После конца цвета

Они вернулись в город на рассвете, когда серое небо на востоке только начинало светлеть грязновато-розовыми полосами, похожими на синяки. Шли медленно, измотанные до предела — физически и морально. Тележки с трофеями скрипели, патроны в ящиках позванивали при каждом толчке. Освобожденные женщины шли, укутанные в снятые с бандитов куртки, молчаливые и остекленевшие. Одна, с седыми волосами — её звали Ирина — опиралась на Дженну. Перелом ребра давал о себе знать с каждым шагом. Город встречал их мертвой тишиной. Ни дыма из труб, ни движения на улицах. Как будто все вымерли или затаились, ожидая исхода. Только их ворон на крыше гаража каркнул хрипло, увидев процессию, и взлетел, черным кляксом растворившись в бледном небе. У «Последнего причала» их ждала толпа. Человек сорок — почти все взрослое население, способное держаться на ногах. Увидев их, зашептались. Увидев ящики с оружием — зашептались громче. Увидев избитых, чужих женщин — замолчали. Билли стоял впереди всех, бледный, с осунувшимся лицом. Его взгляд скользнул по Эмме, по Дженне с окровавленными бинтами на руках, по чужим лицам, по ящикам. В его глазах читался целый коктейль: облегчение, стыд, страх и неприкрытая жадность. — Ну? — хрипло спросил он, когда они подошли. — Мотель взят, — коротко доложила Эмма. Её голос был плоским, без интонаций. — Основная группа нейтрализована. Но есть вторая, на станции. Они уже знают, будут здесь сегодня или завтра. В толпе прошел ропот. Кто-то ахнул, а кто-то выругался. — Нейтрализована? — переспросил Билли. — Это как? — Это значит, они не побеспокоят, — жестко сказала Эмма, глядя ему прямо в глаза. — Мы забрали их оружие, патроны, часть еды. И этих женщин. Их нужно разместить, перевязать. Ирина — ребра. Остальные — в шоке, но целы. Билли кивнул, отведя взгляд. Он не спрашивал подробностей. Возможно, догадывался. Возможно, не хотел знать. — Ладно, заносите всё в бар. Марта! — он обернулся к пожилой женщине в платке. — Отведи этих... в кладовку над пекарней, там теплее. Найди им одеяла и еды. — Спасибо, — тихо сказала Ирина, прежде чем её увели. Её взгляд на секунду встретился с взглядом Дженны — молчаливое понимание, благодарность. Толпа расступилась, пропуская их к бару. Люди смотрели на ящики с голодным, хищным блеском в глазах. Оружие и еда. В этом мире это значило власть и жизнь. Лех, Медведь и Таракан начали разгружать тележки под пристальными взглядами окружающих. Эмма чувствовала это напряжение в воздухе — тонкое, как паутина. Они принесли не только спасение. Они принесли искушение и опасность. — Эмма, — тихо позвала Дженна, дергая её за рукав. — Мне нужно перевязать Ирину. И... посмотреть свои руки. — Иди. Я разберусь здесь. Дженна кивнула и ушла вслед за женщинами. Эмма повернулась к Билли. — Нам нужно поговорить. Наедине. В подсобке бара пахло тем же самым: перегаром, пылью и страхом. Билли сел за стол, снял очки, протер переносицу. — Ты убила их? — спросил он прямо, не глядя на неё. — Нет, — ответила Эмма, прислонившись к стеллажу с бутылками. — Но они не проснутся. Во всяком случае, не все и не скоро. Мы их... обездвижили. — Ядом. — Да. Билли вздохнул — долгий, усталый выдох. — Боже мой, Дженна? — Она врач. Она знает дозы. — Врач, — горько усмехнулся Билли. — Теперь мы все не те, кем были. — Он поднял на неё глаза. — Что со второй группой? — Их человек двадцать пять. Хуже вооружены, но злее. И теперь они будут мстить. Они уже в пути. — Значит, бой неизбежен. — Бой был неизбежен с момента, как они увидели наш дым. Мы просто нанесли первый удар. — И спровоцировали