Aere

Первое, что почувствовал мужчина, прежде чем открыть глаза, была боль. Она пульсировала в голове тяжёлыми волнами, раскалывая череп на осколки, и каждый удар собственного сердца отдавался где-то за левым виском гудящим молотом. Во рту пересохло, язык прилип к нёбу, как кусок кожи, и привкус меди примешивался к горечи желчи, подступающей к горлу. Ярл попытался пошевелиться и застонал, когда мир вокруг накренился, поплыл куда-то в сторону, грозя вывернуться наизнанку вместе с содержимым его желудка. Глаза открылись сами по себе, здоровый и слепой, оба одинаково бесполезные в первые мгновения пробуждения, когда всё вокруг расплывалось мутными пятнами. Торфинн лежал на чём-то твёрдом и холодном, хотя смутно помнил кровать, мягкие меха, жаркое тело омеги под собой… Омега. Память вернулась урывками и рваными кусками. Запах. Этот невыносимо сладкий запах, от которого кружилась голова и темнело в глазах, запах течного омеги, густой и тягучий, просачивающийся под дверь его покоев, заполняющий ноздри и лёгкие, туманящий рассудок. Торфинн помнил, как встал с кровати, ведомый этим ароматом, как шёл по коридорам собственного дома, почти не осознавая собственных движений. Инстинкт вёл его, неодолимый инстинкт альфы, почуявшего готовую к спариванию омегу. Он помнил дверь в покои Тэхена. Помнил, как навалился на неё плечом, когда засов не поддался. Помнил хруст дерева и перекошенное от ужаса лицо южанина, вжавшегося в изголовье кровати. Помнил жар чужого тела под ладонями, сопротивление, слабое и отчаянное, которое только сильнее распаляло его, помнил, как рвал тонкую ткань ночной рубашки, как прижимал узкие запястья к постели… А потом была боль. Резкая, взорвавшаяся в черепе всполохом белого огня и утянувшая его во тьму. Торфинн медленно, опираясь на трясущиеся руки, поднялся на колени. Мир снова закачался, в горло плеснула тошнота, и он едва успел повернуть голову, прежде чем его вырвало прямо на пол. Желчь и остатки вчерашней еды расплескались по доскам, и ярл долго стоял так, на четвереньках, сплёвывая горькую слюну и пытаясь отдышаться. Когда он наконец поднял голову, его здоровый глаз сфокусировался на собственных руках, упиравшихся в половицы. Они были красными. Тёмными. Липкими от засохшей крови, которая забилась под ногти и въелась в кожу между пальцами. Его крови. Торфинн медленно поднял руку к голове, и пальцы нащупали рану на лбу, там, где кожа разошлась рваными краями, обнажая кость. Кровь уже подсохла, превратившись в корку, но при прикосновении рана снова начала сочиться, и тёплые капли потекли по виску, застревая в седых волосах бороды. Этот щенок его ударил. Его собственный супруг, эта южная тварь, которую он вытащил из грязи и облагодетельствовал, дав ей место рядом с собой, посмела поднять на него руку. Могла убить. Если бы удар пришёлся чуть левее, чуть сильнее, если бы в руках южанина оказалось что-то острее подсвечника… Торфинн зарычал сквозь стиснутые зубы, и звук этот был похож на рык раненого медведя, загнанного в угол и оттого вдвойне опасного. Он оттолкнулся от пола и поднялся на ноги, пошатываясь, хватаясь за угол комода, чтобы не упасть. Комната плыла перед глазами, стены накренялись, но он заставил себя стоять прямо, заставил взять под контроль собственное тело, как заставлял его столько раз до этого, после ран, которые убили бы менее крепкого человека. Покои были пусты. Постель смята, одеяла сбиты в комок, на простынях темнели влажные пятна, природу которых Торфинн знал слишком хорошо. Запах омежьей течки ещё витал в воздухе, сладкий и манящий, но уже начинал выветриваться, смешиваясь с запахом крови и страха. Ярл обвёл комнату взглядом, отмечая следы борьбы: опрокинутый стул, разбитый кувшин на полу, свечи, скатившиеся со столика у кровати. И бронзовый подсвечник, валявшийся в углу, с тёмными пятнами на основании. Торфинн поднял его, повертел в руках. Тяжёлый. Если бы южанин ударил чуть сильнее, если бы целился точнее, этим подсвечником можно было бы проломить череп и взрослому воину. Эта мысль не испугала ярла. Она привела его в бешенство. Звериный рык вырвался из его горла сам по себе, и рука сжалась на подсвечнике так, что костяшки побелели. Торфинн швырнул его в стену, и бронза ударилась о дерево с гулким стуком, оставив вмятину на досках. Но этого было мало. Слишком мало, чтобы утолить ту ярость, что клокотала в его груди, как кипящая смола. Он бросился к комоду и смахнул с него всё одним широким движением руки. Шкатулки, баночки с маслами и притираниями, мелкие безделушки, всё это полетело на пол, разбиваясь и рассыпаясь. Стеклянный флакон с какими-то южными благовониями разлетелся на осколки, и в воздухе поплыл тошнотворно-сладкий цветочный аромат, который только сильнее распалил гнев ярла. Южная змея. Торфинн схватил стул и с размаху ударил им о стену. Дерево треснуло, ножки разлетелись в стороны. Он швырнул обломки в угол и развернулся к кровати, рванул на себя одеяла и меха, отшвыривая их прочь, словно надеясь найти под ними спрятавшегося омегу. Руки его терзали простыни, рвали ткань с той же яростью, с какой он рвал бы глотку врагу на поле боя. Как посмел этот жалкий южанин поднять на него руку? Как посмел отказать своему мужу, своему хозяину, человеку, который дал ему всё? Торфинн сорвал шторы с окна, и ткань затрещала, расползаясь по швам. Перья из распоротой подушки взметнулись