После конца цвета

Адреналин отступил как вода через прорванную дамбу, оставив после себя леденящую, костную усталость. Эмма стояла на главной улице, заваленной теперь не только хламом, но и телами, и смотрела, как Лех и Медведь, с лицами, застывшими в каменных масках, обыскивают пленных, связывают им руки колючей проволокой. Воздух пах порохом, гарью и медной, острой вонью крови. Дед Игнат сидел на обломке баррикады, курил самокрутку, и его старые руки не дрожали. Ирина, опустив карабин, плакала беззвучно, слёзы оставляли чистые полосы на её закопчённом лице. Победа. Если это можно было так назвать. Они выжили. Ценой, которую ещё предстояло осознать. Чья-то рука коснулась её локтя. Эмма вздрогнула. Дженна. Она стояла рядом, бледная как полотно, в её глазах стояла та же пустота, что и после мотеля, но теперь в ней была ещё и тень какого-то ужасного спокойствия. — Пошли домой, — просто сказала Дженна. Её голос был хриплым, сорванным. — Здесь нужно... — Здесь Лех справится. Ты истекаешь кровью, у тебя пуля в плече, и ты на ногах только за счёт шока. Пошли, сейчас. В её тоне не было места для споров. Это был голос врача, видящего критического пациента. Эмма кивнула, позволив Дженне взять её под локоть с неповреждённой стороны и повести через разгромленный город. Дорога до их квартиры, обычно занимавшая минуты, казалась бесконечной. Они шли молча, спотыкаясь о разбросанные вещи, обходили тёмные пятна на земле. Каждый шаг отдавался в Эмминой голове глухим стуком, а плечо горело всё яростнее, словно кто-то вонзал в рану раскалённый гвоздь и водил им там. Дверь в их подъезд была распахнута настежь. Внутри пахло страхом и чужим потом, кто-то прятался здесь во время боя. Они поднялись по тёмной лестнице, и Эмма, цепляясь за перила здоровой рукой, думала только об одном: дойти до матраса. Рухнуть и закрыть глаза. Дженна открыла дверь их квартиры ключом, втолкнула Эмму внутрь, захлопнула за собой и задвинула тяжёлый засов. Звук металла, входящего в паз, прозвучал громче любого выстрела. Безопасность. Относительная. В комнате было холодно, печка потухла. Света не было. Дженна зажгла свечу, которая была последней из тех, что выменяли у Билли. Дрожащий свет выхватил из мрака знакомые разводы на потолке, два матраса, печку, груду их жалкого скарба. Только сейчас, в этой хлипкой крепости, Эмма позволила себе развалиться. Она прислонилась спиной к двери и медленно сползла на пол. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. — Эй-эй, нет, — услышала она голос Дженны, будто сквозь вату. — Не здесь. На матрас. Сильные руки обхватили её, потащили через комнату. Эмма пыталась помочь, но ноги не слушались. Они были как вата. Дженна уложила её на матрас, подсунула под голову свёрнутую куртку. — Держись, — прошептала она. — Сейчас всё будет. Эмма закрыла глаза, слушая, как Дженна суетится вокруг: шумят угли в печке, шипит вода в кружке, звякают инструменты в аптечке. Потом рядом скрипнул пол — Дженна опустилась на колени. — Куртку надо снять. Поможешь? Эмма кивнула, скрипя зубами от боли, когда та осторожно стаскивала с неё окровавленную, пропитанную потом и пылью куртку, потом свитер, потом футболку. Холодный воздух комнаты обжёг кожу. Дженна замерла на секунду, и Эмма открыла глаза. Дженна смотрела на её плечо, и её лицо было искажено не болью, а чем-то другим. Гневом? Отчаянием? В свете свечи рана выглядела отвратительно: рваные, воспалённые края, запёкшаяся кровь, синяк размером с ладонь. — Блять, — тихо выругалась Дженна. — Ты могла истечь кровью. — Но не истекла, — хрипло ответила Эмма. — Спасибо твоим бинтам. — Мои бинты — дерьмо, а твоё плечо — кусок фарша, поэтому молчи. Она принялась за работу. Спирт обжёг так, что Эмма вскрикнула, закусив губу до крови. Потом пошли иголка, нитки — обычные швейные, прокипячённые. Дженна шила её плоть, как когда-то штопала её носки. Лицо её было сосредоточено, брови сведены, губы плотно сжаты. Но руки не дрожали. Ни капли. — Где... где научилась? — сквозь зубы спросила Эмма, пытаясь отвлечься от боли. — В ординатуре, на скорой. Шила таких же идиотов, которые лезли в драки. Только тогда были анестетики и стерильные условия. — Она туже затянула узел. — А сейчас есть только я и надежда, что нитки не сгнили. — Всё сгнило, — пробормотала Эмма. — Кроме нас. Дженна посмотрела на неё. В её глазах, в их темной глубине, что-то дрогнуло. Что-то растаяло. — Да, — тихо согласилась она. — Кроме нас. Она закончила, наложила свежую повязку из последнего чистого бинта, помогла Эмме надеть чистую футболку. Потом встала, потушила свечу и легла рядом с ней на свой матрас. Не прикоснувшись. Просто легла. В темноте. Тишина была абсолютной. Ни выстрелов, ни криков, только их дыхание — неровное, прерывистое. — Они все? — спросила Эмма в темноту. — Кто? — Кто был здесь. Билли, Таракан, другие. Дженна помолчала. — Билли погиб у колодца. Подорвал себя вместе с ними. Таракан