их на полномасштабную атаку! — Билли ударил кулаком по столу. Бутылки на полках звякнули. — Мы могли откупиться! Договориться! — Договориться? — Эмма оттолкнулась от стеллажа, и её голос зазвучал тихо, но с такой ледяной яростью, что Билли отпрянул. — Ты хотел отдать меня и Дженну, как скот. И ты думаешь, они остановились бы на нас? Они взяли бы всё. И убили бы вас потом, когда вы стали бы обузой. Я видела, как они работают, Билли. Не по рассказам. Вживую. Там нет договоров. Там есть сила. И сейчас эта сила — у нас. Она подошла к столу, уперлась в него руками. — У нас теперь есть автоматы, патроны, взрывчатка, которую могут сделать ребята Леха. У нас есть знание, что они идут. И у нас есть выбор: снова бежать или дать им такой отпор, чтобы они сто раз подумали, прежде чем сунуть сюда свои морды. Что выбираешь? Опять сдать кого-то? Себя, может быть? Билли смотрел на неё, и в его глазах шла борьба. Борьба между старым миром, где были компромиссы и переговоры, и новым, где выживал тот, кто был безжалостнее. — А если мы проиграем? — спросил он наконец. — Тогда умрём стоя, а не ползая на животе. Но мы не проиграем, если будем действовать умно. И если все будут делать то, что я скажу. — Ты? Ты собираешься командовать? — А кто ещё? Ты? — её усмешка была безжалостной. — Ты уже показал, на что способен как лидер. Я не прошу тебя следовать за мной. Я говорю: встань рядом и дерись за свой дом. Или отойди в сторону и не мешай. Молчание повисло тяжелым полотном. Снаружи доносились голоса, спор из-за того, кому достанется первый автомат. — Ладно, — сдался Билли. Его плечи опустились. — Что делать? Эмма развернула на столе грубую, нарисованную углем карту городка — ту самую, что они с Дженной составляли в первые недели. — Они придут с трассы. Сюда. Главная улица — самое широкое место, логичный путь для машин. Значит, мы делаем здесь баррикады. — Она ткнула пальцем в перекресток у бара. — Но не простые, а с ловушками. Коктейли Молотова на крышах. Взрывчатка под мостовой, если успеем. Лех говорит, можно сделать растяжки из патронов и проволоки. — А люди? Нас мало. — Мы не будем с ними встречаться в лоб. Мы заманим их в город, в узкие улицы и будем бить из окон, из подвалов, из-за углов. Дробовик деда Игната — на крыше мельницы, оттуда лучший обзор. Автоматы — у тех, кто умеет хоть как-то стрелять. Остальные — с вилами, топорами, чем придется. И главное — вода. — Колодец? — Его нужно защитить любой ценой. Если они захватят его, то мы в осаде. Значит, ставим там самый тяжелый пулемёт... то есть, самого меткого стрелка и минируем подходы. Чтобы, если что, взорвали всё, включая колодец. Лучше остаться без воды, чем отдать её им. Билли слушал, и понемногу его лицо менялось. От отчаяния к сосредоточенности. От страха — к мрачной решимости. — Многие не согласятся. Испугаются. — Пусть уходят. Только сейчас, пока есть время. Но те, кто останется, — должны драться. Без колебаний. — Она посмотрела на него. — Ты остаешься? Он медленно кивнул. — Я остаюсь. Это мой бар. Мой... дом. Я буду драться! — Хорошо. Тогда собирай всех, кто может держать оружие. Через час у бара. Будем распределять задачи, раздавать стволы. И готовить город к приему гостей. Эмма нашла Дженну в маленькой комнатке над бывшей пекарней, где разместили пленниц. Ирина лежала на матрасе, её грудная клетка была туго перебинтована. Две другие женщины — Аня и Света — сидели рядом, кутаясь в одеяла. Они пили горячую воду с ложкой мёда — неслыханная роскошь, которую Дженна, видимо, выпросила у кого-то. Дженна сидела на краю матраса и перевязывала