в воздух белым облаком, оседая на его волосах и одежде, прилипая к засохшей крови на лице. Он тяжело дышал, грудь вздымалась, как кузнечные мехи, и каждый вдох приносил с собой волну боли из раненой головы. И тут его рука, шарившая по разорённой постели, наткнулась на что-то под одной из подушек. Торфинн замер. Это был мешочек. Небольшой, неприметный, из грубой холстины, затянутый кожаным шнурком. Такой легко было не заметить среди постельного белья, легко было принять за какую-нибудь ароматную травницу для лучшего сна. Но он лежал под подушкой, там, где омега клал голову каждую ночь, и это означало, что вещица была важной. Важной и тайной. Ярл медленно опустился на край разорённой кровати, не замечая, как перья липнут к его окровавленным рукам. Он покрутил мешочек в пальцах, ощупывая его содержимое сквозь ткань. Что-то твёрдое, угловатое, разных размеров и форм. Любопытство пересилило ярость, и Торфинн развязал шнурок, заглянул внутрь. Потом перевернул мешочек над измятой простынёй, высыпая содержимое. На белую ткань посыпалась всякая дребедень. Мелкие камушки, обкатанные морем до гладкости, серые и коричневые, собранные, очевидно, на берегу фьорда. Несколько птичьих перьев, пёстрых и белых, связанных вместе тонкой ниткой. Засушенный цветок, потерявший цвет, но сохранивший форму лепестков. Торфинн хмыкнул с презрением. Детские сокровища. Бесполезный хлам, который южанин почему-то хранил как величайшую драгоценность. Он уже собирался смахнуть всё это на пол, когда его глаз зацепился за что-то, блеснувшее среди камушков. Янтарь. Небольшой кусочек, размером с ноготь большого пальца, тёплого медового оттенка, с застывшим внутри пузырьком воздуха. Торфинн взял его двумя пальцами, поднёс к свету из окна, и внутри него все вмиг замерло. Он знал этот камень. Астрид, его первая жена, любила собирать янтарь. Она верила, что в нём хранится мудрость предков, что это застывшие слёзы древних богов, пролитые над смертным миром. У неё была целая шкатулка таких камней, больших и маленьких, некоторые с вкраплениями насекомых или растений, некоторые чистые, как капли мёда. После её смерти Торфинн не смог заставить себя прикоснуться к этой шкатулке. Он отдал её Чонгуку, потому что знал, как сын любил мать, как убивался по ней после похорон. Чонгук хранил эти камни. Торфинн знал, потому что однажды, много зим назад, случайно увидел, как сын перебирает их в своих покоях, рассматривая на свету, как делала когда-то Астрид. Янтарь был единственным, что он оставил себе от её памяти. И теперь один из этих камней лежал в мешочке южного омеги. Как драгоценность. Как подарок. Торфинн сидел неподвижно, глядя на янтарь в своей ладони, и мысли в его голове выстраивались в цепочку, как восход зимнего солнца. Слова Ульфа, предупреждения о том, что молодой хёвдинг слишком много времени проводит с омегой ярла, что между ними что-то нечисто. Торфинн тогда отмахнулся, посчитал это завистью и интригами, потому что не мог, не хотел поверить, что его собственный сын способен на такое предательство. Но были и другие мелочи, которые он замечал, но отгонял от себя, не желая думать о том, что они могут означать. Как Чонгук смотрел на Тэхена во время трапез. Как напрягались его плечи, когда Торфинн касался омеги. Как он вызвался сопровождать южанина к больному отцу, хотя раньше не проявлял к супругам ярла ни малейшего интереса. Как странно вёл себя после отравления, часами сидя у постели Тэхена, словно тот был не его мачехой, а… Кем? Торфинн поднялся с кровати как человек, на плечи которого опустилась неподъёмная тяжесть. Он крепко сжал янтарь в кулаке, так, что острые грани камня впились в ладонь, но боли он не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал, кроме ледяной ярости, которая растекалась по венам, вытесняя всё остальное. Его сын и его омега. Прямо у него под носом. Всё это время, пока он думал, что Тэхен просто боится его, что омега просто тоскует по родным краям, что его холодность в постели объясняется стыдливостью и неопытностью… Всё это время южная змея обвивалась вокруг его сына, отравляя его своим ядом, своей наигранной невинностью, своими огромными испуганными глазами, которые так хорошо умели лгать. Торфинн вспомнил, как Тэхен смотрел на него в первые дни после свадьбы, как загнанный зверёк. Вспомнил его дрожащие руки и побелевшие губы, его покорность, которая казалась искренней, его слёзы, которые альфа принимал за признак слабости. Глупец. Какой же он был глупец. Омега играл с ним с самого начала, использовал его, притворяясь беспомощным олененком, в то время как на самом деле… На самом деле он был змеёй. Южной змеёй, которая умела ждать, умела прятать клыки, умела втираться в доверие и жалить исподтишка. Эта тварь сумела охомутать не только Торфинна, но и Чонгука. Его сына, человека, которого ярл всегда считал неприступной скалой, не способной на привязанность. Чонгук никогда не искал общества омег, и Торфинн уже начинал беспокоиться, что род его закончится, потому что единственный наследник не желает продолжать его. И вот теперь выяснилось, что Чонгук не холодный. Не бесчувственный. Просто его сердце украл кто-то другой. Рёв, который вырвался из горла Торфинна, заставил задрожать стены. Он швырнул мешочек через всю комнату, и тот ударился о дверь, рассыпая оставшееся содержимое по полу. Камушки и перья разлетелись в