сбежал. Остальные... ранены. Но живы. Лех отправил людей собирать трофеи, хоронить мёртвых. Наших — в братскую могилу за мельницей. Их... сожгут. — А пленные? — В подвале бара. Лех решил, что ты будешь решать, что с ними. Эмма закрыла глаза. Перед ними проплывали лица: Билли, предлагающий сделку; Билли, взрывающий колодец. Таракан, трусливо убегающий в ночь. Ирина с карабином. Дед Игнат на крыше. Они все сделали свой выбор. И она теперь должна была решать судьбу восьми человек, которые пришли убивать и грабить. — Завтра, — прошептала она. — Решим завтра. Она повернулась на бок, лицом к Дженне, и вскрикнула от внезапной боли в плече. — Не двигайся, чёрт тебя дери, — раздражённо сказала Дженна в темноте. Но её рука потянулась через узкую щель между матрасами, нашла Эммину руку. Пальцы сцепились — крепко, почти болезненно. — Спи. Ты нужна мне живой и вменяемой. Хотя бы живой. Эмма сжала её пальцы в ответ. Прикосновение было якорем в море боли и усталости. — Ты тоже, — выдохнула она. — Обещай. Вместо ответа Дженна приподнялась на локте. В темноте Эмма лишь смутно видела очертания её лица. Потом почувствовала лёгкое, сухое прикосновение губ ко лбу. — Обещаю, — сказал голос над ней. — Теперь спи. И Эмма заснула, всё ещё держась за её руку, как утопающий за соломинку. Эмма проснулась от того, что что-то болело. Болело всё. Каждая мышца, каждый сустав, а плечо так и вообще горело адским огнём. Она открыла глаза. В комнате был серый, неверный свет раннего утра. Дженна уже не лежала рядом. На её матрасе одеяло было аккуратно сложено. Паника, острая и иррациональная, кольнула Эмму под рёбра. Она резко села, и мир поплыл. «Ушла. Сбежала. Как Таракан». Но тут же услышала звуки с кухни — если это можно было назвать кухней. Скрип помпы, накачивающей воду в жестяной таз и шипение чайника на печке. Она успокоилась, прислонившись спиной к стене. «Придурошная. Она же обещала». Дверь скрипнула. Вошла Дженна, неся две кружки. Увидев, что Эмма не спит, она кивнула. — Жива, хорошо... Вот — чай и таблетка. Обезболивающее последнее, на большее не рассчитывай. Эмма взяла кружку, сделала глоток. Жидкость была горячей, почти безвкусной, но согревающей. — Спасибо. — Не за что. — Дженна села на свой матрас, прихлёбывая из своей кружки. Лицо её было усталым, но чистым — видимо, успела умыться. Синяк на щеке уже желтел. — Как себя чувствуешь? — Как будто меня переехал танк. А потом отъехал назад, чтобы убедиться. — Похоже на правду. Температура есть. Рана воспалена, но, кажется, без сепсиса. Будешь лежать, как минимум день. — Не могу. Нужно... — Нужно лежать! — голос Дженны прогремел, неожиданно резкий. Она поставила кружку, её руки сжались в кулаки. — Ты думаешь, ты незаменимая? Что без тебя всё развалится? Лех там уже рулит. Убирают, считают, охрану выставили. Тебе нужно зажить. Или ты хочешь, чтобы рука отсохла и тебе пришлось отпиливать её ржавой ножовкой, пока я буду держать тебя за лоб? Эмма смотрела на неё, на эту вспышку ярости, и понимала, что это не злость. Это страх. Страх потерять. И от этого понимания в груди стало тепло, даже жарче, чем от чая. — Ладно, — сдалась она. — Один день. Но потом... — Потом посмотрим. Сейчас ешь. Дженна достала из кармана завёрнутый в тряпку сухарь и кусок какого-то подозрительного сыра — вероятно, из трофеев. Эмма ела медленно, чувствуя, как силы понемногу возвращаются. Дженна сидела напротив и смотрела на неё, и её взгляд был тяжёлым, изучающим. — Что? — спросила Эмма, проглотив кусок. — Ты кричала во сне. — Дженна отломила кусочек своего сухаря. — Звала кого-то. Ирина. И говорила... «не стреляй». Эмма замерла. Обрывки кошмара всплыли в памяти: Ирина с карабином, её спокойное лицо, выстрел, алый фонтан из груди бритоголового ублюдка. — Она убила его, — тихо сказала Эмма. — Сама. Не в рамках плана. — Я знаю. Она мне сказала. Сказала, что он был одним из тех... кто над ней издевался в мотеле. — Дженна вздохнула. — Месть — плохой советчик. Но иногда он единственный, кто отвечает. — А что с ней теперь? Она... в порядке? — В порядке? — Дженна усмехнулась беззвучно. — Нет, конечно. Никто из нас не в порядке. Но она держится, помогает с ранеными. Не плачет. Меня это пугает больше, чем если бы она рыдала. Они допили чай в тишине. Потом Дженна встала, собрала кружки. — Мне нужно идти в импровизированный лазарет. Проверить, как там наши калеки. Ты остаёшься здесь лежать. Если встанешь — я тебя прибью своими руками. Поняла? — Поняла, капитан, — съехидничала Эмма. — Именно так. Дженна ушла, защёлкнув засов. Эмма осталась одна. Она лежала и смотрела в потолок, слушая редкие звуки с улицы: скрип телеги, приглушённые голоса, лай собаки. Жизнь, какая она есть, возвращалась в город. Их город, который они отстояли ценой крови и предательства. День тянулся мучительно медленно. Эмма пыталась спать, но сон не шёл. Боль в плече была постоянным, назойливым спутником. Она встала — вопреки запрету — и подошла к