свои собственные руки. Бинты с неё сняли, открыв страшные, рваные раны от веревок, воспаленные и сочащиеся сукровицей. Она делала это механически, не глядя, лицо было каменной маской. — Как они? — тихо спросила Эмма с порога. Дженна вздрогнула, словно вынырнув из глубоких вод. — Ирине повезло — перелом без смещения. Будет болеть, но срастется. У Ани и Светы — множественные ушибы, признаки систематического... насилия. И сильнейшая психологическая травма. Им нужен покой. И безопасность. Которой нет. — Мы сделаем всё, что можем. — Знаю. — Дженна отложила бинт, вздохнула. — Эти бандиты... они ведь не первые, да? Такие же были и раньше. — Да. Но мы их пережили. — Пережили. — Дженна усмехнулась, но в её глазах не было веселья. — Интересное слово. Иногда кажется, что мы не живем, а просто... отсрочиваем смерть. От одного кошмара к другому. Эмма подошла, села рядом. Прикоснулась к её плечу. Дженна не отстранилась, но и не ответила на прикосновение. — Ты хочешь сказать, что зря мы полезли в тот мотель? — спросила Эмма. — Нет. — Дженна покачала головой. — Их нужно было остановить. И этих женщин... я рада, что мы их вытащили. Просто... цена. Та цена, что мы заплатили. И та, что еще заплатим. — Она посмотрела на свои перебинтованные руки. — Я врач. Я давала клятву «не навреди». А сегодня я отравила два десятка человек. Некоторых — насмерть. Где я в этом уравнении? Голос её дрогнул. Впервые за все эти часы, дни, недели — в нём прозвучала не холодная решимость, а простая, человеческая боль. Боль от потери самой себя. Эмма не знала, что сказать. Утешения были бессмысленны. Оправдания — ложью. Она взяла бинт из её рук и молча начала заново перевязывать её левую руку, стараясь быть как можно нежнее. — Я не знаю, где ты в этом уравнении, — тихо сказала она, не глядя на Дженну. — Но я знаю, где была бы Ирина, если бы не ты. И Аня. И Света. И я. В лучшем случае — мёртвые. В худшем... — она не договорила. — Ты сделала выбор. Жестокий. Ужасный. Но ты спасла жизни. Несколько жизней. Иногда уравнение — это не «не навреди», а «навреди меньшему количеству людей». Особенно когда меньшинство — это ублюдки с автоматами. Дженна смотрела на её руки, аккуратно накладывающие чистый слой марли. — А что насчёт нас, Эм? Мы становимся такими же? Холодными. Расчетливыми. Способными травить и убивать. — Мы становимся теми, кто выживает, — поправила её Эмма, завязывая узел. — И мы выживаем вместе. Это пока всё, что имеет значение. Всё остальное... подумаем после. Если будет «после». Она закончила с бинтами, подняла голову. Их взгляды встретились. В глазах Дженны стояли слезы, но она не плакала. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что, — ответила Эмма, и её пальцы на миг сомкнулись вокруг Дженниной перебинтованной ладони. В дверь постучали. Вошел Лех, его лицо было серьёзным. — Эмма. Проблема. С оружием. Проблема, как и ожидалось, была в людях. У бара толпились человек тридцать. Мужчины, несколько женщин, даже пара подростков лет по шестнадцать. Все смотрели на ящики с трофейным оружием, и в этом взгляде было всё: надежда, страх, алчность. И недоверие. Билли пытался что-то объяснить, но его голос тонул в общем гуле. — Почему она решает, кому что достанется? — кричал какой-то мужик в засаленной телогрейке. — Она тут кто такая? Пришлая! — Она та, кто принесла эти стволы, Коля! — парировал Билли. — А может, она их себе и приберегает! Чтоб властвовать тут! Эмма шагнула вперед, не повышая голоса, но как-то так, что шум мгновенно стих. — Я никому ничего не должна. И властвовать не собираюсь. Но если вы хотите