагах от туловища, и её губы сжались в тонкую линию. Она не заплакала. Не закричала. Просто стояла, смотрела, и в её серых глазах читалось тяжёлое, но ясное принятие того, что иначе быть не могло. Торфинн был её кровью, её семьёй, единственным братом, которого подарила ей судьба, и она любила его той безусловной любовью, которой любят даже тех, кого нельзя оправдать. Но она знала, каким человеком он стал. Знала, что зло, которое он сеял, рано или поздно обернулось бы против него самого, потому что мир устроен именно так, и ни сила, ни власть, ни страх подданных не могут отсрочить расплату навечно. Она распорядилась убрать тело. Приказала омыть его, одеть в чистое, положить в хранилище до похорон, которые следовало провести по обычаю, как бы ни закончилась жизнь ярла, мёртвых полагалось чтить. И только когда всё было сделано, когда площадь засыпали свежей землёй и все разошлись, Ингрид позволила себе закрыть дверь своих покоев изнутри и остаться наедине со своим тихим горем. Пока Чонгук лежал без сознания в лазарете, Ингрид взяла на себя обязанности, которые теперь включали вакуум власти. Она не имела права на титул ярла, но многие годы жизни рядом с братом научили её управлять людьми, разбираться в делах клана, принимать решения быстро и без колебаний. Воины, оставшиеся верными клану, признали её временную власть без споров, потому что других вариантов попросту не было, а хаос и безвластие пугали их сильнее, чем женщина во главе. Бьёрн стал её правой рукой, её голосом на площади и в дозорах, он регулировал общие дела, разбирал мелкие конфликты, назначал караулы и контролировал запасы. Сигни и Хельга время от времени приходили к Чонгуку и Тэхену, приносили еду, чистое бельё, свежие бинты. Сигни садилась рядом с Тэхеном, обнимала его за плечи и молча сидела так, пока омега не переставал дрожать. Хельга проверяла рану, меняла повязки, ворчала на Тэхена за то, что он мало ест и совсем не спит, подливала ему отвар от течки и уходила, качая головой. День прошёл. Потом ещё одна бессонная ночь, наполненная шорохами, потрескиванием углей в маленьком очаге и медленным дыханием спящего альфы. Тэхен почти не покидал хижину, выходя только по нужде и чтобы ополоснуть лицо холодной водой у ручья, и тут же возвращался, садился на свой стул, брал руку Чонгука в свою и продолжал ждать. На исходе второго дня, Тэхен наконец задремал. Он не собирался засыпать, просто положил голову на край кровати, рядом с плечом альфы, по-прежнему сжимая его ладонь, и усталость, накопившаяся за двое суток, утянула его в зыбкий полусон, неглубокий и тревожный, полный обрывков чужих голосов и мелькающих образов. Чонгук вынырнул из темноты медленно, как с глубокого дна тёплого озера, не желающего отпускать. Сперва была боль в левом боку, словно кто-то приложил к рёбрам раскалённый камень и забыл убрать. Потом вернулось ощущение собственного тела: затёкшая спина, тяжесть в мышцах, пересохший рот и хриплое, царапающее горло дыхание. Он попытался пошевелить пальцами правой руки и обнаружил, что они зажаты в чём-то тёплом и мягком, в чьих-то тонких ладонях, которые держали его крепко и ласково. А потом пришёл запах. Он накрыл его сладкой волной, густой, как патока, смешанный с цветочной пыльцой и чем-то неуловимо родным. Феромон омеги в течке был насыщенным и ярким, он пропитал всё вокруг, воздух, ткани, кожу, и Чонгук вдохнул его жадно, всеми лёгкими, что отозвалось внизу живота тугим жарким натяжением. Каждый нерв пробудился разом, кровь потяжелела, загустела, и что-то властное зашевелилось в груди, то самое альфье чутьё, которое безошибочно узнавало своего омегу среди тысяч других запахов. Он открыл глаза. Сознание прояснялось вспышками воспоминаний: площадь, бой, кровь, нож Торфинна, боль в боку, лицо Тэхена, его крик, его слёзы. И темнота. Альфа медленно повернул голову вправо, и его сердце сжалось. Тэхен спал, склонившись к краю кровати, уложив голову на скрещённые руки так, что светлые волосы рассыпались по одеялу мягким веером. Лицо его было совсем близко, всего на расстоянии ладони от плеча Чонгука, и альфа мог видеть каждую деталь: чуть припухшие от слёз веки, россыпь крошечных веснушек на переносице, нежную линию носа и губы, приоткрытые и по-детски мягкие, из уголка которых вырывалось лёгкое тёплое дыхание. Под глазами залегли тени, как у человека, который не спал очень долго, и весь он, хрупкий, измученный, прекрасный, был здесь, рядом, сжимая его руку даже во сне. Мужчина долго смотрел на него, не двигаясь, впитывая каждую черту лица. Грудь сдавило почти болезненной нежностью. Его мальчик. Его омега. Сидел здесь всё это время, ждал, пока альфа проснётся. Тэхен, который сам горел в течке, которому самому было плохо и тяжело, забыл о себе ради него. Свободной рукой Чонгук потянулся к его голове. Пальцы коснулись мягких волос, пропитанных тем самым сводящим с ума медовым запахом, и он осторожно провел по ним, перебирая пряди. Тэхен шевельнулся во сне, повернул голову, подставляясь под ласку, едва слышно вздохнув. Альфа продолжал гладить, заправляя за ухо выбившуюся прядь, обводя кончиками пальцев нежную раковину уха. Тэхен нахмурился во сне, его губы шевельнулись, прошептав что-то неразборчивое, и ресницы дрогнули. — Тэхен… Омега распахнул глаза. Несколько долгих мгновений он смотрел на Чонгука ничего не понимающим взглядом. Потом в зрачках вспыхнуло узнавание, и лицо Тэхена преобразилось. Губы задрожали, а глаза наполнились влагой. — Чонгук? — шёпотом, как будто боялся, что видение рассеется. — Ты проснулся? Ты живой, ты… Он наклонился к альфе и уткнулся лицом ему в плечо, цепляясь пальцами в ткань рубашки на его груди. Чонгук обхватил его одной рукой, притянул ближе, зарылся носом в волосы и закрыл глаза, позволяя запаху омеги затопить его целиком. — Тише, — прошептал он в светлую макушку. — Тише, солнце. Я здесь. — Я так испугался, — Тэхен поднял залитое слезами лицо. — Ты упал, и кровь, столько крови… Я думал, ты умрёшь. Думал, что потеряю тебя. Два дня сидел здесь и не знал… не знал, проснёшься ли ты вообще… — Два дня? — Чонгук нахмурился, пытаясь осознать. — Я спал два дня? — Почти. Хельга зашила рану, и ты… Ты просто не просыпался. Дышал ровно, но не приходил в себя. Бьёрн говорил, что с тобой и не такое бывало, но я всё равно… — голос сорвался, и омега снова уткнулся ему в плечо, обхватывая руками за шею, прижимаясь. — Посмотри на меня, — альфа мягко отстранил его, чтобы заглянуть в глаза. — Я в порядке. Рана ерундовая, поболит и заживёт. Зачем ты плачешь, глупый? — Потому что счастлив, — Тэхен рассмеялся сквозь слёзы. — Потому что ты открыл глаза. Потому что… Он не договорил. Чонгук притянул его к себе и поцеловал, едва касаясь губами его мокрых солёных губ. Тэхен замер, перестав дышать, его ресницы затрепетали, а пальцы на шее альфы сжались крепче. — Больше не плачь, — прошептал Чонгук ему в губы. — Ненавижу, когда ты плачешь. Тэхен хлюпнул носом и провёл рукавом по глазам, размазывая слёзы. — Постараюсь. Чонгук откинулся на подушку, морщась от боли в боку, и несколько секунд молчал, разглядывая омегу, сидевшего рядом, зарёванного и растрёпанного, с покрасневшим носом и блестящими глазами, и его губы тронула ленивая, тёплая усмешка. — Иди сюда, — сказал