окну, отодвинула занавеску. Город был похож на больного, только что перенёсшего тяжёлую операцию. Люди, медленные и осторожные, убирали баррикады, выносили хлам. У бара стояла очередь — видимо, распределяли трофейную еду и вещи. Лех, с автоматом за плечом, что-то объяснял небольшой группе мужчин, указывая на дорогу. Организовывал постоянные посты. Учился на ошибках. Эмма увидела Дженну. Она вышла из здания бывшей пекарни — теперь лазарета — и села на крыльцо, уткнувшись лицом в ладони. Её плечи дёргались. Она плакала. Тихо, безнадёжно, так, чтобы никто не видел. Эмма отшатнулась от окна, как от огня. Видеть Дженну плачущей было... неправильно. Страшнее, чем видеть её с пистолетом или со шприцем морфина. Она была их скалой, их холодным, безошибочным мозгом. А сейчас... Эмма надела куртку на одно плечо, игнорируя боль, и вышла из квартиры. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, но он был чистым, без запаха гари. Она подошла к Дженне сзади, осторожно положила руку ей на плечо. Та вздрогнула, резко выпрямилась, смахнула ладонью слёзы, но не обернулась. — Я сказала лежать, — её голос был густым от слёз. — Не смогла. Увидела, что тут кто-то разваливается. Решила проверить. Дженна обернулась. Её глаза были красными, опухшими, но в них уже не было той детской уязвимости. Был гнев на себя. — Три человека умерли за ночь. От ран, которые я не смогла правильно обработать. От сепсиса и от шока. У меня не было лекарств, не было оборудования. Я просто... смотрела, как они угасают. И не могла ничего сделать. Я врач, чёрт побери! А превратилась в могильщика! Эмма села рядом с ней на холодную ступеньку. — Ты спасла гораздо больше. Включая меня. Ты не Бог, а человек. С нитками и йодом. — Но я должна была... — Никто никому ничего не должен в этом аду. Мы делаем, что можем. И ты сделала всё, что могла. Больше, чем могла. Дженна смотрела прямо перед собой, её челюсть была напряжена. — А что, если я не хочу больше? Видеть смерть. Чувствовать эту беспомощность. Что, если я устала? — Тогда уйдём. — Слова вырвались у Эммы сами, прежде чем она успела их обдумать. — Как только я смогу нормально двигаться. Возьмём рюкзаки, оружие, уйдём отсюда. На север или на юг. Куда глаза глядят. Будем только мы. Без этих долгов, без этих решений, кто должен жить, а кто умереть. Дженна медленно повернула к ней голову. В её взгляде было изумление. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Этот город... он выжил. У него есть шанс теперь. У Леха голова на плечах. У них есть оружие, еда, урок. Они справятся. А мы... мы отдали ему всё, что могли. Больше, чем должны были. Пора и о себе подумать. Она говорила и сама удивлялась тому, что говорит. Но чувствовала — это правильно. Они застряли здесь, в этом цикле боли и выживания, как в болоте. И если не вырваться сейчас, то уже никогда. Дженна долго молчала, глядя куда-то вдаль. Потом её рука нашла Эммину, сцепила пальцы. — Куда? — тихо спросила она. — Не знаю. Туда, где тихо. Где можно просто... дышать. Не оглядываясь. — Это звучит как сказка. — Может, и так. Но у нас есть право на сказку. Хотя бы на попытку. Дженна вздохнула, прислонилась головой к её неповреждённому плечу. Это было так естественно, так правильно, что у Эммы перехватило дыхание. — Ладно, — прошептала Дженна. — Ладно. Попробуем. Но сначала тебе нужно выздороветь. А мне... нужно закончить здесь дела. Не могу бросить раненых. — Конечно. Мы никуда не спешим. У нас впереди... — Эмма запнулась. Впереди у них ничего не было. И это было одновременно и страшно, и невероятно свободно. — Впереди у нас всё. Они сидели так, на холодных ступеньках, в разбитом, но живом городе, и впервые за долгое время думали не о том, как выжить до завтра, а о том, что может быть послезавтра. Это было пугающе. Но в этом был вкус. Вкус чего-то, отдалённо напоминающего надежду. Следующие несколько дней прошли в странном состоянии. Эмма постепенно приходила в себя. Рана затягивалась, боль становилась терпимой. Дженна дни напролёт проводила в лазарете, но теперь возвращалась домой не с пустым, остекленевшим взглядом, а усталая, но... живая. Иногда она даже что-то напевала себе под нос, зашивая очередную дыру в их одежде. Лех стал неофициальным главой поселения. Он оказался хорошим организатором: наладил охрану, учёт запасов, даже начал планировать ремонт насоса для колодца (подходы к нему, к счастью, удалось расчистить, сам колодец уцелел). Он периодически заходил к Эмме, докладывал о делах, советовался. Относился к ней с уважением, но и с некоторой опаской — как к боевой единице, которая может быть ещё нужна. На третий день Эмма, уже способная ходить без головокружения, решила вопрос с пленными. Она спустилась в подвал бара, где их держали под охраной. Восемь человек. Грязные, испуганные, некоторые раненные. Они смотрели на неё, и в их глазах не было уже той звериной уверенности. Был животный страх. — У вас есть выбор, — сказала