стороны, засохший цветок превратился в труху под его ногой, когда он ринулся к выходу. Надо было найти омегу. Надо было заставить его заплатить за всё. Торфинн вывалился из покоев в коридор, и служанка, несшая таз с водой, с визгом шарахнулась к стене при виде ярла, окровавленного и страшного, с перекошенным от ярости лицом. Он не обратил на неё внимания, прошёл мимо широкими тяжёлыми шагами. Стража у входа вытянулась при его появлении, но взгляды воинов метнулись к ране на его голове, к засохшей крови на лице и руках, и в их глазах мелькнула тревога. — Ярл… — начал было один из них, но Торфинн оборвал его рыком. — Омегу. Найдите мне моего омегу. Весь клан на ноги, всех собак, обыскать каждый угол! Воины переглянулись, но медлить не посмели. Один бросился выполнять приказ, второй остался на месте, переминаясь с ноги на ногу. — Ярл, вам бы к Хельге показаться, рана на голове… — Плевать на рану! — рявкнул Торфинн. — Найдите мне эту тварь, живой или мёртвой! Крики стражи разносились между домами, лай собак присоединился к людским голосам, и люди выглядывали из дверей своих жилищ, не понимая, что происходит. Торфинн стоял посреди площади, не замечая холода, не замечая взглядов, устремлённых на него со всех сторон. Он ждал, и с каждой минутой ожидания ярость внутри него росла, как пламя, в которое подбрасывают сухие дрова. Ему доложили через полчаса. Собаки взяли след. Тэхен провёл ночь, свернувшись в углу рыбацкой лачуги, кутаясь в старое одеяло, которое все ещё хранило слабый запах хвои. Запах Чонгука. Он прижимался к этому запаху, как к единственной опоре, пока тело сотрясала лихорадка течки, пока волны жара сменялись ознобом и разум плыл на грани яви и бреда. Всё болело. Каждая мышца, каждая кость, каждая клетка тела будто пылала огнём и одновременно сводилась ледяной судорогой. Между ног было влажно и скользко, и это было унизительно, и стыдно, и так отвратительно неправильно, потому что рядом не было того, кого его тело призывало. Не было Чонгука с его большими руками и запахом зимнего леса, с его низким голосом, от которого внутри всё замирало и трепетало. Тэхен сжимал себя через тонкую ткань ночной рубашки, в которой выбежал из покоев, не успев одеться, и мысли о Чонгуке смешивались с болью, образуя мучительный клубок желания и страха. Он представлял мозолистые ладони на себе, представлял, как контрастно они смотрелись бы на его пшеничной коже, большие и грубые против мягкого и податливого. Скулил от этих мыслей, кусая кулак, чтобы не застонать в голос. Хижина была маленькой и хорошо держала тепло, но этого было недостаточно. Холод просачивался сквозь щели в стенах, сквозь дырявую крышу, сквозь саму ткань одеяла, и Тэхен дрожал так сильно, что стучали зубы. Он то проваливался в беспокойное забытье, то снова выныривал на поверхность, и каждый раз пробуждение приносило с собой новую волну боли и жара. Хотелось пить. Хотелось, чтобы кто-то пришёл и забрал эту боль. Хотелось, чтобы Чонгук был рядом, прижал к своей широкой груди, зацеловал, залюбил, унял этот пожар, пожирающий изнутри. Рассвет едва-едва забрезжил за маленьким окошком лачуги, когда Тэхен услышал звуки. Сначала далёкие, приглушённые расстоянием, они показались ему частью бреда, ещё одним кошмаром среди бесконечной вереницы ночных видений. Но звуки приближались, становились громче, отчётливее, и это заставило омегу очнуться, вынырнуть из лихорадочного полусна с бешено колотящимся сердцем. Крики. Собачий лай. Тэхен сел, прижавшись спиной к стене, и одеяло сползло с плеч, обнажая тонкую ткань ночной рубашки. Он прислушался, и страх, который он испытывал всю ночь, показался ему детской забавой по сравнению с тем ужасом, что сковал его сейчас. Они искали его, Торфинн послал за ним погоню. Лай приближался, и теперь Тэхен мог различить отдельные голоса, грубые выкрики, команды собакам. Он попытался встать, но ноги не держали, колени подогнулись, и он снова рухнул на пол, цепляясь за стену в попытке удержаться. Бежать. Надо бежать. Но куда? Как? Он едва мог стоять, едва мог думать сквозь туман течки и лихорадки. За дверью хижины был только лес, и холод, и охотники с собаками, которые уже почти настигли свою добычу. Дверь слетела с петель с оглушительным грохотом. Тэхен вскрикнул и вжался в угол, закрываясь руками, как будто это могло его защитить. В проёме появились силуэты воинов Торфинна, их жёсткие лица казались еще более безжалостными в сером свете раннего утра. — Не трогайте меня, — голос Тэхена был сорванным, едва слышным. — Пожалуйста, оставьте меня в покое, не трогайте… Но его слова потонули в грубом хохоте. — Смотри-ка, а вот и наш оленёнок, — один из воинов шагнул внутрь, морща нос от сладкого запаха омежьей течки. — Сбежал от ярла, надо же. Далеко не ускакал. Они схватили его за руки, рванули вверх, и Тэхен закричал от боли, когда грубые пальцы впились в его запястья. Его выволокли из лачуги на холодный воздух, и утренний мороз ударил по разгорячённому телу пощёчиной. Босые ноги проваливались в ледяную грязь, острые камни впивались в ступни, но воины не сбавляли шага, волоча омегу за собой как мешок с зерном. — Чем же ты так успел насолить ярлу, южанин? — один из них сплюнул ему под ноги. — Никогда не видел, чтобы он так бесился. — Я слышал, он ему голову проломил, — подхватил другой. — Подсвечником. Кто бы мог подумать, что в этой тощей заморской твари