он негромко. — Я и так здесь, — Тэхен моргнул, не понимая. — Нет. Сюда, — и прежде чем омега успел сообразить, Чонгук обхватил его за талию и потянул на себя. Тэхен ойкнул, его руки взметнулись в воздух в поисках опоры, колени уткнулись в матрас по обе стороны от бёдер альфы, и он оказался сидящим верхом, лицом к лицу с Чонгуком. — Чонгук! — выдохнул он, краска залила его лицо. — Тебе нельзя, рана… — Плевать на рану. — Не плевать! Ты только что очнулся, тебе нужно лежать спокойно, а не… — Мне нужен ты, — перебил Чонгук и его тяжёлые, крупные ладони легли на бёдра Тэхена. Большие пальцы медленно огладили выступающие косточки под тканью, и омега вздрогнул всем телом. Близость альфы действовала на него слишком остро. Запах хвои проник в ноздри и растёкся по крови, добираясь до каждого уголка тела, поджимая пальчики ног. Живот скрутило тягучим жарким спазмом, и Тэхен невольно сжал бёдра, пытаясь унять пульсацию между ног, но от этого стало только хуже, потому что он сидел прямо на Чонгуке, на его твердых бёдрах, и любое движение отдавалось внизу живота болезненным удовольствием. — Чонгук, — голос Тэхена сорвался на хриплый шёпот. — Не надо, я… У меня всё ещё… — Я знаю, — альфа поднял к нему лицо, и его зрачки расширились. — Я чувствую. Чуял твой запах ещё во сне. Думал, что сплю и вижу лучший сон в своей жизни. Он подался вперёд, упираясь лопатками в деревянное изголовье кровати. Его нос коснулся шеи Тэхена, мягко ткнувшись в выемку у ключицы, туда, где под тонкой кожей запах омеги был самым густым. Чонгук вдохнул и не смог сдержать глухого рыка, вибрацией прокатившегося по горлу. Горячее дыхание опалило шею Тэхена, и омега вздрогнул, запрокидывая голову, подсознательно открываясь навстречу прикосновению. — Я так соскучился, — прошептал альфа и голос стал ниже, глубже. — Мой омега. Мой. Скучал по тебе так, что с ума сходил. Каждую ночь в море думал о тебе. О том, как ты пахнешь. Как смеёшься. Как краснеешь, когда я на тебя смотрю. — Чонгук… — Тэхен попытался отодвинуться, но руки на его бёдрах держали слишком крепко. — Послушай. Тебе нельзя напрягаться. У тебя рана, свежий шов, если он разойдётся… — Не разойдётся. — Ты не можешь знать этого наверняка! — Могу. Я знаю своё тело. И сейчас оно говорит мне, что единственное, от чего я могу умереть, это если ты слезешь с меня и уйдёшь. Тэхен закусил губу, борясь одновременно со смехом и слезами. — Это не смешно. Ты два дня лежал без сознания. Я думал… думал, что… — Тише, — Чонгук поднял руку и провёл пальцами по его щеке, стирая последнюю мокрую дорожку от слёз. — Я здесь. Живой. Дышу. И хочу тебя. Хочу так, что зубы сводит. Краска залила даже кончики ушей и спустилась ниже, по ключицам, и Тэхен отвёл глаза, не в силах выдержать интенсивность чужого взгляда. — Я… мне сложно думать прямо, — проговорил тихо. — Мне всё время жарко, и я… — он сглотнул, и его пальцы нервно мяли ткань рубашки на груди альфы. — Боюсь, что могу попросить тебя… о глупости. О чём-то, о чём пожалею потом, когда течка пройдёт. Мне неловко. Тело само… Оно не слушается меня. Когда Тэхен замолчал, опустив веки, альфа мягко взял его за подбородок и повернул к себе лицом. — Тэхен. Посмотри на меня. Омега нехотя поднял влажный взгляд. — Не бывает глупых просьб между нами, — без тени насмешки. — Ты можешь просить меня о чём угодно. О чём угодно, слышишь? И я не посмеюсь, не отвернусь, не подумаю о тебе хуже. Я хочу тебя. Хочу помочь тебе, облегчить этот жар. Хочу быть тем, кто рядом с тобой. Позволишь мне? В глазах напротив мешались желание и стыд. — А если кто-то войдёт? — прошептал Тэхен, и это была последняя линия обороны. — Хельга, или Сигни, или Бьёрн… Чонгук хитро усмехнулся, сжимая бедра омеги и притягивая ближе, так, чтобы тот ощутил его всего. В глазах альфы сверкнул озорной голодный огонёк. — Твой запах сейчас такой сильный, что его учует любой, кто подойдёт к этому дому ближе, чем на двадцать шагов. Они сразу поймут, что тревожить нас не стоит. Поверь мне. Никто не войдёт. Тэхен моргнул, осмысливая сказанное, и покраснел так, что ему захотелось провалиться сквозь землю. — Ненавижу тебя, — пробормотал он, пряча пылающие щеки в ладонях. Чонгук осторожно отвёл его руки от лица, целуя кончики пальцев, один за другим. А после притянул его ещё ближе, плотнее прижимая к своим бёдрам, так, что Тэхен почувствовал ягодицами чужое твердое напряжение и ахнул, распахнув глаза. Нижнюю часть тела прошила молния, а между ног стало настолько влажно и скользко, что он готов был сгореть от стыда прямо на месте. Одеяло под ним промокло, и осознание этого факта ударило омегу болезненной волной смущения. — Чонгук, я… одеяло… — он хотел встать, хотел спрятаться, но альфа не отпускал. — Плевать на одеяло, — голос Чонгука стал глуше, его зрачки расширились, почти поглотив радужку. — Мне нравится. Нравится, что ты так реагируешь. Нравится, что это из-за меня. Его ладони медленно скользнули ниже по бёдрам, к подолу длинной туники, и кончики пальцев поддели ткань, приподнимая её, чуть-чуть, ровно настолько, чтобы обнажить мягкую кожу над коленками. Подушечки больших пальцев огладили внутреннюю сторону бёдер, там, где кожа была особенно нежной и горячей, покрытой мелкими мурашками. — Чонгук… — его голос превратился в тонкий, дрожащий стон. — Пожалуйста… — Пожалуйста что? — альфа спрашивал мягко, без издёвки, прикасаясь губами к его виску, к уголку глаза, к скуле. — Скажи мне. Скажи, чего хочешь. Тэхен зажмурился, и по его закрытым векам скатились две горячие слезинки, непонятно от чего, от стыда, или от переполняющего желания. — Тебя… хочу тебя. Чонгук перехватил его, одной рукой поддерживая под поясницу, другой обнимая за плечи, и осторожно, но уверенно перевернул, укладывая на подушки, которые были горой навалены у изголовья. Рана в боку отозвалась тупой вспышкой, но не настолько сильной, чтобы хоть как-то обратить на нее внимание и остановится. Тэхен лежал перед ним, раскинувшись на подушках, русые волосы разметались в беспорядке, губы приоткрыты и влажно блестят в полутьме. Туника сбилась, обнажив одно плечико, открывая вид на пшеничную кожу. — Не бойся, — сказал альфа, наклоняясь ниже, так, что их лбы почти соприкоснулись. — Я буду осторожен. Если будет больно или просто захочешь остановиться, скажи. Обещаешь? Тэхен кивнул, потянувшись к лицу альфы ладошками. — Обещаю, — прошептал он. Чонгук целовал губы омеги, пока те не припухли и не стали тёмно-розовыми, горячими и мягкими, как переспелая ягода. Целовал уголки рта, округлый подбородок а после спускался ниже, по линии челюсти, к уху, и дышал туда, горячо и влажно, заставляя Тэхена выгибаться и всхлипывать, потому что кожа за ушами оказалась невыносимо чувствительной. — Приятно? — спрашивал он шёпотом, касаясь губами мочки, и Тэхен стонал тихим, придушенным стоном, зажимая рот рукой. — Не закрывай, — Чонгук мягко отвёл его ладонь. — Хочу слышать тебя. Он продолжал целовать, облизывать, прикусывать, выцеловывая дорожку от уха к шее, потом к ключице. Язык прошёлся по выступающим косточкам, и Тэхен ахнул, выгибаясь дугой, цепляясь пальчиками за ткань постели. Чонгук добрался до ворота туники и остановился, вопросительно глядя на омегу. Тэхен понял без слов, закусил губу и