Эмма, и её голос прозвучал холодно и ровно в каменном подвале. — Вы можете остаться здесь в качестве рабочих. Будете восстанавливать город, работать на кухне, на уборке. Без оружия. Под постоянным надзором. Или... вы можете уйти. Без оружия, без еды. На все четыре стороны. Решайте. Они переглянулись. Большинство, семеро, выбрали работу. Страх голодной смерти в пустоши оказался сильнее гордости. Один, молодой парень с безумным блеском в глазах, выбрал уход. Его вывели за ворота и указали на дорогу. Эмма смотрела, как он, пошатываясь, идёт прочь, и не чувствовала ничего. Ни жалости, ни злорадства. Пустошь сама рассудит. Возвращаясь домой, она столкнулась с Ириной. Та таскала воду из колонки. Увидев Эмму, поставила вёдра. — Я слышала, вы уходите, — сказала она прямо. Эмма кивнула. — Да. Как только смогу. — Правильно. Вам тут больше не место. Вы... вы как гроза. Пришли, всё перевернули, убили дракона. А после грозы нужно солнце. И тишина. Лех... он как солнце. Упрямый, но спокойный. Он построит тут что-то постоянное. А вам нужно идти. Пока этот город не стал для вас клеткой. Эмма смотрела на эту женщину, пережившую плен и смерть, и видел в её глазах необыкновенную ясность. — А вы? — спросила она. — Вы останетесь? — Да. У меня ничего не осталось. А здесь... здесь я что-то сделала. Хорошее и страшное. Я должна с этим жить. И помогать другим жить. — Она взяла вёдра. — Удачи вам. И берегите её. Та, что с вами... она хрупкая. Хотя и не показывает. — Я знаю. И буду. Вечером того же дня, когда они сидели у печки (Дженна выменяла у кого-то немного дров на последние антибиотики), Эмма рассказала о разговоре с Ириной. — Она права, — сказала Дженна, помешивая в котелке какую-то бурду из трофейной крупы и сушёного мяса. — Мы здесь чужие. Мы принесли войну. И победу. Но теперь нужен мир. А мы... мы не умеем в мир. — Научимся, — сказала Эмма. — Где-нибудь в другом месте. Они ели молча. Потом Дженна сказала: — Завтра я выпишу последних тяжелых раненых. Остальным поможет время и покой. Через три дня можем идти. Если ты выдержишь дорогу. — Выдержу. А куда? — Я думала... на северо-запад. Там, по старым картам, были леса, холмы. Меньше шансов встретить таких же, как мы или они. Можно найти заброшенную ферму. Или даже... если повезёт... место, где никто не был. Эмма слушала, и в её груди что-то раскрывалось, как бутон. План. Будущее. Пусть призрачное, пусть опасное. Но их собственное. — Согласна, — сказала она. — Три дня. Последние три дня пролетели в хлопотах. Сборы в новом мире — это не упаковка чемоданов. Это тщательный отбор самого необходимого, лёгкого, многофункционального. Эмма проверяла оружие: её пистолет, два магазина к нему, нож. Дженна собирала медицинскую сумку: перевязочные, антисептики, инструменты, остатки сильных обезболивающих и антибиотиков — на самый крайний случай. Они взяли лёгкую палатку-тент, спальники (трофейные, военные, тёплые), компактную газовую горелку с несколькими баллонами, фильтр для воды. Еду — высококалорийные пайки, шоколад, сухари. Лех, когда узнал об их решении, кивнул, не удивившись. — Я так и думал. Вы — не оседлые. — Он дал им две рации на дальний приём. — На случай. Если наткнётесь на что-то хорошее... или очень плохое. И... — он протянул Эмме небольшой свёрток. — От деда Игната. Говорит, вам пригодится. Эмма развернула. Там лежал отлично сделанный, острый как бритва топорик-томагавк и пара гранат-лимонок. Настоящих, армейских. — Как он... — Не спрашивай. У старика свои тайники. Он говорит: «Девчонки боевые. Пусть идут с Богом, но пусть и по зубам дать смогут». Вечером накануне ухода они устроили «прощальный ужин». Не в баре, а у себя. Сварили последнюю банку тушёнки с трофейной лапшой. Даже нашли две не распитые банки какого-то фруктового пюре. Это был пир. Когда стемнело и они легли на свои матрасы в последний раз, напряжение витало в воздухе. Завтра — неизвестность. Настоящая, не та, к которой они привыкли. Не враг у ворот, а открытый мир со всеми его опасностями и возможностями. — Страшно? — спросила Дженна в темноте. — Ужасно, — призналась Эмма. — Но в хорошем смысле. Как перед прыжком с высоты. — Я никогда не прыгала с высоты. — И я нет. Но думаю, это похоже. Потом Дженна сказала: — Перелезь ко мне. — Что? — Ты слышала. Здесь тесно, но... я не хочу, чтобы сегодня между нами были даже эти полметра. Эмма, не говоря ни слова, поднялась, перешла через узкий промежуток и легла рядом с Дженной на её матрас. Было тесно. Они лежали бок о бок, плечом к плечу, бедро к бедру. Тепло от двух тел быстро заполнило пространство между ними. — Так лучше, — прошептала Дженна. — Да. Они лежали, глядя в потолок, и Эмма чувствовала каждое движение Дженны, каждый вдох. Потом Дженна повернулась на бок, лицом к ней, и её рука легла на Эммину талию, осторожно, будто боясь разбудить. — Можно? — тихо спросила она. — Можно. Они лежали так, в тесноте и тепле, и постепенно напряжение уходило. Дженна