столько дури. — Ну, ярл ему эту дурь быстро выбьет. Они смеялись, перебрасывались грязными шутками, и Тэхен уже не слышал их слов, потому что мир вокруг превратился в размытое пятно боли и страха. Его тащили по улицам просыпающегося поселения, мимо домов, мимо людей, которые выходили на порог и смотрели с любопытством, с презрением, некоторые с неприкрытым злорадством. Южанин, чужак, который так долго раздражал их своим присутствием, наконец получит по заслугам. Площадь в центре поселения была уже не пуста. Торфинн стоял там, массивный и страшный, с запёкшейся кровью на лице и безумием в здоровом глазу. Вокруг него собирались люди, привлечённые шумом, и их становилось всё больше с каждой минутой. Воины бросили Тэхена на колени прямо у ног ярла. Холодная земля обожгла кожу сквозь тонкую ткань рубашки, и омега согнулся, обхватив себя руками, сотрясаясь от озноба и рыданий. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с грязью, и он не мог остановить их, не мог заставить себя поднять голову и посмотреть в лицо своему мужу. — Итак, — голос Торфинна разнёсся над площадью, гулкий, как погребальный звон. — Перед вами стоит… нет, валяется в грязи существо, которое я назвал своим супругом. Которое я возвысил до положения, о котором оно и мечтать не смело. Толпа зашумела, зашепталась. Торфинн поднял руку, и шёпот стих. — И чем же эта южная тварь отплатила за мою милость? — он сделал паузу, обводя собравшихся взглядом. — Нападением. На своего мужа. На своего господина. На ярла клана Йормунгандов! По толпе пронёсся ропот изумления и возмущения. Торфинн указал на рану на сво​​​​​​​​​​​​​​​​ей голове, и люди вытянули шеи, чтобы лучше рассмотреть. — Эта рана могла стать смертельной. Если бы удар был сильнее, если бы я не повернул голову в последний момент, вы бы сейчас оплакивали своего ярла, убитого собственным омегой! Тэхен поднял голову, и слёзы на мгновение перестали застилать глаза. — Я защищался, — его голос был слабым, но твёрдым. — Вы… вы ворвались в мои покои, вы пытались… Я защищал себя и свою честь. Торфинн криво рассмеялся. — Честь? — переспросил он с издёвкой. — О какой чести может говорить омега, который раздвигает ноги перед каждым, кто посмотрит в его сторону? Тэхен вздрогнул и его лицо залила краска стыда и гнева. — Это… это неправда! — Неправда? — Торфинн шагнул к нему, и омега невольно отшатнулся назад, но воины за его спиной не дали ему отползти. — А я думаю, что очень даже правда. Думаю, что змея, которую я пригрел на груди, всё это время отравляла мой дом изнутри. Втиралась в доверие. Строила из себя беспомощного олененка, чтобы вызвать жалость. И при этом… Он не договорил. Но его холодный взгляд, сказал всё за него. Тэхен понял, что Торфинн знает. Знает о нём и о Чонгуке. Толпа расступилась, и к площади пробились Сигни с Ингрид. Служанка была бледной как полотно, по её щекам текли слёзы, и она пыталась прорваться ближе, но воины не пускали её. Ингрид же шла прямо, с гордо поднятой головой, но её лицо при взгляде на Тэхена побелело ещё сильнее. — Торфинн! — она подошла к брату, не обращая внимания на стражу. — Что здесь происходит? Почему твой супруг стоит на коленях посреди площади? — Это больше не твоя забота, сестра. — Это моя забота, пока я живу в этом доме! — Ингрид подошла к Тэхену и присела рядом с ним, обнимая за дрожащие плечи, помогая подняться. — Посмотри на него, он едва стоит на ногах! У него течка, ему дурно! — Он напал на меня, — ровно произнёс Торфинн. — Пытался убить. — Ты сам виноват! — взорвалась Ингрид. — Ты полез к нему во время течки, когда он не мог защититься! Что он должен был делать, покорно лечь и ждать, пока ты… — Замолчи, лгунья! Ингрид осеклась на полуслове, и что-то в её глазах погасло. — Ты знала, — продолжил ярл с опасным спокойствием. — Ты знала о нём и о моём сыне, верно? Всё это время знала и молчала. Ингрид побледнела ещё сильнее, её руки, обнимавшие Тэхена, дрогнули. — Я не понимаю, о чём ты… — Не лги мне! Ты живёшь в моём доме, ешь мой хлеб, пользуешься моей защитой, и всё это время покрывала измену прямо у меня под носом! Он кивнул воинам, и те шагнули к Ингрид. — Уведите её. Запереть в её покоях до моего особого распоряжения. — Торфинн! — Ингрид попыталась вырваться, когда её схватили за руки. — Ты не можешь! Я твоя сестра! — Именно поэтому ты ещё жива. Женщину увели, и крики её становились всё тише по мере того, как расстояние между ней и площадью увеличивалось. Сигни рыдала, закрывая рот ладонями, не в силах вымолвить ни слова, не в силах ничего сделать. Что она могла против ярла и его людей? Кем она была, чтобы противостоять его воле? Тэхен остался один, на коленях в грязи, дрожащий и беззащитный. Толпа вокруг зловеще молчала. — Приведите оленя, — приказал Торфинн. Тэхен вскинул голову, и его глаза расширились от ужаса. — Что? — голос сорвался. — Нет… Нет, зачем? — Приведите, — повторил Торфинн, не глядя на омегу. Воины бросились выполнять приказ, и Тэхен попытался встать, попытался броситься следом, но его снова толкнули на землю, и чей-то сапог надавил на спину, не давая подняться. — Не трогайте его! — закричал он, уже не сдерживая рыданий. — Что вы хотите сделать? Он ни в чём не виноват! Пожалуйста, оставьте его! Торфинн не отвечал. Он смотрел куда-то поверх головы омеги с непроницаемым выражением на лице. Дымок появился на площади через несколько