эти стволы, чтобы отбиться от тех, кто идёт вас резать, — вам придется слушать. Потому что у меня есть план. А у вас? Она обвела толпу взглядом. Многие отводили глаза. — Эти автоматы — не игрушки блять. Тот, кто возьмёт, должен уметь хоть немного стрелять. И должен быть готов стрелять в людей. В живых людей. Кто готов? Рук поднялось немного. Лех, Медведь, Таракан. Пара рабочих с водокачки. Дед Игнат, мрачно прислонившийся к стене с своим двустволом. И... к удивлению Эммы, Билли. Он поднял руку не сразу, но твёрдо. — Хорошо, — кивнула Эмма. — Остальные — дробовики, обрезы, ножи, копья, что найдёте. Ваша задача — защищать баррикады, бить в упор, если прорвутся. И делать ловушки. Лех покажет, как делать растяжки из патронов. — А кто будет решать, где кого ставить? — не унимался тот же Коля. — Я. Потому что я уже видела, как они воюют. А вы — нет. Кто не согласен — свободен. Можешь забрать свою долю еды и патронов и уходить. Сейчас. Никто не держит. Никто не ушёл. Стоять в толпе и роптать — одно. Уйти в одиночку в мертвый мир — совсем другое. Распределение оружия прошло напряжённо, но без эксцессов. Автоматы получили семь человек, включая Эмму и Леха. Ещё пять — обрезы и дробовики. Остальным раздали холодное оружие, припасённое в баре и найденное в мотеле. Это была жалкая пародия на армию: разношёрстная толпа в лохмотьях, с ржавыми стволами и глазами, полными страха. Но это было всё, что у них было. Потом началась работа. Под руководством Леха и его ребят сооружали баррикады на главной улице — не сплошные, а такие, чтобы можно было отстреливаться из-за них и откатываться вглубь. На крышах ближайших домов расставляли бутылки с зажигательной смесью и вёдра с камнями. Дед Игнат с парой помощников полез на мельницу — готовить снайперскую позицию. Эмма обходила позиции, проверяла, давала указания. Её слушались. Неохотно, с опаской, но слушались. Видели в ней не лидера, а скорее необходимое зло. Того, кто взял на себя грязную работу принятия решений. Это её устраивало. Вернувшись к бару, она увидела Дженну. Та стояла у импровизированного медпункта, разложенного прямо на улице — несколько одеял, ящик с медикаментами, ведро кипятка. Она инструктировала пару женщин, как накладывать жгуты и обрабатывать раны. Её голос был спокоен, профессиональен. Та самая каменная маска снова была на месте. — Как дела? — подошла Эмма. — Готовимся к худшему, — ответила Дженна, не глядя на неё. — У нас мало бинтов, почти нет антисептиков. Если будет много раненых... это будет ад. — Постараемся, чтобы раненых было как можно меньше с нашей стороны. — Оптимизм — это мило, — сухо заметила Дженна. — Но непрактично. — Она наконец посмотрела на Эмму. — Ты где будешь? — На главной баррикаде. С Лехом. — Будь осторожна. — Всегда. Они стояли друг напротив друга, и между ними висело невысказанное. Всё, что было в той комнате над пекарней — та хрупкость, та боль — казалось, отступило под напором приближающейся угрозы. Но оно никуда не делось. Оно просто ждало своего часа. — Эмма, — снова начала Дженна, понизив голос. — Если... если что-то пойдет не так. Если они прорвутся. У меня есть... запас. Морфин на всех, чтобы не мучились. Эмма почувствовала, как у неё похолодело внутри. Не от страха смерти. От той лёгкости, с которой Дженна говорила об этом. Как о самой обыденной вещи. — Думаешь, до этого дойдет? — Думаю, что надо быть готовой ко всему. Даже к самому худшему. Особенно к самому худшему. В её глазах не было паники. Было холодное, безжалостное принятие. И в этот момент Эмма поняла, что боится не столько бандитов, сколько