прижалась лбом к Эмминому плечу, и её дыхание стало ровным и глубоким. Эмма обняла её за спину, чувствуя под тонкой тканью футболки лопатки, рёбра, всю её хрупкую, несгибаемую суть. Это не был секс. Это было что-то большее. Причастие. Подтверждение того, что они — одно целое. Что куда бы они ни шли, они пойдут вместе. Эмма заснула последней, слушая биение сердца Дженны у себя под ухом. Оно стучало ровно, уверенно. Как марш. Как отсчёт шагов в их новое, неизвестное завтра. Спустя время... Уходили на рассвете. Холодным, туманным утром, когда город ещё спал. Они вышли через задние ворота, которые теперь охранялись круглосуточно. Часовой, один из ребят Леха, молча кивнул им, открыл калитку. Они не оглядывались. Шли быстро, пока город не скрылся за поворотом и холмами. Только тогда Эмма остановилась, обернулась. С вершины холма было видно лишь крыши да дымок из нескольких труб. Их дом. Их крепость. Их битва. Осталась позади. — Всё? — спросила Дженна, стоя рядом. — Всё. Вперёд. Они пошли. Дорога была разбитой, но свободной. Лес по сторонам стоял тихий, засыпающий к зиме. Ветер гулял в голых ветках. Они шли рядом, шаг в шаг, рюкзаки за плечами, оружие наготове, но не от страха, а от привычки. К полудню они сделали первый привал у ручья. Наполнили фляги, поели шоколада. Дженна проверяла карту — распечатку со спутниковым снимком, чудом сохранившуюся. — Если держаться этого направления, через пару дней должны выйти к старым фермерским угодьям. Там можно поискать укрытие. — Хорошо. Эмма сидела на камне и смотрела на Дженну, на её сосредоточенное лицо, на прядь волос, выбившуюся из-под капюшона. И вдруг её переполнило такое дикое, безудержное чувство, что она засмеялась. — Что? — Дженна подняла на неё глаза. — Ничего. Просто... мы идём. Просто идём. Куда-то. И всё. Никто не стреляет. Никто не требует решений. Просто лес, дорога и ты. Дженна улыбнулась. Не той кривой, горькой усмешкой, а по-настоящему. Улыбкой, от которой у Эммы ёкнуло сердце. — Да, — сказала Дженна. — Просто ты и я. И целый ёбанный мир, который нужно заново открыть. Не слишком ли много для нас? — Справимся, — сказала Эмма. — Вдвоём справимся с чем угодно. Она встала, подошла к Дженне, взяла её за подбородок и поцеловала. На этот раз нежно. Медленно. Как будто у них было всё время в мире. Как будто они могли позволить себе эту роскошь. Дженна ответила ей, её пальцы вцепились в куртку Эммы, притягивая ближе. Поцелуй говорил о том, о чём они не решались сказать словами: о благодарности, о доверии, о той дикой, животной радости, что они живы и вместе. Когда они разошлись, дыхание сбилось у обеих. — Ладно, — прошептала Дженна, прижимаясь лбом к её лбу. — Хватит отвлекаться. Дорога ждёт. — Подождёт, — парировала Эмма, но отпустила её. Они снова пошли. Теперь не просто рядом. Рука Эммы нашла руку Дженны. Их пальцы сплелись. Это было неудобно для ходьбы, нерационально. Но они не отпускали. И так, держась за руки, они шагали вперёд по разбитой дороге, оставляя позади пепел и кровь прошлого, и глядя в туманное, неизвестное, но их будущее. У них не было плана, кроме как «идти». Не было дома, кроме как друг в друге. Не было уверенности, кроме как в том, что они вместе. Лес встретил их не гостеприимно и не враждебно. Он был просто... равнодушен. Густой, молчаливый, засыпанный первым хрупким инеем. Их шаги по мёрзлой земле были единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину. Эмма шла впереди, сканируя местность, её рука уже привычно лежала на рукояти пистолета. Дженна следовала за ней, изредка сверяясь с картой. Их дыхание вырывалось белыми клубами. К вечеру первого дня они нашли место для ночёвки — полуразрушенный охотничий домик, затерянный в чащобе. Дверь висела на одной петле, окна были выбиты, но крыша в основном цела. Внутри пахло плесенью, пылью и давним пеплом. — Не дворец, — пробормотала Эмма, осматривая единственную комнату, — но сойдёт. — Лучше, чем под открытым небом в такую погоду, — согласилась Дженна, сбрасывая рюкзак. Они быстро развели маленький, экономный костёр в каменном очаге, используя сухие ветки, набранные по дороге. Дым уходил в дыру в крыше. Палатку внутри расставили — для тепла и чтобы отгородиться от сквозняков. Их ужин состоял из холодной тушёнки и галет — не хотелось тратить газ. Ели молча, сидя на спальниках и слушая, как за стенами поднимается ветер и воет в голых ветвях. — Страшно? — спросила Эмма, откладывая пустую банку. — Не так, как было там, — ответила Дженна, обнимая колени. — Там страх был... острый. Конкретный. Враг у ворот. А здесь... он размазанный. Как туман. Не знаешь, откуда ждать. — Зато знаешь, с кем ждать, — сказала Эмма, и её слова повисли в воздухе, тёплые от огня. Дженна посмотрела на неё, и в её глазах отразилось пламя. — Да. Это главное. Они легли рано, забравшись в общую палатку в спальниках. Было тесно, но тепло от двух тел быстро согрело ограниченное пространство. Лежали