кивнул, приподнимаясь, чтобы альфе было удобнее. Большие руки подхватили подол и потянули вверх, неторопливо обнажая тело: впалый живот, рёбра, которые проступали чуть отчётливее, чем следовало бы (и Чонгук мысленно поклялся, что обязательно откормит своего мальчика), и наконец грудь. У альфы пересохло в горле от открывшегося вида. Грудь Тэхена, маленькая и округлая, как и полагалось омеге, была идеальной. Молочная и нежная с розовыми сосками, которые от холода и возбуждения затвердели, вздыбились острыми бутончиками, и были такими трогательными, что у альфы буквально свело челюсть от желания прижаться ртом и не отпускать. Он представил, какой будет эта грудка, когда Тэхен забеременеет от него: полнее, мягче, набухшая молоком, и от этой мысли его окатило новой волной жара, член дёрнулся и натянул ткань штанов до боли. — Не смотри так, — Тэхен инстинктивно поднял руки, пытаясь прикрыться, но Чонгук перехватил его запястья и осторожно отвёл в стороны. — Ты невероятный, — произнёс он хрипло,едва сдерживая рык. — Невероятный… ты даже не представляешь, насколько. И наклонился к его груди. Первое прикосновение губ к соску было невесомым, почти целомудренным. Тэхен задержал дыхание, когда мужчина приоткрыл рот, обхватил нежный бутон губами, медленно провёл по нему языком, слегка нажимая, и омега вскрикнул, его тело дёрнулось, бёдра рефлекторно поднялись навстречу, а руки вцепились в волосы альфы. — Ч-чонгук, что ты… Альфа ласкал его грудь с жадным, голодным вниманием. Облизывал один сосок, пока тот не стал ярко-розовым, блестящим и припухшим, потом переключался на другой, уделяя ему ту же неторопливую, мучительную заботу. Посасывал, пощипывал губами, обводил языком ареолу, и наблюдал, как Тэхен извивается под ним и как его бёдра двигаются сами по себе отчаянными толчками, ища облегчения. — Слова никогда не были моей сильной стороной. Но с тобой… — Чонгук оторвался от его груди и посмотрел вверх, в затуманенные, почти пьяные глаза. — Хочу, чтобы ты знал, что я чувствую. Каждую секунду. Потому что ты заслуживаешь слов. Заслуживаешь того, чтобы тебе говорили, какой ты красивый, желанный, и любимый. — Тебя раньше было не заставить и двух слов подряд сказать, — Тэхен рассмеялся, но смех перешёл в стон, потому что губы Чонгука спустились ниже, к животу, и язык щекотно обвёл пупок. — Для тебя расскажу хоть целую сагу, — пробормотал альфа в его кожу. Он целовал плоский живот Тэхена, покрытый персиковым пушком, от которого хотелось урчать. Целовал острые косточки бёдер, проходился языком по нижней линии живота, и чувствовал, как тело под его губами дрожит мелкой дрожью. Тэхен был уже полностью обнажён, туника лежала скомканным клубком у изголовья, и его хрупкое и гибкое тело в тёплом полумраке хижины светилось, словно золотом. Длинные ноги, тонкая талия с узкими бёдрами, мальчишескими, но с мягким округлым переходом к ягодицам, который был чисто омежьим, соблазнительным, от которого у Чонгука темнело в глазах. — Стыдно… — Тэхен зажмурился и попытался сдвинуть колени, но Чонгук не позволил, мягко удержав. — Нечего стыдиться. Ты течёшь для меня. Это… — он рвано выдохнул, — это самое прекрасное, что я видел. Его руки скользнули вниз, и большие ладони обхватили бёдра омеги целиком, пальцы почти сомкнулись в обхвате, настолько маленьким и тонким Тэхен был в его руках. Этот контраст размеров, огромные, мозолистые ладони на медовой коже, ощущался настолько остро, что у обоих одновременно перехватило дыхание. — Ты такой маленький, — прошептал Чонгук с топящей нежностью. — Такой маленький в моих руках. Весь умещаешься. — Я не маленький… это ты ненормально огромный!.. Альфа хрипло рассмеялся. Он стянул с себя рубашку, и Тэхен наконец-то увидел его тело: широкие плечи, перекатывающиеся мышцы груди и пресса, истерзанные шрамами, старыми и свежими, и белую повязку на левом боку, сквозь которую чуть проступало розовое пятно. Ниже повязки живот был плоским и жёстким, покрытым тёмной дорожкой волос, уходившей за пояс штанов, и Тэхен невольно проследил за ней взглядом, после чего торопливо отвёл глаза, чувствуя, как полыхают уши. Когда Чонгук избавился и от штанов, Тэхен замер и тяжело сглотнул. Он знал, что альфа крупный. Знал, потому что чувствовал через одежду, когда сидел у него на бёдрах, потому что видел очертания сквозь ткань, потому что тело Чонгука в целом было непропорционально большим по сравнению с его собственным. Но одно дело знать, а другое — видеть, и Тэхен смотрел широко раскрытыми глазами, не в силах отвести взгляд, чувствуя, как рот пересыхает, а внизу живота пульсирует все сильнее. — Это… — начал он и осёкся. — Чонгук… Оно… Это не поместится. — Поместится, — спокойно ответил альфа. — Твоё тело само знает, что делать. Течка для этого и существует. Ты расслабишься, раскроешься, и я буду медленным. Обещаю. Мы никуда не торопимся. Он опустился рядом, уложив Тэхена на бок, лицом к себе, и обнял, прижимая к груди. Одна рука обвилась вокруг его талии, другая опустилась ниже, к ягодицам, и мягко, неторопливо огладила округлости, скользнув пальцами между ними. Тэхен вздрогнул и уткнулся лицом в его грудь, пряча пунцовые щёки. Пальцы Чонгука нашли горячую влагу и альфа на мгновение замер, втягивая воздух сквозь зубы. — Боги, — выдохнул он. — Ты такой мокрый. — Не говори… так развязно… — омега застонал от смущения, вжимаясь лицом в его ключицу. — Прошу тебя. Чонгук поцеловал его в макушку и ввёл плавно первый палец, ощущая, как тугое нутро омеги обхватывает его по костяшку. Он начал медленно двигать ладонью, разрабатывая сжимающуюся дырочку, выбивая из Тэхена сладкие всхлипы. Но омеге быстро стало мало. Альфа почувствовал, как колечко мышц расслабляется, и тогда добавил второй палец, медленно, давая время привыкнуть. Тэхен вцепился в его плечи, ногти оставили тонкие полукруглые вмятины на коже. Альфа двигал рукой неторопливо, ритмично, разводя пальцы, растягивая, проникая глубже, и когда нащупал нужную точку, омега дёрнулся всем телом и захныкал, закусив нижнюю губу, давя в себе звук. — Вот так, — прошептал Чонгук, целуя его мокрые ресницы. — Вот так, мой хороший. Тэхен больше не мог сдерживаться. Стоны срывались с его губ, перемешиваясь со всхлипами и именем альфы, которое он повторял снова и снова. Его тело двигалось навстречу пальцам Чонгука, подаваясь бёдрами, ища большего, и влага стекала по внутренней стороне бёдер, пропитывая ткани. Когда Чонгук наконец убрал пальцы и расположился между его раздвинутых ног, Тэхен застыл в ожидании. Его глаза распахнулись, полные желания и страха одновременно, и он инстинктивно опустил взгляд вниз, туда, где их тела были готовы соединиться. Его дыхание сбилось. — Посмотри на меня, — попросил Чонгук. — На меня. Тэхен поднял взгляд в котором плескалась абсолютное, безоговорочное доверие. — Если будет больно, — повторил он, — скажи. Я остановлюсь. В любой момент. — Не остановишься, — Тэхен тепло улыбнуться, проводя кончиками пальцев по чужой скуле и направляя выбившиеся темные пряди за уши. — Потому что я не попрошу тебя остановиться. Иди ко мне. Пожалуйста. Чонгук вошёл медленно, вслушиваясь в каждый звук, который издавал Тэхен, следя за каждым изменением в его лице. Омега зажмурился, его рот открылся в беззвучном крике, пальцы