этой тихой, абсолютной готовности к концу, которая поселилась в Дженне. Она боялась потерять её не физически, а вот так, чтобы та душа, что ещё теплилась под слоем льда, погасла окончательно. Она хотела что-то сказать. Что-то вроде «мы справимся» или «не думай об этом». Но слова застряли в горле. Вместо этого она просто кивнула. — Ладно. Но это — в самую последнюю очередь. Поняла? — Поняла. Свист, резкий и пронзительный, разрезал воздух. Это был сигнал с крыши мельницы. Дед Игнат увидел что-то. Время кончилось. Они заняли позиции. Эмма и Лех — за основной баррикадой из мебели, ящиков и кусков асфальта, перекрывавшей улицу перед баром. Медведь и Таракан — на флангах, в окнах двухэтажного дома. Стрелки с дробовиками — за углами переулков. Остальные — в резерве, в баре и соседних зданиях. Тишина была оглушительной. Только ветер гулял по пустым улицам, гоняя перед собой клочки бумаги и пыль. Эмма прильнула к прицелу автомата. Дрожь в руках куда-то ушла. Осталась только ледяная сосредоточенность. Она чувствовала рядом теплое дыхание Леха, слышала, как он шепотом считает что-то про себя. И тогда они появились. Сначала — далекий гул моторов. Потом — пыль на дороге, ведущей от трассы. Потом — сами машины. Три штуки. Грузовик и два внедорожника, самодельно бронированные листами железа. Они ехали медленно, осторожно, словно чуя ловушку. — Ждем, — тихо скомандовала Эмма. — Пусть подойдут ближе. Машины остановились в двухстах метрах от баррикады. Из грузовика начали вылезать люди. Много людей. Двадцать, двадцать пять. Вооруженные, как и ожидалось, хуже, чем первая группа: в основном обрезы, самодельные пистолеты-пулеметы, несколько автоматов. Но их было много. И они выглядели злыми. Злыми и нетерпеливыми. Один, похожий на главаря — коренастый, с бритой головой и татуировкой на шее — вышел вперед, поднял руку с мегафоном. — Эй, в городе! Слышите меня? Голос был хриплым, грубым, пропитанным уверенностью в своей силе. — Вы убили наших людей. Забрали наше добро. Это была ошибка. Большая ошибка. Но мы не кровожадные. Давайте по-хорошему. Выдайте тех, кто это сделал. Отдайте всё, что взяли. И мы уйдем. Никого не тронем. Отказываетесь — сожжем вашу дыру дотла. Выбирайте. Эмма перевела дух. Она смотрела через прицел на эту бригаду, на его самодовольную рожу. Она знала, что он лжет. Они не уйдут. Они заберут всё и всех. Но некоторые в городе могли поверить. Страх — плохой советчик. — Что будем делать? — прошептал Лех. — Ждать. Пусть подойдут еще. Главарь, не получив ответа, плюнул. — Ладно. Значит, по-плохому. Ребята! Вперед! Взятие живьем — тройная порция! Бандиты с криком рванули вперед. Бежали нестройно, но с дикой энергией. Эмма досчитала до десяти, подпуская их ближе к первой линии ловушек. — Теперь! — крикнула она. С крыши дома справа полетели первые «коктейли Молотова». Одна бутылка разбилась перед самыми бегущими, вспыхнув ярким столбом огня. Другая угодила прямо в капот внедорожника. Крики смешались с воем сирен (кто-то додумался включить старую автомобильную сирену для паники). — Огонь! — скомандовала Эмма и нажала на спуск. Залп с баррикады был нестройным, но губительным. Первая шеренга нападавших как будто споткнулась, люди падали, кричали. Остальные залегли, открыли ответный огонь. Пули засвистели в воздухе, впивались в мешки с песком, звенели по железу. Эмма стреляла короткими, контролируемыми очередями, как учил когда-то её отец, заядлый охотник. Она видела, как падает здоровяк с обрезом. Видела, как другой хватается за ногу и отползает за укрытие. Это было странное, отстраненное