спина к спине, и Эмма чувствовала каждый вздох Дженны. — Спи, — сказала Дженна в темноте. — Я первую смену постою. — Не надо. Всё тихо. — Всё равно. Я не могу... пока. — В её голосе была знакомая напряжённость. Посттравматическая бдительность. Ожидание удара, который не придёт. — Ладно. Через два часа разбужу. Эмма заснула под мерное дыхание Дженны и далёкий вой ветра. Спала беспокойно, ей снились обрывки: выстрелы, крики, лицо Билли в последний момент. Она проснулась в холодном поту, и первое, что почувствовала, — тёплую руку на своей. Дженна не спала. Сидела, прислонившись к стене палатки, и смотрела в темноту, но её пальцы крепко держали Эммину руку. — Я не спала, — прошептала Эмма. — Я знаю. Ты ворочалась. Кошмары? — Да. Ты не должна была меня будить. — Не будила. Просто... держала. Кажется, помогает. — Помогает, — призналась Эмма, переворачиваясь на бок, чтобы лицом к Дженне. В кромешной тьме она видела лишь смутный силуэт. — Ты так и не спала? — Нет. Но я в порядке. Привыкла к бессоннице. Это профессиональная деформация. — Она помолчала. — Эмма, мы правильно сделали, что ушли? — Не знаю. Но мы сделали. И теперь будем жить с этим. Дженна вздохнула, и её пальцы слегка сжали Эммину руку. — Ладно. Тогда давай попробуем поспать. Обещаю, я буду тут. И никаких кошмаров не пущу. Эмма закрыла глаза, всё ещё чувствуя её прикосновение. И на этот раз сон пришёл глубокий и без сновидений. На второй день они наткнулись на следы. Не человеческие — слишком глубокие, когтистые. Медведь. Или что-то крупнее. Следы были свежими, не старше нескольких часов. Эмма остановилась, жестом приказав Дженне замереть. — Что? — прошептала та. — Не знаю. Крупный зверь. Будь начеку. Они шли тише, осторожнее, держа оружие наготове. Лес вокруг казался ещё более враждебным. Каждый шорох, каждый треск ветки заставлял нервно вздрагивать. Именно тогда они услышали звук. Не рык. Стон. Человеческий, слабый, полный боли. Он доносился из зарослей молодого ельника справа от тропы. Эмма и Дженна переглянулись. Риск против человечности. Эмма кивнула в сторону звука. Они, крадучись, двинулись туда. В небольшой прогалине, под свалившимся деревом, лежал мужчина. Лет пятидесяти, в походной одежде, лицо испачкано грязью и кровью. Его нога была зажата стволом дерева — видимо, упало недавно. Рядом валялся старый рюкзак и охотничья винтовка. Увидев их, он не испугался. В его глазах было лишь страдание и усталость. — Не... не подходите, — прохрипел он. — Там... капкан. На медведя. Я... наступил. Дерево упало, когда отползал. Эмма сразу увидела — его левая нога ниже колена была искалечена ржавыми железными зубьями старого капкана. Кровь пропитала штанину. А дерево придавило его в поясе. — Блять, — тихо выругалась Дженна, уже опускаясь на колени рядом с ним, не обращая внимания на предупреждение. — Эмма, пила. В моём рюкзаке, внешний карман. И щипцы, если есть. Эмма быстро нашла инструменты. Дженна уже осматривала мужчину. — Меня зовут Дженна, я врач. Это Эмма. Как вас? — Алексей, — простонал мужчина. — Охотник... был. — Сейчас поболтаем, Алексей. Эмма, дерево нужно подпилить здесь и здесь, чтобы снять давление. Аккуратно. Я займусь ногой. Работа была адской. Эмма пилила сырую древесину, а Дженна, стиснув зубы, разжимала ржавые челюсти капкана. Металл скрипел, впиваясь ей в ладони, но она не останавливалась. Алексей кричал, когда зубья наконец освободили его раздробленную ногу. Дженна мгновенно наложила жгут, начала обрабатывать рваную рану. — Инфекция уже началась, — сквозь зубы сказала она Эмме. — Нужны антибиотики. Серьёзные. Иначе он потеряет ногу. Или жизнь. — В рюкзаке, — указал Алексей на свою сумку. — В красной коробке. Всё, что осталось... Эмма нашла коробку. Антибиотики, обезболивающие, даже шприцы. Дженна сразу сделала укол. — Дерево, Эмма, быстрее! Эмма пилила изо всех сил. Наконец, ствол с треском просел, давление ослабло. Они вдвоем, с нечеловеческим усилием, оттащили тяжёлую часть дерева. Алексей застонал, когда его тело освободилось. — Нельзя двигать, — сказала Дженна, осматривая его поясницу и рёбра. — Возможно, повреждён позвоночник. Травмы внутренние. Нужен стационар. Которого нет. — Оставьте меня, — прошептал Алексей. — Лекарства берите. Винтовку. Уходите. — Не сработает, — резко сказала Эмма. — Мы не уйдём. — Она посмотрела на Дженну. — Что можем сделать? — Немногое. Обезболить. Обработать, как могу. И... ждать. Срастётся или нет. Но он не сможет идти. Дни. Недели. Они устроили импровизированный лагерь прямо на прогалине. Развели костёр побольше, поставили палатку над Алексеем, чтобы защитить его от ветра. Дженна не отходила от него, меняла повязки, следила за температурой, вводила антибиотики по графику. Эмма ходила за водой, дровами, готовила еду на троих. Ночью, когда Алексей, под действием обезболивающего, наконец уснул, они сидели у костра. — Мы застряли, — констатировала Эмма. — Да. — Надолго. — Возможно. Но мы не