впились в предплечья альфы. Тот замер, не двигаясь, давая телу Тэхена время привыкнуть к ощущению наполненности и к его размеру. — Дыши, — прошептал он, касаясь губами его лба. — Дыши, солнце. Не зажимайся. Расслабься, мой маленький. Тэхен дрожаще выдохнул и его тело постепенно обмякло, мышцы расслабились, впуская Чонгука глубже, и когда альфа наконец вошёл полностью, они оба замерли, сплетённые воедино. Тэхен почувствовал, что тихо плачет, не от боли, а от переполняющего ощущения правильности того, что происходит, от того, что наконец-то он был рядом с тем, с кем должен был быть с самого начала. — Люблю тебя, — шепотом, без тени сомнения. — Люблю. Так сильно, что дышать больно. Чонгук осторожно двинулся на пробу, медленно выходя почти полностью и входя обратно, растягивая мягкое нутро. Каждое движение было до одури плавным, нежным, таким, что Тэхен мог ощутить его целиком. Он чувствовал крупную головку, которая доставала до самых сокровенных мест, тяжелые, налитые семенем яйца, которые при каждом движении крепких бедер пошло шлепали по раскрасневшемуся входу. Чонгук был большим. Не просто большим, огромным, от чего омега поскуливал и пытался раскрыться еще больше, вобрать в себя все, что ему дает мужчина. Альфа придерживал его бедро одной рукой, контролируя угол, а другой гладил по волосам, по щеке, по губам, которые целовал между толчками. — Ты моя жизнь, — говорил, двигаясь внутри него, и каждое слово вплеталось в такт их соединённых тел. — Ты всё, ради чего стоит дышать. Мой омега. Мой единственный. Моя семья. Тэхен обхватил его тонкими ножками за поясницу, притягивая ближе, глубже, так, чтобы их тела нашли общий ритм, медленный и текучий, нарастающий и отступающий, который с каждой волной становился всё острее и горячее. Хижина наполнилась мокрыми звуками, хлюпаньем смазки и тихими стонами, хриплым дыханием и шёпотом имён. Внезапно, Чонгук начал замедлятся, почти останавливаясь, и Тэхен открыл мутные глаза в непонимании, готовый уже недовольно запротестовать, но альфа наклонился к его уху и прошептал: — Перевернись для меня. Ляг на животик. Можешь, солнце? Тэхен моргнул, не совсем осознавая цели просьбы, его мысли путались, но он послушно кивнул, и Чонгук осторожно вышел из него, придержав за бедро, помогая перевернуться. Омега лёг на живот, утыкаясь личиком в мягкую подушку, и ощутил, как его собственный раскалённый, густой запах поднимается от постели, нестерпимо-сладкий, успевший напрочь пропитать всю ткань насквозь. Щёки горели, и он был рад, что Чонгук не видит его лица, потому что смущение жгло до самых кончиков ушей. Большие ладони легли на его ягодицы, и мальчик вздрогнул, ахнув в подушку. Чонгук приподнял его бёдра, мягко, но настойчиво, таким способом, чтобы омега оказался стоящим на коленях, с прогнутой спинкой и мордашкой, вжатой в подушки. Мужчина развёл ягодицы в стороны, медленно, любуясь, обнажая розовую, мокрую, припухшую от ласк и трения дырочку, блестящую от влаги. — Н-не смотри так, — Тэхен попытался свести коленки, но ему не позволили. — Тише, котёнок, — прошептал альфа, и его горячее дыхание коснулось обнажённой кожи. — Лежи спокойно. Дай мне… Он не договорил. Наклонился и прижался губами туда, где Тэхен был самым мокрым, самым нежным, самым открытым, и провёл языком одним длинным, плоским, жадным движением. Звук, который издал Тэхен, был таким тонким, что Чонгук остановился на мгновение, убеждаясь, не было ли это от боли. Нет. Это был писк, до невозможности трогательный писк котёнка, которому одновременно щекотно и невыносимо хорошо. Чонгук лизнул снова, обводя языком края, проникая внутрь, лаская мягкие стеночки, собирая на язык влагу, которая обильно и бесконтрольно стекала вниз по бедрам. Тэхен жалобно скулил, его бёдра дрожали, а пальцы комкали подушку в тугие узлы. Мордочка залилась румянцем, вжималась в ткань, пытаясь заглушить высокие стоны, которые вырывались один за другим, переходящие в тихое мяуканье. — Какой ты сладкий, — Чонгук говорил прямо в его кожу, оставляя поцелуи-бабочки на мягких половинках. — Вкусный. Мой маленький. Мой сладкий мальчик. Он ласкал его долго, обильно вылизывал широкими мазками, проникал внутрь, обводил, посасывал, то усиливая давление, то едва касаясь, и Тэхен под ним превращался в обмякшую тряпичную куклу, способную только стонать, всхлипывать и дрожать, поджимая пальчики на ногах при каждом новом прикосновении. Тэхен постанывал и поскуливал каждый раз, когда язык Чонгука находил особенно чувствительное место, и от этих развратных звуков у альфы пульсировал член, болезненно тяжёлый и налитой, упираясь в собственный живот. — Пожалуйста, пожалуйста, я не могу больше… Это слишком… Я сейчас… Чонгук оторвался от него, провёл тыльной стороной ладони по собственному мокрому подбородку. — Не могу остановиться, — в его голосе звенела отчаянная жадность. — Ты слишком вкусный. Хочу есть тебя до утра. Но Тэхен уже выгибался навстречу, толкаясь бёдрами назад, ища его, и Чонгук понял, усмехнулся и выпрямился за его спиной, обхватил узкие бёдра обеими руками и вошёл одним длинным, плавным движением, до самого основания. Новый угол был другим, глубже и ощущался острее. Ротик омеги открылся в немом крике, спинка выгнулась дугой, а руки подломились, не выдержав, и он рухнул грудью на подушку, оставив только бёдра поднятыми, удерживаемыми ладонями альфы. Чонгук начал двигаться, уже не медленно, не нежно, а так, как требовало его тело, мощными, размеренными толчками, от которых кровать ходила ходуном, билась деревянными ножками об пол, и Тэхен стонал в подушку, глуша звуки, которые становились всё громче и отчаяннее с каждым ударом. Мужчина не мог остановиться. Не хотел. Вид Тэхена, распластанного под ним, с прогнутой спинкой и вздёрнутыми бёдрами, с мокрыми от слёз ресницами и приоткрытым ртом, из которого вырывались эти плаксивые стоны, сводил его с ума настолько, что он терял всякое представление о времени и пространстве. Существовал только этот маленький, нежный, невозможный мальчик, и только тугой, скользкий жар его тела. — Моё солнце, — хрипел Чонгук, впечатываясь в него снова и снова. — Золотце. Созданный для меня. Только для меня. Тэхен кончил в первый раз, вздрогнув всем телом, как от удара тока, сжимаясь вокруг крупного члена, а после расслаблено обмяк. Но альфа не остановился. Он продолжил двигаться, то ускоряясь, то замедляясь, вгоняя плоть до конца и замирая на мгновение, давая Тэхену прочувствовать каждый сантиметр, а потом снова набирая темп, безжалостный и нежный одновременно. Второй оргазм накрыл омегу через несколько минут, в этот раз он был сильнее, болезненнее, от чего мальчик закричал в голос, сгребая подушку и кусая её зубами, потому что рот отказывался закрываться, и звуки лились из горла непрерывным потоком, стоны, всхлипы и имя Чонгука, перемолотое рыданиями в неразборчивую кашу. — Ещё, — горячо шептал Чонгук в чужое ушко. — Ещё разочек, солнышко. Один. Для меня. — Не могу, — Тэхен мотал головой, мокрые пряди спутанных волос липли к вискам и щекам. — Больше не могу, я… я… — Можешь, — и большая ладонь скользнула от бедра к животу, накрывая его, прижимая, и Чонгук двинулся снова, впиваясь глубже, нащупывая тот самый угол, от которого Тэхен терял голову. Третий