минут. Молодой олень брыкался, его зарождающиеся рога били по рукам воинов, и те ругались сквозь зубы, с трудом удерживая животное на верёвках. Дымок вырывался, тянул поводья, пытаясь добраться до хозяина, которого чуял рядом. — Дымок! — Тэхен рванулся вперёд, но сапог на его спине надавил сильнее, вжимая подбородок в землю. — Нет, не надо, пожалуйста! Олень услышал его голос и заметался ещё сильнее. Он был резвым, молодым, полным той же бойкости, что отличала его с того дня, когда Тэхен нашёл его в лесу, маленького и испуганного. Теперь он вырос, окреп, и его рога, пусть ещё не полностью сформировавшиеся, были острыми и опасными. Торфинн шагнул к оленю, и Дымок взвился на дыбы, пытаясь ударить альфу копытами. Воины рванули верёвки, и животное едва не упало, хрипя от давления на горло. — Я взял его из жалости, — произнёс Торфинн, глядя на оленя с кривой усмешкой. — Позволил тебе оставить эту тварь, кормить её из общих запасов, возиться с ней, как с ребёнком. Я думал, что проявляю доброту. Я думал, что пригрел на груди испуганного олененка. Он повернулся к Тэхену, и в его глазу горело что-то тёмное и страшное. — А вместо этого пригрел змею. Змею, которая мечтает меня убить. Как похожи хозяин и его зверёк, правда? Оба продолжают сражаться, несмотря ни на что. На мгновение перед глазами Торфинна возникло лицо Астрид, её осуждающий взгляд, тот самый, который она бросала на него, когда он делал что-то, что ей не нравилось. Но он быстро сморгнул этот образ, отогнал его прочь. Астрид давно мертва. Никто не придёт и не остановит его. Меч выскользнул из ножен с протяжным металлическим шипением. Тэхен закричал. Он кричал так, как не кричал ещё никогда в жизни, рвался из-под сапога, удерживавшего его на земле, царапал пальцами грязь, пытаясь доползти до своего оленя. — Нет! Пожалуйста, нет! Я сделаю всё, что угодно, умоляю, не трогайте его! Торфинн поднял меч, и лезвие сверкнуло в сером утреннем свете. Но Дымок рванулся в сторону с такой силой, что верёвка, обвитая вокруг его шеи, натянулась до предела, и один из воинов, державший её, потерял равновесие, покатившись по земле. Олень взвился на дыбы, его копыта замелькали в воздухе, и один из ударов пришёлся прямо в грудь второму альфе, отшвырнув того назад. Его острые рога полоснули по руке третьего воина, и тот взвыл от боли, разжимая пальцы. Верёвки упали на землю, и Дымок, почуяв свободу, бросился вперёд, расталкивая людей, которые шарахались от него в стороны. Паника охватила толпу, кто-то закричал, кто-то упал, пытаясь увернуться от обезумевшего животного. Олень подбежал к Тэхену, ткнулся мордой в его плечо, и омега, поднял голову, встретившись взглядом с испуганными глазами своего питомца. — Беги, — прохрипел Тэхен, и слёзы хлынули из его глаз с новой силой. — Дымок, беги! Уходи отсюда! Олень переступил с ноги на ногу, жалобно блея, не желая оставлять хозяина. Его влажный нос снова ткнулся в щёку Тэхена, будто спрашивая: почему? Почему я должен уходить? Почему ты не идёшь со мной? — БЕГИ! — закричал. — Пожалуйста, беги, они убьют тебя! Воины уже поднимались с земли, отряхивались, хватались за верёвки и оружие. Торфинн взревел от ярости, размахивая мечом. — Поймать! Связать тварь! Живо! Дымок вздрогнул от этого рёва. Его уши прижались к голове, ноздри раздулись и инстинкт, наконец, победил. Он отступил на шаг, потом ещё на один, не сводя глаз с Тэхена. — Беги, ну же, беги, малыш. Со мной всё будет хорошо… а ты… спасайся… Олень издал протяжный, жалобный звук, а потом развернулся и бросился прочь, перепрыгивая через упавших людей, огибая дома, устремляясь к темнеющей на краю поселения полосе леса. На бегу он оглядывался, снова и снова, и его блеяние разносилось над площадью, полное боли и непонимания. Спустя мгновение он исчез между деревьями. Торфинн стоял посреди площади, и его лицо было багровым от ярости. Меч в его руке дрожал, и казалось, он вот-вот обрушит его на первого, кто попадётся под руку. — Догнать! — заорал он на воинов. — Найти эту тварь и притащить сюда! Несколько альф бросились выполнять приказ, исчезая в направлении леса. Торфинн повернулся к Тэхену, и в его единственном глазу горело безумие, чистое и всепоглощающее. Он шагнул к омеге, всё ещё прижатому к земле. Навис над ним, огромный и страшный, и его дыхание было хриплым, рваным. — Думаешь, сбежит? Думаешь, спас свою животинку? Тэхен не ответил. Он лежал в грязи, и слёзы текли по его щекам, но в его глазах было облегчение. Дымок убежал. Дымок был жив. Хотя бы это. — Смотри на меня! — взревел Торфинн. Его рука схватила омегу за волосы и рывком подняла его голову. Тэхен застонал от боли, но заставил себя встретить взгляд мужа. — Я найду твоего оленя, — произнёс он, чеканя каждое слово. — Найду и прирежу. Перережу ему глотку прямо здесь, на этой площади, чтобы ты смотрел. Чтобы видел, как вытекает его жизнь. Торфинн наклонился ближе, и его голос понизился до змеиного шёпота. — А потом я прирежу тебя. На глазах моего сына. Чтобы ему больше не повадно было. А после, тяжёлая ладонь ярла врезалась в его щёку с такой силой, что голова мотнулась в сторону, и во рту вспыхнул солёный привкус крови. Мир перед глазами покосился и замигал белыми искрами боли. — Ты понял меня, южная тварь? — было слышно словно сквозь толщу воды. — Понял?! Тэхен не мог ответить. Его щека горела, губа была разбита, и кровь капала на грязную