чувство — как будто она смотрела плохой боевик. Пока пуля не просвистела в сантиметре от её головы, отколов кусок дерева от баррикады. Реальность ударила с леденящей ясностью. — Прижимают! — крикнул Лех, меняя магазин. — Много их! Они действительно прижимали. Несмотря на потери, бандиты использовали численное преимущество. Они обстреливали баррикаду с фронта, а небольшая группа попыталась зайти с фланга, через переулок. Там их встретили выстрелы из дробовиков и обрезов. Раздался взрыв — сработала одна из растяжек Леха. Крики стали пронзительнее. Но натиск не ослабевал. Главарь, бритоголовый ублюдок, орал что-то, поднимая людей в атаку снова и снова. Они были как раскалённая лава — медленная, но неостановимая. Эмма почувствовала, как что-то горячее ударило её в плечо. Не больно. Сначала. Потом пришла жгучая волна, и рука вдруг ослабела. Она посмотрела вниз. Куртка была разорвана, под ней — тёмное, быстро расплывающееся пятно. Ранена. — Блять, — выдохнула она, пытаясь поднять автомат левой рукой. Не получалось. Правая висела плетью. — Эмма! — Лех бросил на неё взгляд, его глаза расширились. — Не отвлекайся! Стреляй! Но их огонь уже слабел. Таракан, стрелявший из окна, вдруг вскрикнул и исчез с подоконника. На другом фланге замолчал один из дробовиков. Они теряли людей. И тогда раздался новый звук. Не выстрел. Глухой, мощный бум, от которого задрожала земля. Все невольно пригнулись. Со стороны колодца, в самом центре городка, взметнулся столб дыма и пламени, смешанный с фонтанчиками воды. Колодец. Кто-то привёл в действие запасной план. Взорвали подходы. Или... или сам колодец. На мгновение стрельба стихла. И бандиты, и защитники замерли в недоумении. Потом голос главаря проревел с новой яростью: — Они взорвали воду! Сумасшедшие! Добить их! Всех! Это была последняя капля. Бандиты, поняв, что легкой добычи не будет, что вода, ради которой они, возможно, и шли, уничтожена, впали в ярость. Они поднялись в полный рост, стреляя на ходу, бежали на баррикаду уже не как на добычу, а как на смертельных врагов. — Отход! — закричала Эмма, понимая, что удержать позицию уже не получится. — В бар! В здания! Те, кто ещё мог, поползли, побежали назад, к «Последнему причалу». Эмма пыталась отползти сама, но правая рука не слушалась, в глазах поплыли тёмные круги. Лех схватил её за куртку, потащил за собой под свист пуль. Они ввалились в бар, захлопнули дверь, забаррикадировали её тяжёлым шкафом. Внутри было полно людей — раненых, испуганных. Воздух был густ от запаха крови, пороха и страха. Дженна была тут же. Она металась между ранеными, её руки и фартук были в крови. Увидев Эмму, она подбежала, её глаза бешено сканировали её тело, остановились на плече. — Пулевое? — коротко спросила она, уже разрезая куртку ножницами. — Кажется, да... навылет, — с трудом выговорила Эмма. Мир начинал плыть. — Повезло. Лежать. Не двигаться. Дженна работала быстро, точно. Обработка раны, давящая повязка, укол обезболивающего из того самого запаса. Боль отступила, сменившись приятной, плывущей тяжестью. — Как... там? — спросила Эмма, пытаясь поднять голову. — Плохо, — сквозь зубы ответила Дженна, перевязывая рану другому человеку — тому самому Таракану. У него была прострелена грудь, он хрипел, изо рта шла пена. — Они окружают бар. Колодец... это Билли. Он сделал, как ты сказала. Взорвал подходы вместе с группой бандитов, которые туда прорвались. Сам... не вернулся. Эмма закрыла глаза. Билли. Трус, предатель, а в конце — солдат, выполнивший последний приказ. Цена. Снаруди гремели выстрелы, стучали в дверь и стены, пытаясь