раз был тихим. Омега не кричал, не стонал, только вздрогнул и обмяк полностью, бессильно закатывая глаза и размякая под чужим весом и сильными руками. Но Чонгуку было мало. Он осторожно вышел, и Тэхен хныкнул от потери, его разморило и клонило в сон, из-за чего он не сразу понял, как Чонгук перевернулся на спину и подтянул к себе растраханное тельце омеги, усаживая его к себе на колени. Тэхен не сопротивлялся, у него не осталось на это сил, он просто позволил альфе расположить себя, как тому хотелось, обхватив его шею дрожащими ручками и прислонившись лбом к чужому плечу. — Чонгук, — пролепетал он заплетающимся языком. — Я не выдержу ещё… ножки не держат… — Не надо держать, — Чонгук поцеловал его в припухшие, искусанные губки. — Я держу. Просто сиди. Обопрись на меня. Он направил головку обратно внутрь, приподняв бёдра Тэхена и опуская обратно, медленно насаживая на себя, и розовое, раскрытое, скользкое от смазки нутро приняло его слишком легко и послушно. Тэхен сидел у него на коленях, лицом к лицу, с раскинутыми в стороны ногами, и Чонгук был внутри, глубоко, так глубоко, что омега чувствовал его, казалось, где-то под рёбрами. Он опустил глаза и увидел собственный плоский живот, и на нём, чуть ниже пупка, обозначился отчетливый бугорок, который появлялся и исчезал в такт движениям Чонгука внутри него. Тэхен уставился на эту картину, губки задрожали и сложились в трогательную надутую гримаску, по щекам покатились слёзы, и он поднёс к бугорку тонкие дрожащие пальчики, косаясь его кончиками и плаксиво заскулил. — Чон… Чонгук… тут… видно… — он прижал ладошку к своему животику, чувствуя движение изнутри. Альфа чуть не сошёл с ума от нежности. — Вижу, — прохрипел Чонгук, и его ладони обвели маленькое тело, скользнув от бёдер к талии, от талии к рёбрам, а после к груди, накрывая мягкие округлости ладонями, и его огромные руки на этой нежной, крошечной грудке выглядели почти непристойно, как лапы медведя. — Вижу, малыш. Это я. Внутри тебя. Чувствуешь, как я глубоко? — Чувствую, — Тэхен всхлипнул, его личико стало слишком красным от слез и смущения. — Чувствую везде. Полностью... Т-так глубоко… Чонгук зацеловал его, жадно, мокро, покрывая поцелуями каждый сантиметр доступного лица, заплаканные глаза, мокрые скулы, кончик носа, покрасневший и блестящий, дрожащие губки, которые раскрывались навстречу его рту. Параллельно его руки бродили по телу Тэхена, не зная покоя и пресыщения. Огромные ладони оглаживали узкую спинку, пересчитывали позвонки, обводили впадинку поясницы, возвращались обратно к груди, сжимая нежные мягкие холмики, пощипывая затвердевшие сосочки, от чего Тэхен дёргался и пищал, а его тело отзывалось на каждое прикосновение. — Знаешь, о чём я думаю, — Чонгук говорил прямо ему в губы, возбужденно хриплым и до непристойности низким голосом. — Думаю о том, какой ты будешь, когда понесёшь от меня. Как эта грудка нальётся, станет круглой и мягкой, набухнет молоком. Как животик округлится. Мой малыш, с моим ребёнком внутри. Хочу этого так сильно, что зубы ломит. — Чонгук! — Тэхен уткнулся лицом ему в шею, пряча пылающие щечки. — Не говори такое… Это… стыдно… — А вот это? — альфа наклонился и прихватил зубами кожу на его шее, прямо над ключицей, дразняще посасывая и вылизывая, оставляя влажный розовый след, который на светлой коже омеги проступил алым лепестком. — Это тоже стыдно? Тэхен обессилено захныкал и запрокинул голову, обнажая длинную, нежную шею, и Чонгук припал к ней, облизывая, покусывая, оставляя цепочку отметин, каждая из которых была маленьким объявлением права собственности: мой, мой, мой. — Хочу всё с тобой, — бормотал он между укусами. — Всё, что только можно. Хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро. Хочу засыпать, уткнувшись носом в твою макушку. Хочу вылизывать тебя с ног до головы каждую ночь. Хочу кормить тебя с рук, заворачивать в шкуры, носить на руках через весь двор, чтобы все видели, чей ты. Хочу целовать тебя здесь, — его ладонь легла на живот Тэхена, туда, где все еще был виден бугорок от члена, — когда здесь будет расти наш ребёнок. Хочу слышать, как ты стонешь, как шепчешь моё имя. Хочу видеть тебя таким, размякшим и розовым, и знать, что это я, только я сделал тебя таким. — Т-ты невозможный… Чонгук усмехнулся и качнул бёдрами, входя глубже. Чужие пальчики вцепились в плечи альфы, а рот раскрылся в тихом трепетном вздохе. Мужчина двигался внутри него, вбивая каждый толчок до самого основания, так, что очертания члена на животе Тэхена проявлялись в такт его движениям. Руки не прекращали блуждать, мяли нежные ягодицы, оглаживали бёдрышки, обхватывали тонкую талию, поднимались к грудке, перекатывая в пальцах розовые затвердевшие вершинки, и Тэхен плавился, растворялся в его руках, как воск на жарком пламени. — Мой сладкий, — Чонгук прикусил его ушко и потянул зубами, чувствуя, как омега сжимается внутри. — Самый красивый. Самый нежный. — Чонгу-ук, — Тэхен прижался к нему, обхватив руками и ногами, обвившись вокруг крупного туловища и спрятал мокрое горящее личико в изгиб его шеи. — Не могу больше. Пожалуйста. Много… слишком много всего… — Ещё чуть-чуть, родной, — Чонгук обхватил его обеими руками и ускорился, вбиваясь глубокими, размашистыми толчками. Тельце Тэхена содрогалось и дёргалось в такт движениям альфы, но он больше не просил остановиться, только вжимался крепче и крепче, стискивая Чонгука всеми конечностями. Когда Чонгук наконец кончил, выплёскивая горячее густое семя максимально глубоко внутрь и прижимая омегу к своей груди, Тэхен обмяк в его руках полностью, его голова упала на плечо альфы, мокрые ресницы затрепетали и сомкнулись. Всё его маленькое, истерзанное лаской тело подрагивало мелкой дрожью, кожа блестела от пота и влаги, губки были припухшими, искусанными, ярко-розовыми, а на шее и груди цвели алые пятна засосов и укусов. — Живой? — спросил Чонгук улыбаясь куда то в чужие спутанные влажные волосы . — Не уверен, — промямлил Тэхен ему в плечо, даже не пытаясь открыть глаза. — Кажется, ты меня убил. Вот так. Не мечом, а… — А чем? — Не скажу, — уши Тэхена полыхнули алым. Чонгук хрипло рассмеялся, а потом осторожно приподнял его, вышел из растянутого колечка мышц, из которого тут же начала вытекать вязкая сперма и уложил рядом с собой на смятые подушки, укутывая одеялом. Тэхен свернулся калачиком, подтянув колени и вжавшись спиной в тёплый бок Чонгука, закрывая глаза. Альфа натянул одеяло повыше, укрыв его до подбородка, и обнял, прижимая к себе. Рана в левом боку все еще ныла тупой болью, но глядя на светлую макушку под своим подбородком, вся боль отходила на задний план. Он любовно смотрел на профиль омеги, на подрагивающие ресницы и тонкие пальчики, рефлекторно сжимавшие одеяло во сне, и думал о том, что хочет посадить этого мальчика на свой узел, хочет отчаянно, до темноты в глазах, но ещё рано. Сначала нужно разобраться с кланом, с наследством, отвезти Тэхена к его семье, сделать всё правильно. А потом, когда придёт время и его омега будет готов, Чонгук свяжет их навсегда, узлом и меткой, и тогда уже ничто на свете не сможет их разлучить. Но это потом. А сейчас южное солнце спало в его руках, тёплое и мягкое, пахнущее мёдом в перемешку с хвоей и счастьем. Чонгук