землю, смешиваясь со слезами. Сигни стояла на краю площади, сжав руки у груди, и слёзы текли по её лицу безудержным потоком. Она хотела помочь, хотела броситься к Тэхену, закрыть его собой, но что она могла сделать? Что она, простая служанка, могла противопоставить ярлу и его воинам? Она оглядывалась по сторонам, отчаянно ища хоть что-то, хоть кого-то, кто мог бы помочь. И тут её взгляд упал на море. Там, на горизонте, где серое небо сливалось с серой водой, появилась тёмная точка. Сигни замерла, вглядываясь, не веря своим глазам. Точка росла, приближалась, обретая знакомые очертания. Высокий нос. Квадратный парус. Резная фигура на носу. Драккар. Драккар Чонгука. Она бросилась бежать. Ноги со всей силы несли её к причалу. Сердце колотилось в горле, дыхание сбивалось, но она не останавливалась, не оглядывалась. Только вперёд. К единственной надежде, которая у них осталась. Чонгук увидел бегущую Сигни ещё до того, как корабль коснулся пирса. Что-то было не так. Он понял это мгновенно, по тому, как она бежала, как размахивала руками, как сотрясалось от рыданий её тело даже на расстоянии. — Быстрее! — рявкнул он гребцам, и те налегли на вёсла из последних сил. Драккар ударился о причал, и Чонгук перемахнул через борт, не дожидаясь сходней. Сигни бросилась к нему, споткнулась, едва не упала, но он подхватил её за плечи. — Что случилось? Говори! Её слова хлынули сбивчивым потоком, перемешанные со всхлипами и рыданиями. — Тэхен… течка началась вчера… ярл нашёл его… ударил… олень сбежал… грозится убить их обоих… площадь… пожалуйста, молодой хёвдинг, пожалуйста… Чонгук больше не слушал. Он сорвался с места и побежал к поселению. Страх удушливой змеей расползался в груди. Ничего более не имело значения кроме площади, где его омега был в руках чудовища. Он влетел в поселение, расталкивая людей, которые не успевали убраться с дороги. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался ему вслед, но он не слышал ничего, кроме стука собственного сердца и одного имени, которое билось в его голове как набат. Площадь открылась перед ним, и он увидел всё разом, одним выжигающим взглядом. Торфинн, стоящий над распростёртым телом. Тэхен на земле, в грязи и крови, с разбитым лицом и красными от рыданий глазами, а толпа вокруг стояла молчаливая и испуганная, не смея двинуться и защитить. Чонгук ворвался в круг людей, расшвыривая их в стороны. Его взгляд вновь нашёл омегу, и на мгновение весь мир пал ниц, перед глазами только эти омуты с осязаемой болью, только это лицо, залитое слезами и кровью. — Отойди от него, — альфа сам не узнал свой голос и то с какой интенсивностью горели его легкие от бурлящей ярости. Торфинн обернулся, и на его лице показалось удивление, быстро сменившееся злобной усмешкой. — Сын! Как вовремя. Я как раз собирался показать твоей шлюшке, что бывает с теми, кто… — Я сказал — отойди! Чонгук вытащил меч из ножен. Металл прошипел холодным воем, и лезвие блеснуло в сером свете. Торфинн выпрямился, и его глаз сузился. — Ты поднимаешь оружие на отца? Из-за этой южной подстилки? Ярл громко расхохотался, сжимая и разжимая кулаки. — Ты совсем разум потерял! — он обернулся к своим воинам, которые стояли вокруг площади, напряжённые и растерянные. — Атаковать! Это приказ! Схватить его! Воины переглянулись. Атаковать Чонгука?.. Сына ярла? Наследника? Человека, под чьим командованием многие из них ходили в походы, которого знали с детства? — Я сказал — атаковать! — взревел Торфинн. — Или вы все умрёте вместе с ним! Угроза подействовала. Воины двинулись. Не все — некоторые попятились назад, не желая участвовать в этом безумии. Но семеро, восемь, может быть десять человек обнажили оружие и бросились на Чонгука. Сигни в этот момент добежала до площади. Она увидела, что происходит, и бросилась к Тэхену, упала рядом с ним на колени, обхватила его руками. — Держу тебя, — шептала она, — держу, я здесь… Тэхен рванулся вперёд, к Чонгуку, но Сигни удержала его. — Нет! Тэхен, нельзя! — Пусти! Их слишком много! Он не справится! — Если ты побежишь туда, ты его отвлечёшь! Останься со мной! Чонгук встретил первого атакующего молниеносным ударом. Меч вошёл в плечо воина, прорубил кость и мышцы, и человек рухнул с воплем, заливая землю кровью. Второй напал сбоку. Третий — сзади. Четвёртый целился в ноги. Но Чонгук двигался как разъярённый зверь, загнанный в угол и оттого вдвойне смертоносный. Его тело помнило тысячи тренировок, тысячи боёв, и оно действовало быстрее, чем мог думать разум. Уклониться. Ударить. Развернуться. Снова ударить. Отступить. Атаковать. Кровь брызнула ему в лицо. Чужой крик обратился булькающим хрипом. Меч Чонгука пел свою кровавую оду, и тела падали одно за другим. Из толпы вынырнула знакомая фигура, это был Бьёрн с топором наготове. Он не сказал ни слова, просто встал плечом к плечу с молодым хёвдингом и отбил удар, направленный тому в спину. — Как в старые времена, — пророкотал он, раскраивая череп очередному нападающему. Вдвоём они были непобедимы. Бьёрн прикрывал спину Чонгука, а тот прорубал себе путь вперёд, к отцу, который стоял в стороне и смотрел с нарастающим ужасом на то, как его люди падают один за другим. Последний из нападавших рухнул к ногам Чонгука, и молодой хёвдинг переступил через его тело, не глядя. Его одежда была залита кровью, чужой и своей вперемешку, лицо рассекал порез на брови, но глаза