выломать. Крики. Кто-то внутри плакал. Кто-то молился. — Сколько нас? — спросила Эмма. — В баре? Человек пятнадцать. Ещё способных держаться — восемь, включая тебя и Леха. Боеприпасы на исходе. — Дженна закончила с Тараканом, подошла к ней, упала на колени рядом. Её лицо было бледным, но спокойным. — Они предложили сдаться. Через пять минут. Иначе подожгут здание. В её руке блеснул шприц. Тот самый. С «запасом». — Дженна... нет. Ещё нет. — А когда? Когда они ворвутся и начнут резать всех подряд? — её голос дрогнул. — Я не позволю им... я не позволю, чтобы с тобой или с этими женщинами случилось то же, что с теми в мотеле. Лучше так. Она подняла шприц. В её глазах стояли слезы, но рука была твёрдой. — Дай мне, — тихо сказала Эмма. — Что? — Дай мне шприц. И свой пистолет. Дженна смотрела на неё, не понимая. — Я не могу позволить тебе... — Это не про позволение. Это про выбор. Мой выбор. — Эмма попыталась сесть, опираясь на локоть. Мир качнулся, но она удержалась. — Ты врач. Ты должна оставаться с ранеными. До последнего. А я... я солдат. И у меня есть последняя задача. Они смотрели друг на друга в полумраке бара, под аккомпанемент выстрелов и криков снаружи. И в этом взгляде было всё: вся боль, весь страх, вся невысказанная нежность, на которую у них никогда не хватало времени и слов. — Я не хочу... — начала Дженна, и голос её сорвался. — Я знаю. Я тоже. — Эмма протянула левую, неуклюжую руку, коснулась её щеки. — Но это мы. Мы всегда доводим до конца. Даже это. Дженна сжала её руку своими, всё ещё перебинтованными пальцами. Потом медленно, как будто отдавая самое ценное, что у неё было, протянула ей шприц и свой маленький пистолет. — Обещай, что... что в конце. Для себя. Ты... — Обещаю, — перебила её Эмма. Она взяла оружие. Оно было тёплым от её руки. — А теперь иди к раненым. Дженна кивнула, встала. Сделала шаг, потом обернулась. Наклонилась и поцеловала её. Нежно и отчаянно, но в то же время быстро. Её губы были солёными от слёз. — Встретимся на том свете, — прошептала она. — Обязательно. Только погоди там без меня. Дженна отошла, скрылась за стойкой бара, где лежали раненые. Эмма осталась сидеть на полу, прислонившись к стене. Она смотрела на шприц в одной руке и пистолет в другой. Выбор. Всегда выбор. Она вложила пистолет за пояс, шприц в карман. Потом, превозмогая слабость и боль, подползла к заваленной входной двери. Лех лежал рядом с ней, перезаряжая последний магазин. — Что задумала? — хрипло спросил он. — Отвлекающий манёвр, — ответила Эмма. — Есть задний выход? — В подвал. Но он завален. — Расчистим. Выведешь людей. Пока я буду занимать их у входа. — Ты с ума сошла! Ты одна не... — Я не одна, — перебила она. — У меня есть сюрприз для них. Большой. А ты сделаешь, как я сказала. Это приказ. Она сказала это с такой ледяной, безапелляционной уверенностью, что Лех не стал спорить. Он кивнул. — Удачи. — Не понадобится. Она подползла к небольшому окошку у двери, разбитому давным-давно. Снаруди было видно, как бандиты готовятся к последнему штурму. Главарь что-то орал, размахивая руками. Они собирали остатки сил. Эмма взвела курок пистолета. В кармане ждал свой черед шприц. Она смотрела на эту толпу ублюдков, которые пришли разрушить её хрупкий, еле выстраданный мир. И в ней не было ни страха, ни ярости. Было странное, почти мирное принятие. Она приложилась. Выбрала цель. Бритоголового главаря. «За Дженну. За Билли. За всех, кто не должен был так кончить». Её палец лег на спуск. И в этот момент с другой стороны улицы, откуда их никто не ждал, раздался новый звук. Не