поцеловал своего омегу в макушку, вдохнул родной сладкий запах, и закрыл глаза. Альфа выздоровел так, как и предсказывал Бьёрн, быстро и бессовестно легко. На четвёртый день после пробуждения он уже сидел на кровати, свесив ноги на пол, и требовал у Хельги разрешения встать. На пятый встал без спроса, и Хельга ругалась на весь двор, грозя ему всеми карами Одина и Фрейи вместе взятых, но рана уже стягивалась молодой розовой кожей, края шва перестали сочиться, и мужчина двигался свободно, лишь изредка морщась при резких поворотах корпуса. На седьмой день от пореза осталась только длинная красная полоса, ещё чувствительная к прикосновению, но чистая и сухая, и Хельга, осмотрев её в последний раз, только покачала головой и пробормотала, что альфы этого клана, видимо, скроены из другого теста, потому что нормальный человек с такой раной провалялся бы не меньше двух недель. Дни выздоровления прошли в тихой, почти домашней близости, которой у Чонгука и Тэхена никогда раньше не было. Они жили в хижине Хельги, потому что Тэхен отказывался возвращаться в покои, а Чонгуку было всё равно, где спать, лишь бы омега лежал рядом. Старуха-целительница ворчала для порядка, но уступила им свою кровать, а сама ночевала в лазарете, где стояла запасная лежанка, и все трое молча делали вид, что так и задумано. По утрам Чонгук просыпался первым, обнаруживал Тэхена свернувшимся у себя под боком, с тёплым дыханием, щекотавшим кожу на рёбрах, и лежал так долгие минуты, не шевелясь, слушая чужое сердцебиение и разглядывая солнечных зайчиков, которые прокрадывались сквозь ставни и рисовали узоры на светлых волосах омеги. Течка Тэхена к тому времени сошла на нет, и запах его вернулся к прежней тонкой сладости. К концу первой недели стало ясно, что больше откладывать нельзя. Тело Торфинна, омытое и обряженное по обычаю, лежало в хранилище, и мёртвый ярл ждал своего последнего путешествия. Похороны назначили на девятый день после гибели ярла, как велел старый закон: девять дней для того, чтобы души успели собраться в путь, чтобы живые успели оплакать и отпустить, чтобы боги успели решить, принять ли воина в свои чертоги или отвергнуть. Утро выдалось ясным, холодным и ветреным, одним из тех поздневесенних дней, когда небо воздух так прозрачен, что горы на горизонте кажутся нарисованными острым пером на голубом пергаменте. Фьорд лежал внизу неподвижным зеркалом, тёмная вода отражала облака и вершины скал, и только у берега, где волны бились о камни, поверхность дробилась мелкой рябью, искрившейся на солнце. Погребальная ладья стояла у причала с рассвета. Это был старый корабль Торфинна, тот самый, на котором ярл ходил в свои последние походы, крепкий ещё, с высоким носом, увенчанным резной головой змея Йормунганда, покровителя клана. Бьёрн руководил подготовкой: воины заполняли днище ладьи сухими дровами и берёзовой корой, выкладывая их ровными слоями, перемежая сеном и промасленной паклей, чтобы пламя занялось быстро и горело жарко. Вокруг корабля складывали погребальные дары, оружие, которое принадлежало ярлу при жизни, его любимый боевой топор с рукоятью из чёрного ясеня, длинный меч в ножнах, обитых серебром, короткий охотничий нож, кольчугу, щит с клановым гербом. Рядом укладывали вещи, необходимые для путешествия в загробный мир: мешки с зерном, бурдюки с мёдом, связки вяленого мяса, шкуры, одежду, инструменты. Всё, что могло понадобиться мёртвому на его последнем пути, и Тэхен, наблюдавший за приготовлениями с берега, думал о том, как странно заботиться о комфорте человека, который при жизни так мало заботился о комфорте других. Тело Торфинна вынесли из хранилища на широких деревянных носилках, которые несли четверо воинов. Ярл был одет в лучшую свою одежду, длинную тунику из тёмно-синей шерсти, расшитую серебряной нитью по вороту и рукавам, кожаные наручи с бронзовыми заклёпками, меховой плащ, скреплённый на плече тяжёлой фибулой в виде волка. Голова, отсечённая мечом Чонгука, была приставлена к телу и закрыта капюшоном плаща, так, что со стороны казалось, будто ярл просто спит. Лицо его, побледневшее и заострившееся, с ввалившимися щеками и тёмными кругами под закрытыми глазами, утратило всю свою прижизненную грозность, и Тэхен, глядя на него, не мог найти в себе ненависти, которую ожидал почувствовать. Ненависть перегорела, оставив после себя только пепел усталости и странную, холодную пустоту. Тело уложили на ладью, в центре, на возвышение из сложенных шкур, и скрестили руки на груди, вложив в правую ладонь золотую монету, плату перевозчику мёртвых, а в левую — серебряную подвеску с руной Тюра, символом воинской чести, которой Торфинн при жизни был так беден. Весь клан собрался на берегу. Мужчины и женщины, старики и дети, воины в доспехах и рабочие в простых рубахах стояли полукругом вдоль кромки воды, и их лица были сосредоточенными и торжественными, как того требовал обычай. Среди них был и Тэхен, в чужой северной одежде, которую одолжила ему Сигни, потому что своей у него почти не осталось. Чонгук стоял рядом, и его теплая рука лежала на пояснице омеги, впервые открыто, перед всем кланом, говоря обо всем без слов. Ингрид вышла вперёд. Она была одета в тёмно-серое строгое платье, без украшений, только родовой серебряный браслет на запястье, что их мать носила до самой смерти. Волосы были убраны в тугую косу, перекинутую через плечо. Выражение лица было бесстрастным, но Тэхен видел, как белеют костяшки её пальцев, стиснутых в кулаки вдоль тела. — Торфинн Волкоруб, сын Хакона, ярл клана Йормунгандов, — начала она громко и ровно. — Мой брат. Сегодня мы провожаем его в последний путь. Она замолкла на мгновение, вбирая больше воздуха в легкие. — Торфинн был сильным воином. Храбрым. Беспощадным к врагам. Он защищал эти берега от набегов, водил наших людей в походы, расширял границы клана. При нём мы стали богаче и сильнее, и это правда, которую нельзя отнять. Тэхен почувствовал, как пальцы Чонгука на его пояснице чуть сжались, и накрыл их своей ладонью, сплетая. — Но сила без мудрости становится жестокостью, а власть без милосердия становится тиранией. Мой брат забыл это. Забыл, что быть ярлом значит не только повелевать, но и защищать. Не только брать, но и давать. Не только устрашать, но и любить. И это стоило ему жизни и чести. Стоило ему всего. По толпе прокатился тихий ропот вздохов. — Я не буду лгать у погребального огня, — сказала Ингрид. — Не буду называть его великим, потому что величие измеряется не числом убитых врагов, а числом тех, кого ты сберёг. Не буду называть его мудрым, потому что мудрый человек не превращает свой дом в темницу для тех, кого должен был хранить. Но я буду помнить его. Помнить, каким он был в детстве, когда смеялся громко и бегал наперегонки с ветром. Помнить, каким он был, когда ещё не утратил способность любить. И молиться о том, чтобы боги, судя его, увидели не только тьму, но и тот свет, который когда-то жил в нём, прежде чем погас навсегда. Она повернулась к ладье и подошла к борту, положив руку на мокрое дерево. — Прощай, брат. Да примет тебя Один или отвергнет, это уже не моё решение. Моё решение было любить тебя, несмотря ни на что. И я его исполнила до конца. Она отступила. Чонгук шагнул вперёд, и толпа