горели нечеловеческим огнём. Остальные воины попятились. Они видели, на что способен сын ярла. Они не хотели умирать. — Ты… — Торфинн попятился. — Ты перебил моих людей… — Они сами выбрали свою смерть, — голос альфы был лишен каких-либо эмоций. — Как и ты. — Из-за чего?! Родной сын поднял руку на отца из-за какой-то омежьей дырки?! Чонгук сделал ещё один предупреждающий шаг вперёд. — Знаешь, — Торфинн скривил губы в злой усмешке, — если тебе так хотелось его опробовать, надо было просто сказать. Попросить. Я бы поделился. Мне не жалко. Всё-таки родная кровь. Последняя нить, которая сдерживала Чонгука треснула и ярость, чистая и ослепляющая, затопила его с головой, выжигая всё человеческое, оставляя только жажду крови. Ноздри раздувались, выдыхая разгоряченный воздух из легких, словно буйвол. Глаза налились кровью, а в голове непрекращающимся набатом билось желание размазать чужой череп о камни, чтобы больше гнилой рот не посмел осквернять любимого имени. Торфинн ухмыльнулся шире, видя, что его слова достигли цели. — Одна дырка на двоих, что такого? Может, ему бы даже понравилось. Южные шлюхи любят… Чонгук не стал больше слушать. Его меч обрушился на отца с такой нечеловеческой силой, что Торфинн едва успел поднять собственный клинок для защиты. Сталь столкнулась со сталью с оглушительным звоном, искры посыпались в холодный воздух, и ярл отшатнулся назад, не ожидая такого напора. — Не смей, — прорычал Чонгук сквозь стиснутые зубы, — говорить о нём так. Он атаковал снова. И снова. Удар за ударом, без передышки, его меч свистел в воздухе, описывая смертоносные дуги, и Торфинн отступал, парируя, блокируя, но с каждым мгновением его защита слабела. — Ты позарился на мою собственность! — хрипел ярл между ударами. — На моего омегу! На то, что принадлежит мне по праву! — Он никогда не принадлежал тебе. — Чонгук обрушил на него очередной удар, от которого Торфинн пошатнулся. — Ты взял его силой, но ты никогда не владел им по-настоящему. Мечи столкнулись, и противники замерли на мгновение, лицом к лицу, что каждый чувствовал дыхание другого. — Он шлюха, — прошипел Торфинн. — Южная шлюха, которая раздвигает ноги перед каждым, кто на неё посмотрит. И ты, сын мой, готов предать собственную кровь ради этой твари? Чонгук оттолкнул его и отступил на шаг, перехватывая меч. — Я давно должен был это сделать. Давно должен был понять, что ты неизлечим. Что в тебе не осталось ничего человеческого. — Я твой отец! — Ты перестал быть моим отцом в тот день, когда умерла мать. Я был слеп. Надеялся, как дурак, что в тебе ещё осталось что-то светлое. Что её смерть не превратила тебя в чудовище окончательно. Чонгук атаковал снова, на этот раз его удары были еще яростнее и беспощаднее. — Я ошибался! — рычал он в такт ударам. — Ты всегда был таким! Она просто держала тебя на привязи! Не давала показывать своё истинное лицо! Торфинн отступал. Он был сильным бойцом, когда-то одним из лучших на севере, его имя наводило ужас на врагов от южных берегов до ледяных пустошей, но годы взяли своё. Рана на голове, нанесённая Тэхеном, всё ещё кровоточила, затуманивая зрение. А Чонгук же был молод, силён и движим той яростью, которая не знает усталости. Тэхен смотрел на бой, не в силах отвести глаз. Сигни держала его в объятиях, не давая вырваться, и омега дрожал всем телом, шепча что-то бессвязное. — Он справится, — шептала Сигни, всхлипывая. — Он сильный. Он справится. — Я не могу… не могу видеть, как он… — Тише, тише, смотри... он побеждает. Торфинн спотыкался, его движения становились всё более неуклюжими и отчаянными. Он понимал, что проигрывает. Что его сын сильнее, быстрее, моложе. Что эта битва может закончиться только одним способом. И тогда он сделал то, что делал всю свою жизнь. Сжульничал. Притворился, что открылся для удара, опустил меч, как будто устал, как будто сдаётся. И когда Чонгук шагнул вперёд, чтобы нанести завершающий удар, Торфинн внезапно рванулся навстречу. Но не с мечом. Ножом. Коротким засапожным ножом, который он выхватил левой рукой, пока правая отвлекала внимание мечом. Лезвие вспороло бок Чонгука, глубоко, до мяса, и кровь хлынула потоком, заливая одежду. — Чонгук! — крик Тэхена разорвал воздух. Он рванулся вперёд, но Сигни удержала его, обхватив изо всех сил. — Нет! Тэхен, нельзя! — Пусти! Он ранен! Пусти меня! — Если ты побежишь туда, ты его отвлечёшь! Он погибнет из-за тебя! Её слова отрезвили и он замер в чужих объятиях, беспомощно смотря как кровь расплывается на одежде его альфы. Но Чонгук не упал. Он опустил взгляд на рану, на кровь, сочащуюся сквозь пальцы, которыми он машинально прижал разрез. Боль была сильной, она растекалась по телу горячими волнами, грозя утянуть его в темноту, но он не позволил ей победить. Альфа посмотрел на отца, который стоял в нескольких шагах с окровавленным ножом в руке и самодовольной усмешкой на лице. — Нечестный удар, — произнёс Чонгук ровно. — Как и всё, что ты делал в своей жизни. — Победа есть победа, — ухмыльнулся Торфинн. — Неважно, как… Он не договорил. Меч Чонгука налетел на отца с удвоенной яростью. Боль в боку стала топливом, разожгла пламя ненависти лишь сильнее. Он не чувствовал раны, или как кровь течёт по ноге, оставляя за ним красный след. Он чувствовал только жгучее желание уничтожить человека, который причинил столько боли тому, кого он любил. Торфинн попятился, его