выстрел. Громовой, нарастающий рёв. Рёв множества моторов. И бандиты, и защитники в баре — замерли, уставившись на восток, откуда на главную улицу, давя хлам и разбивая остатки баррикад, выезжала колонна. Не три машины. Целый караван. Грузовики, джипы, даже бронированный автобус. И на их капотах, на дверях, красовалась знакомая, забытая за давностью лет эмблема: стилизованный щит с мечом. Это была национальная гвардия. Из люка бронеавтобуса высунулся человек в камуфляже и с мегафоном. — Всем немедленно прекратить огонь! Сложить оружие! Это Национальная гвардия Соединённых Штатов! Вы в зоне карантина и под федеральной юрисдикцией! Наступила тишина, абсолютная. Даже ветер, казалось, замер. Бандиты стояли, выпучив глаза, не в силах понять, что происходит. Защитники в баре тоже молчали, поражённые. Эмма опустила пистолет. Её рука дрожала. Она смотрела на эти машины, на этих людей в чистой, целой форме, с настоящим, а не самодельным оружием. Это казалось галлюцинацией. Сном умирающего мозга. А потом она увидела, как из ближайшего джипа выходит ещё одна фигура. Женщина. В походной, но аккуратной одежде, с медицинской сумкой через плечо. И рядом с ней — мальчишка. Томми. Тот самый, что прибежал тогда с вестью о Дженне. Мальчишка что-то говорил женщине, указывая на бар. Женщина кивала, её взгляд скользнул по застывшим бандитам, полный холодного презрения, а потом устремился к заваленной двери бара. К окну, в котором сидела Эмма. Их взгляды встретились. Женщина улыбнулась. Не широко. Но улыбнулась. И подняла руку — жест «всё в порядке». Эмма откинулась от окна, прислонилась спиной к стене. Пистолет выпал из её ослабевших пальцев. Она закрыла глаза. В ушах стоял шум, но сквозь него она слышала команды снаружи, звуки сдающегося оружия, плач — на этот раз, кажется, от облегчения. Потом дверь бара с треском поддалась, её оттащили. В проёме, заливаемом внезапно ярким светом фар, стояли солдаты. И Дженна. Она пробилась через них, упала на колени рядом с Эммой. — Ты... ты жива, — выдохнула она, её руки потянулись к повязке на плече, проверяя. — Кажется, да, — прошептала Эмма. Она открыла глаза. Смотрела на Дженну, на её лицо, размытое от слёз и грязи, но самое прекрасное, что она видела в своей жизни. — Это... они настоящие? — Настоящие, — кивнула Дженна, и сама не могла в это поверить. — Национальная гвардия. Они... они восстанавливают порядок. Создают безопасные зоны. Они искали выживших. Томми... он пробрался к их аванпосту, когда всё началось. Привёл их. Эмма медленно, через боль, подняла левую руку, дотронулась до Дженниного лица. — Значит... «после» всё-таки будет? — Будет, — Дженна накрыла её руку своей, прижала ладонь к щеке. Её голос был твёрдым. — Теперь будет. Солдаты уже входили в бар, осматривая раненых, раздавая воду, успокаивая людей. Мир, казалось, перевернулся с ног на голову за какие-то мгновения. Кошмар кончился. Или, по крайней мере, этот его эпизод. Эмма сидела, прислонившись к стене, держась за руку Дженны, и смотрела, как в их разбитый, окровавленный мир входит что-то похожее на надежду. Хрупкое. Незнакомое. Но настоящее. Она достала из кармана тот самый шприц, посмотрела на него, потом сунула обратно. Пока что не понадобился. Возможно, и не понадобится никогда. Она обернулась к Дженне, увидела в её глазах то же изумление, ту же осторожную, не верящую до конца радость. — Пошли домой? — тихо спросила Эмма. Дженна кивнула, и в её улыбке впервые за много-много месяцев не было ни тени горечи. — Пошли домой. За окном, над руинами их маленького, истерзанного городка, занимался новый день.