расступилась перед ним, как раньше расступалась перед его отцом, в чем была своя мрачная ирония. Он остановился перед ладьёй и несколько мгновений молча смотрел на тело Торфинна, на лицо, скрытое за капюшоном и на скрещённые руки с золотой монетой. — Я убил тебя, и если бы мне пришлось прожить тот день заново, я бы сделал это снова. Ты не оставил мне выбора. Но ты дал мне жизнь. Ты дал мне силу, умение владеть мечом, и упрямство, которое не позволяет сдаваться. За это я благодарен. Он взял факел, который кто-то из воинов протянул ему, и повернул голову к Ингрид. Та молча кивнула. Чонгук поднёс огонь к промасленным тряпкам, обёрнутым вокруг основания ладьи, и пламя занялось мгновенно, жадно лизнув сухое дерево, побежало по бортам оранжевыми змейками, охватывая корабль со всех сторон. Жар ударил в лицо, и Тэхен инстинктивно отступил назад, чувствуя, как горячий воздух сушит кожу и заставляет щуриться. Четверо воинов столкнули горящую ладью с причала, и она медленно, величественно заскользила по тёмной воде фьорда, увлекаемая течением и утренним ветром. Огонь рос, набирал мощь, пожирая дерево, ткани, шкуры, превращая всё в рыжее, ревущее пламя, которое поднималось к небу столбом чёрного дыма. Резная змеиная голова на носу ладьи вспыхнула последней, и её силуэт на мгновение обрисовался в огне с жуткой красотой, прежде чем рассыпаться облаком искр. Ладья горела, удаляясь от берега, и её отражение плясало в тёмной воде фьорда, двойник из пламени и дыма, который плыл вместе к горизонту. Люди на берегу стояли молча, глядя, как огонь поглощает последние останки человека, который правил ими столько лет. Некоторые женщины плакали. Воины стояли с каменными лицами, только пламя отражалось в их глазах. Тэхен смотрел на горящую ладью, и в его груди ворочалось странное, сложное чувство, не горе и не радость, а нечто среднее, тяжёлое и многослойное. Этот человек причинил ему больше боли, чем кто-либо в его жизни. Сломал его тело, растоптал его достоинство, украл месяцы его молодости, наполнив их страхом и унижением. Но этот же человек, косвенно, привёл его к Чонгуку. И сейчас, глядя, как пламя забирает последнее, что осталось от ярла Торфинна, Тэхен мысленно отпустил его. Отпустил боль, и страх, и ненависть, и все те ночи, когда он лежал в темноте и мечтал о смерти, своей или чужой. Он отпустил всё это и позволил ветру унести пепел, потому что впереди была другая жизнь, и он хотел войти в неё налегке. Рука Чонгука сжала его ладонь, и Тэхен сжал в ответ. Ладья догорела далеко в фьорде, превратившись в тёмный, дымящийся остов, который медленно погружался в воду, и когда последний кусок обугленного дерева скрылся под поверхностью, унося с собой то, что когда-то было Торфинном, сыном Хакона, ярлом клана Йормунгандов, над водой повисла тишина. Потом ветер переменился, и люди начали расходиться. Вечером того же дня Тэхен сидел на ступеньках перед хижиной Хельги, кутаясь в меховую накидку, которую Чонгук набросил ему на плечи перед тем, как уйти разговаривать с Бьёрном о клановых делах. Закат окрашивал небо в розовые тона, и на фьорде ещё стелилась тонкая дымка от погребального костра, похожая на вуаль. Чонгук вернулся, когда первые звёзды начали проступать на потемневшем небосводе. Он сел рядом на ступеньку, и его плечо коснулось плеча Тэхена. — О чём думаешь? — спросил он негромко. Тэхен помолчал, потом грустно улыбнулся. — О Дымке. Вспоминаю его. Когда всё это началось на площади, воины упустили его, и он убежал в лес. Я надеюсь, что с ним всё хорошо. Что он жив где-то там, — омега кивнул в сторону тёмной стены леса за поселением. — Что ему не холодно и не страшно. Он же вырос среди людей, он не знает, как жить в дикой природе, и я всё думаю, справился ли он… Голос его дрогнул, и Чонгук обнял его одной рукой, притягивая к себе. — Олени выносливые. Инстинкты возьмут своё. Кровь у него дикая, лесная. — Я знаю. Просто… хотелось бы увидеть его хоть разок. Убедиться, что он в порядке. Хотя бы издалека. Чонгук задумался. — Завтра, — сказал он. — Утром поедем в лес. Верхом. Я знаю места, где олени пасутся весной. Шанс найти его невелик, но если он учует твой запах, возможно, покажется. Ты для него единственный знакомый человек, и эту связь не так просто стереть. Тэхен поднял на него глаза, полные робкой надежды. — Правда? Поедем? — Правда. А теперь иди в дом, замёрзнешь. Лес встретил их утренней свежестью, терпким запахом хвои и мокрой земли, птичьим щебетом и мягким шорохом ветра в верхушках сосен. Конь Чонгука, шёл ровным шагом по узкой лесной тропе. Тэхен сидел впереди, в кольце рук альфы, которые держали поводья, и спиной ощущал тепло его широкой груди. Они спешились на небольшой опушке, где ручей, освободившийся от последнего льда, бежал по камням с весёлым журчанием, и молодая трава пробивалась сквозь прошлогоднюю листву. Чонгук привязал коня к дереву и зашагал рядом с Тэхеном, их руки нашли друг друга сами, привычно сплетаясь в замок. Лес вокруг был живым, полным звуков и запахов, которые кружили голову после стен поселения. — Что будет с кланом теперь? — спросил Тэхен, перешагивая через поваленный ствол молодой берёзки. — Ингрид держит всё под контролем. Она лучше, чем я думал. Намного лучше. Бьёрн говорит, что люди признают её авторитет, а это дорогого стоит: обычно клан не подчиняется женщине без боя, но она заработала это уважение делом, а не кровью. Клан в надёжных руках. — А когда мы сможем поехать к моему отцу? — Скоро. Неделя, может две, пока не уладятся все дела с наследством и клановыми обязательствами. Потом мы сядем на корабль и поплывём на юг. Я обещал тебе, и я сдержу слово. Тэхен кивнул, но на его лице читался невысказанный вопрос. — Чонгук, — начал он наконец. — Я думал… о нас. Я ведь все еще считаюсь мачехой. Бывшим мужем Торфинна. По закону вашего клана, разве я могу… — он запнулся, подбирая слова, — разве мне позволено выйти за тебя? Тем более если ты станешь следующим ярлом? Люди будут говорить, что это неправильно. Что я перешёл от отца к сыну, и... Чонгук остановился и повернулся к нему, глядя серьёзно и прямо. — Торфинн мёртв. Его законы мертвы вместе с ним. Теперь нам можно всё, и никто не посмеет сказать иначе. Не потому, что я заставлю молчать, хотя если понадобится и это тоже, а потому, что весь клан видел, что он делал с тобой. Видел, как обращался. Видел, как ты стоял на коленях на площади. Они знают правду, и среди них нет ни одного, кто бы посмел назвать нас неправыми. — Но если ты станешь ярлом… — Об этом я и хотел поговорить с тобой, — Чонгук мягко сжал его ладонь и повёл дальше по тропинке, мимо замшелых камней и корявых еловых корней, выпиравших из земли. — Я думал об этом. Долго. И пришёл к выводу, что не хочу становиться ярлом. Тэхен споткнулся от неожиданности и уставился на него с широко распахнутыми глазами. — Что? Но… это же твоё наследство. Твоё право по крови. Весь клан ждёт… — Пусть ждёт. — Чонгук говорил спокойно, было видно что он уже принял решение. — У меня никогда не лежала к этому душа, Тэхен. Никогда. Я воин, а не правитель. Я умею сражаться, командовать в бою, защищать, но сидеть на троне, вершить суд, считать подати, разбирать споры между торговцами из-за мешка зерна… Это не моё. И это не то, чего я хочу