самодовольство сменилось страхом. Он не ожидал, что раненый сын станет ещё опаснее. — Подожди… — начал он, но Чонгук не слушал. Удар выбил меч из руки ярла. Второй удар рассёк его бедро, и Торфинн взвыл от боли, падая на одно колено. Третий удар, плашмя, обрушился на его руку с ножом, и оружие полетело в грязь. Торфинн упал на спину и пополз назад, загребая руками землю, как раненое животное. — Чонгук… — голос стал жалким, скулящим. — Сынок… пожалуйста… я же твой отец… твоя кровь… Альфа навис над ним, и его меч был направлен в грудь поверженного врага. — Моя кровь? — он покачал головой. — Моя кровь — это мать, которую ты довёл до могилы. Моя кровь — это все те, кого ты убил и сломал за свою жизнь. Тэхен… он тоже моя кровь теперь. Моя семья. И я убью тебя за то, что ты посмел с ним сделать. — Нет… нет, подожди… — Торфинн пытался отползти, но спина его упёрлась в ноги толпы, которая попятилась, не желая оказаться на пути. — Мы можем договориться… я отдам тебе всё… клан, власть, богатства… омегу заберёшь, он твой, слышишь? Твой! Я не буду… Чонгук поднял меч. — Ты умрёшь как трус. Как то ничтожество, которым всегда был под маской силы. И через поколение никто не вспомнит твоего имени. Никто не поднимет рог в твою честь. Никто не споёт о тебе песню. Ты просто исчезнешь, как и не было тебя никогда. Торфинн взвыл, закрывая лицо руками. Секунда и голова ярла покатилась по земле, его тело дёрнулось в последних конвульсиях, а потом замерло. Кровь растекалась лужей, смешиваясь с грязью и талым снегом. Чонгук стоял над трупом отца, тяжело дыша. Меч выскользнул из его пальцев и воткнулся в землю. Он смотрел на то, что осталось от человека, который дал ему жизнь, и не чувствовал ничего, ни торжества, ни горя. Только пустоту и облегчение. Сигни отпустила Тэхена, и тот бросился к альфе. Бежал через площадь, спотыкаясь, не видя ничего вокруг, только Чонгука, только его. Они столкнулись на полпути, и Тэхен влетел в объятия альфы, тонкие руки обвились вокруг его шеи, и омега прижался к нему всем телом, дрожащий, плачущий, живой. — Ты здесь… — шептал Тэхен, срываясь от рыданий. Чонгук обнял его. Крепко, до боли, зарываясь лицом в светлые волосы, вдыхая его запах, сладкий даже сквозь грязь, страх и кровь. Он не мог надышаться, не мог насмотреться. Не мог поверить, что Тэхен наконец-то здесь, в его руках. И полностью его. Губы нашли висок омеги. Потом щёку, мокрую от слёз. Уголок глаза, где влага собиралась и скатывалась вниз. Он целовал, целовал, целовал, не в силах остановиться, потому что скучал до одури, и тоска разрывала изнутри все эти дни в море. — Прости, — хрипел он между поцелуями. — Прости меня. Это я виноват. Оставил тебя. Догадывался, что может случиться что-то страшное, и всё равно уехал. Я должен был забрать тебя раньше. Должен был убить его давно. Прости… Он целовал разбитую губу Тэхена, едва касаясь, лишь бы не причинить боли. Целовал синяк на щеке, оставленный рукой его отца. Целовал припухшие от слёз веки, солёные дорожки на щеках. — Из-за меня ты так напуган, — шептал он в кожу омеги. — Из-за меня ты пострадал. Если бы я был здесь… не оставил тебя одного… — Нет, — Тэхен мотал головой, его пальцы вплелись в волосы Чонгука, притягивая ещё ближе. — Не говори так. Это я тебя заставил. Но сейчас ты здесь и это всё, что важно. Но Чонгук не мог остановиться. Не мог перестать винить себя. Он видел царапины на шее Тэхена. Синяки на запястьях, оставленные грубыми руками. Ободранные коленки, которые так больно было видеть сквозь разорванную ткань рубашки. Каждую рану, каждый след насилия, каждое напоминание о том кошмаре, через который прошёл его омега, пока он был далеко, пока он не мог защитить. — Я люблю тебя, — шептал он между поцелуями, и эти слова были молитвой, клятвой, и мольбой о прощении одновременно. — Люблю. Больше жизни. Больше чести. Больше всего, что есть на этом свете. Прости меня. Прости, что не был рядом. Прости, что позволил ему… — Тише, — Тэхен обхватил его лицо ладонями, заставляя посмотреть в глаза. — Тише. Я люблю тебя тоже, слышишь? Люблю… Чонгук прижался лбом к его лбу, и они стояли так, в центре площади, не замечая ничего вокруг. Только друг друга. — Я никогда больше тебя не оставлю, — прошептал Чонгук. — Никогда. Клянусь. Я… Его голос оборвался.Мир вокруг поплыл, закружился, как будто земля под ногами вдруг решила превратиться в палубу корабля в шторм. Чонгук попытался удержаться, но ноги подогнулись, и он почувствовал, как падает. — Чонгук? — голос Тэхена, полный тревоги. — Чонгук, что… Омега посмотрел вниз и увидел кровь. Столько крови, что она пропитала одежду альфы насквозь, и собиралась лужой у чужих ног. — Нет, — прошептал Тэхен, и его глаза расширились от ужаса. — Нет-нет-нет, Чонгук, твоя рана… Хельга! Кто-нибудь, позовите Хельгу! Но Чонгук уже не слышал его. Последнее, что он видел, было лицо Тэхена, склонившееся над ним. Его прекрасные карие глаза, полные страха и слёз. Его губы, которые что-то говорили, кричали, но звук уже не доходил до сознания Чонгука. Он хотел сказать, что всё будет хорошо. Что он не умрёт, что он останется с ним. Но губы не слушались, и язык был тяжёлым, словно камень. Он успел только поднять руку и коснуться щеки Тэхена. Провести по ней кончиками пальцев, стирая слёзы. Почувствовать тепло чужой кожи. А после тьма победила, забирая альфу в свои черные воды.​​​​​​​​​​​​​​​​