могли его оставить. — Я знаю. Я и не предлагаю. Просто... констатирую. — Эмма бросила в огонь щепку. — Он охотник. Один. Как думаешь, откуда? — Неважно. Сейчас он пациент. И наш долг... — Ты не обязана, Дженнна. Никому. — Обязана, — перебила её Дженна, и в её глазах вспыхнул знакомый огонь. — Себе. Если я сейчас отвернусь, то кем я стану? Тем, кого сама же ненавижу? Нет. Мы поможем. А там... посмотрим. Она говорила с такой убеждённостью, что Эмма лишь кивнула. Эта принципиальность, эта странная, непоколебимая этика в мире, где её не существовало, одновременно бесила и восхищала её. — Ладно, капитан, — сказала она. — Как скажешь. Три дня пролетели в однообразной рутине ухода за раненым. Алексей то приходил в сознание, то бредил. Инфекция отступала медленно, но отступала. Нога, хоть и изуродованная, была спасена. Но со спиной было хуже. Он не чувствовал ног ниже пояса. На четвёртый день он был достаточно в себе, чтобы говорить. — Вы... зачем? — спросил он, глядя на Дженну, которая меняла ему капельницу (использовали систему из его же запасов). — Вы врач, говорите. Долг? — Нет, — честно ответила Дженна. — Просто не смогла пройти мимо. — Глупо. В вашем положении... вы же уходили от чего-то. Или к чему-то. А я вас задержал. — Мы сами решили задержаться, — сказала Эмма, входя в палатку с котелком супа. — Ешьте. Силы нужны. Алексей покорно ел, потом откинулся назад. — У меня есть... убежище. Недалеко. День хода, если здоров. Пещера в скалах. Запас еды, инструментов, лекарств. Топливо. Я туда шёл, когда... это случилось. — Почему не в городе? — спросила Эмма. — Города — смерть. Толпа. Болезни. Конфликты. Я предпочёл одиночество. Ошибся, как видите. — Он горько усмехнулся. — Но если бы я дошёл... у меня там есть генератор. Радиостанция. Я ловил передачи. Из зон. Эмма и Дженна переглянулись. Радио. Связь с внешним миром. С тем, что осталось от цивилизации. — Какие зоны? — спросила Дженна. — Есть правительственные анклавы. На востоке. Восстанавливают инфраструктуру. Есть частные поселения, закрытые, богатые. Есть просто... выживальщики, как я. Но информация... она бесценна. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Я не дойду. Даже если выживу, я... калека. Моё убежище пропадёт. Оно найдётся другими. Не такими... порядочными. — Он посмотрел на них. — Возьмите его. Карту. Координаты. Всё, что там есть — ваше. В обмен... возьмите меня с собой. Хоть куда-нибудь. Не оставляйте умирать в одиночестве. Предложение повисло в воздухе. Эмма видела в глазах Дженны ту же борьбу, что и у неё самой. Убежище. Радио. Запасы. Это был шанс. Но и обуза. Калека, который замедлит их, потребует ухода. — Мы не можем вас нести, — жёстко сказала Эмма. — Мы сами налегке. — Я знаю. Но... вы можете сделать носилки. Тащить. Несколько дней. До убежища. А там... там есть всё. И вы сможете решить, что делать дальше. Со мной. Без меня. Это был шанс. И сделка с дьяволом. Они смотрели друг на друга, и без слов поняли решение. Они не могли бросить его. И не могли упустить то, что он предлагал. — Ладно, — сказала Эмма. — Покажем карту. Изготовление носилок из подручных материалов заняло весь следующий день. Использовали два длинных шеста и разорванную на полосы палатку Алексея. Получилось нечто шаткое, но функциональное. На шестой день они тронулись в путь. Дорога превратилась в ад. Несли по очереди — Эмма и Дженна. Шесты врезались в плечи, носилки скрипели, каждое препятствие — поваленное дерево, ручей, склон — требовало титанических усилий. Алексей, несмотря на обезболивающие, стонал при каждом толчке. Они шли медленно, мучительно медленно. Карта показывала, что при таком темпе до убежища идти не день, а три, а то и четыре. К вечеру первого дня такого марша они выбились из сил. Разбили лагерь в глубокой лощине. Эмма, её плечо снова ныло от напряжения, сидела у костра и молча чистила пистолет. Дженна перевязывала Алексею ноги, её лицо было каменным от усталости. — Мы не дойдём, — тихо сказала Эмма, когда Дженна подсела к огню. — Дойдём. — Он умрёт в пути. Или мы сдохнем от истощения, таская его. — Значит, умрём пытаясь. — Дженна посмотрела на неё, и в её глазах горел тот же фанатичный огонь, что и в баре перед битвой. — Мы дали слово. И мы не те, кто бросает своё слово. — Блять, Дженна, очнись! — Эмма не выдержала, её голос сорвался на шёпот, но от этого он звучал ещё яростнее. — Мы не в больнице! Нет клятвы Гиппократа! Нет долга! Есть выживание! А он — риск! Мы тащим на себе мёртвый груз! — Он человек! — вскрикнула Дженна, и слёзы брызнули у неё из глаз — от ярости, от бессилия. — Он жив! И он доверился нам! Если мы станем такими же, как все в этом ёбаном мире — будем считать каждого лишний ротом, каждую слабость — обузой, то зачем мы тогда выживали? Чтобы превратиться в животных? Нет, Эмма. Нет. Я не позволю. Не позволю тебе стать такой. И себе не позволю. Она тяжело дышала, слёзы текли по её грязным щекам. Эмма смотрела