от жизни. — А чего ты хочешь? Чонгук посмотрел на него. — Тебя. Нашу семью. Наших будущих детей. Хочу быть рядом с тобой, а не на бесконечных советах и разъездах. Хочу видеть, как растут мои дети, а не узнавать об их первых шагах из чужих рассказов, когда вернусь из очередного похода. — Его голос стал тише. — Я рос без отцовской любви. Торфинн был вечно занят делами клана, походами, политикой. Я видел его за столом и на тренировочной площадке, а в остальное время он для меня не существовал. Мать пыталась заменить его, но ей самой нужна была опора, которой не было. Я не хочу этого повторить. Не хочу, чтобы мои дети знали своего отца только по рассказам других. И не хочу, чтобы ты оставался один, пока я буду разрываться между обязанностями и тобой. Тэхен смотрел на альфу во все глаза пытаясь осмыслить происходящее, пока под его ребрами расцветало чувство абсолютной любви к человеку напротив. — Ингрид, — продолжил Чонгук. — Я хочу передать титул ей. Она справляется лучше, чем справился бы я. Ей по душе командовать, это видно, она расцвела за эти дни, несмотря на горе. Это её призвание, не моё. Клан будет в хороших руках. — Но… — Тэхен покачал головой в виде робкого протеста. — Чонгук, ты не можешь жертвовать титулом ярла ради… ради какого-то омеги. Ради меня. Это слишком… — Тэхен, — Чонгук остановился и взял его лицо в обе ладони, заставляя смотреть в глаза. — Не смей. Ты не «какой-то». Ты — человек. Мой омега. И для настоящего мужчины нет ничего важнее благополучия его пары. Ни титулы, ни власть, ни золото, ни слава, ничто не стоит больше, чем улыбка на лице того, кого любишь. Я принял решение, и оно окончательное. Так что перестань пытаться убедить меня, что ты недостаточно важен, потому что ты самое важное, что случилось в моей жизни. Глаза Тэхена блестели, переполненные от влаги, губы дрожали, и всё его маленькое тело было натянуто до предела переполняющими чувствами. — Ты невозможный, — прошептал он. — Совершенно, абсолютно невозможный человек. Омега привстал на цыпочки и поцеловал Чонгука, обхватив за шею тонкими руками, и поцелуй был мягким и медленным, на вкус как слёзы и весенний ветер. Они стояли на лесной тропинке, среди мха и сосен, и целовались, как будто были единственные в этом мире. Треск ветки разрезал тишину. Они оба замерли и одновременно повернули головы в сторону звука. В нескольких метрах от них, на краю маленькой поляны, освещённой солнцем, стоял олень. Не маленький, не хрупкий олененок с неуклюжими ногами и нежным пушком, которого Тэхен когда-то подобрал в лесу и выходил в конюшне. Перед ними стоял взрослый, статный зверь, с крепкими ногами, широкой грудью и молодыми рогами, уже разветвившимися на два отростка, покрытыми бархатистым мхом. Шерсть была гладкой, серо-коричневой, с рыжеватым отливом на боках, а большие внимательные глаза, смотрели на людей с настороженностью, которая свойственна дикому зверю. Тэхен прижал ладонь к губам, и его глаза вновь наполнились слезами. — Дымок, — выдохнул он беззвучно. Олень шевельнул ушами. В его взгляде мелькнуло мутное, далёкое узнавание, как будто где-то на самом дне звериной памяти шевельнулось воспоминание о тёплых руках, о мягком голосе, о молоке из деревянной миски и безопасности стойла. Он не подошёл ближе, но и не убежал, стоял неподвижно, только ноздри подрагивали, ловя знакомый запах. — Не двигайся, — прошептал Чонгук, положив руку на плечо Тэхена. — Он одичал. Ему нужно время. Тэхен не двигался. Стоял и смотрел на своего олененка, который стал взрослым, красивым, свободным зверем, и слёзы счастья катились по его щекам одна за другой. Шорох за деревом заставил обоих замереть. Из-за широкого ствола старой сосны, осторожно, бочком, выступила ещё одна фигура. Олениха. Она была чуть меньше Дымка, тоньше и изящнее, с мягкой палевой шерстью и огромными, настороженными глазами. Олениха прижалась к боку Дымка, и он повернул к ней голову и коснулся носом её уха, словно успокаивая и заверяя, что опасность им не грозит. — Чонгук, — Тэхен схватил его за руку и сжал пальцы. — Посмотри… Он нашёл свою пару. Он тоже нашёл… Чонгук смотрел на двух оленей, стоявших бок о бок на солнечной поляне, и его губы тронула мягкая, тихая улыбка. — Нашёл, — подтвердил он. Они стояли так несколько долгих минут, глядя друг на друга через полосу солнечного света. Потом Дымок фыркнул, тряхнув головой, словно прощаясь, развернулся и неспешно пошёл прочь, в глубину леса. Его олениха последовала за ним, ступая по мягкому мху тонкими изящными ногами. Они шли рядом, плечо к плечу, и их силуэты растворялись среди деревьев, становясь всё бледнее, пока не исчезли совсем. Тэхен стоял, глядя им вслед, улыбаясь, и по его лицу текли солёные слёзы. — Он счастлив, — сказал омега тихо. — Посмотри, каким он стал. Большим, красивым... Свободным. И он не один. Чонгук и обнял его со спины, прижимая к своей груди. Тэхен откинул голову ему на плечо, глубоко вдохнул лесной воздух и закрыл глаза. Ветер трепал его светлые волосы, смешивая их с тёмными прядями альфы. Две недели спустя драккар вышел из фьорда на рассвете. Море было спокойным, бирюзовым ближе к горизонту, где небо сливалось с водой. Ветер дул с севера наполняя полосатый парус, и корабль уверенно скользил по волнам, покачиваясь на пологих валах. Бьёрн стоял у руля, щурясь на солнце, и его рыжая борода золотилась в утренних лучах. Рядом с ним расположились пятеро воинов, на этот раз выбранных самим Чонгуком, людей надёжных и преданных, которые добровольно вызвались сопровождать молодого хёвдинга и его омегу на юг. Тэхен стоял на носу корабля, обеими руками держась за резной борт, и смотрел вперёд, туда, где за бескрайним простором воды лежала его родина. Соленый ветер бил в лицо, трепал спутанные волосы, отбрасывая их назад, и холодные брызги оседали на щеках. Он думал о брате, о маленькой Хильде с её косичками и круглым личиком, которая, наверное, каждый вечер забиралась на каменный подоконник и высматривала на горизонте парус, который привезёт старшего брата домой. Об отце, который, по словам посланца, шёл на поправку, и его здоровье крепло с каждым днём, как будто сама весть о гибели ярла сняла с него камень, давивший на грудь. Тэхен думал о том, как обнимет их, как почувствует знакомые запахи родного дома, лаванду в саду матери, дым из каминной трубы, тёплый ржаной хлеб, который пекла служанка каждое утро. Думал о том, как покажет им Чонгука, и как они, наверное, испугаются сначала, потому что альфа огромен и суров, но потом увидят, как он смотрит на Тэхена, и всё поймут. Обязательно поймут. Тяжёлые руки обняли его сзади, обхватив поперёк груди, и широкое тело закрыло от ветра, словно крепость. Омега откинулся назад, прижимаясь спиной к груди Чонгука, и почувствовал, как подбородок альфы ложится ему на макушку, как горячее дыхание согревает сквозь волосы. — Замёрз? — спросил Чонгук негромко. — Немножко. Руки обняли крепче, и Тэхен накрыл их своими ладонями. Впереди лежало море, бескрайнее и синее. За ним лежал берег, где Тэхена ждали те, кого он любил. А рядом, вокруг него, был Чонгук, и это было всё, что ему нужно. Тэхен улыбнулся ветру и закрыл глаза. Впервые ему не хотелось бояться будущего. Потому что будущее пахло хвоей, морской солью и домом.