на неё и чувствовала, как её собственная ярость тает, сменяясь чем-то вроде стыда и... гордости. Гордости за эту упрямую, непрактичную, прекрасную дуру. — Хорошо, — тихо сказала она. — Хорошо, Джен. Мы донесём. Чёрт с ним, с убежищем. Мы донесём его просто потому, что ты так решила. Дженна вытерла лицо рукавом, её дыхание выравнивалось. — Спасибо, — прошептала она. — Не за что. Но с завтрашнего дня носим по новому графику. И ищем более лёгкий путь. Ночью, когда Алексей спал, они лежали в своей палатке, прижавшись друг к другу для тепла. Дженна обняла Эмму, прижалась лицом к её шее. — Прости, что наорала, — прошептала она. — Забей. Ты была права. Я просто... устала. И испугалась. — Я знаю. Я тоже. Но если не мы... то кто? Эмма не ответила. Она просто держала её, слушая биение её сердца, и думала, что, возможно, Дженна — не безумная идеалистка. Возможно, она единственная, кто ещё помнит, что такое быть человеком. И в этом её сила. Их сила. Они шли четыре дня. Четыре дня ада. Но на пятый день, под вечер, вышли к подножию невысоких, но скалистых холмов. Координаты с карты Алексея указывали сюда. — Там, — показал он слабой рукой на почти невидимую в наступающих сумерках расщелину между двумя скалами, заросшую кустарником. — Завал надо отодвинуть... справа есть рычаг. Эмма нашла скрытый механизм — здоровенный деревянный рычаг, приваленный камнями. Вместе с Дженной они нажали на него. Раздался скрежет, и часть «завала» — искусно замаскированная деревянная рама, обклеенная камнями и мхом — отъехала в сторону, открывая тёмный проход. Внутренность освещалась автоматически — зажглись светодиодные фонарики, работающие от солнечных батарей, судя по всему, расположенных где-то наверху. Они вошли, неся Алексея на носилках. Убежище было поразительным. Не пещера в примитивном смысле. Это был хорошо оборудованный бункер. Два помещения: одно — жилое, с койками, столом, полками, печкой-буржуйкой; второе — техническое, с генератором, радиостанцией, стеллажами с инструментами, припасами. Воздух пах сухим деревом, маслом и... чистотой. — Боже, — выдохнула Дженна, опуская носилки. — Ты построил это один? — Годы работы, — слабо улыбнулся Алексей. — До... всего этого. Я готовился. Но не к тому, что стану калекой. Они устроили Алексея на одной из коек. Дженна сразу занялась им — теперь, в чистоте, при свете, с нормальными инструментами, она смогла провести полноценный осмотр. — Позвоночник, кажется, не повреждён критически, — заключила она. — Скорее, сильный ушиб, отёк, защемление нервов. Есть шанс, что чувствительность вернётся. Но нужен покой. Месяцы. Эмма тем временем исследовала бункер. Запасы впечатляли: консервы, крупы, сублиматы на годы. Оружие и патроны. Медикаменты — целая аптека. Топливо для генератора. И радиостанция — современная, с возможностью приёма на разные частоты. Она включила её. Сначала — шипение. Потом, покрутив ручки, она поймала слабый, прерывистый сигнал. Человеческий голос, зачитанный, автоматический: «...всем выжившим. Это передача из Анклава «Рассвет». Координаты... Мы оказываем медицинскую помощь, предоставляем кров и питание в обмен на труд. Частота обновляется ежедневно...» Она выключила. Информация. Реальная. Другой мир, параллельный их борьбе за выживание в развалинах. — Что будем делать? — спросила она, оборачиваясь к Дженне. Та закончила с перевязкой, подошла к ней. Они стояли среди этого неожиданного изобилия, этого дара судьбы, и смотрели друг на друга. — Он остаётся здесь, — тихо сказала Дженна. — Это его дом. У него есть всё для жизни. Даже в его состоянии. Мы можем остаться с ним, пока он не окрепнет. А потом... решим. Эмма кивнула. Это было разумно. Более чем разумно. Они нашли не просто убежище. Они нашли точку опоры. Место, где можно перевести дух. Остановить бег. — Ладно, — сказала она. — Остаёмся. Зима пришла быстро и сурово. Завывающая вьюга завалила вход в убежище, превратив его в ещё более неприступную крепость. Внутри было тихо, тепло и... безопасно. Впервые за долгое время — по-настоящему безопасно. Дни выстроились в новую, странную рутину. Дженна ухаживала за Алексеем, делала ему массаж, упражнения. Чувствительность в ногах медленно, но возвращалась. Он мог уже сидеть, потом — с помощью — стоять. Эмма занималась хозяйством: следила за генератором, готовила, патрулировала (насколько это было возможно) периметр, слушала радио. Анклав «Рассвет» был не единственной вещающей станцией. Были и другие голоса в эфире — такие же выжившие, общины, предупреждения об опасных зонах. Мир, оказывается, не полностью умер. Он просто стал другим — фрагментированным, но живым. Однажды вечером, после ужина (настоящего супа из сублиматов и тушёнки), Алексей, сидя в кресле-качалке, которое они нашли в углу, сказал: — Вы... пара? Вопрос повис в воздухе. Эмма и Дженна переглянулись. Они никогда не обсуждали это. Не было времени, не было слов. Были прикосновения в темноте, поцелуи, отчаянная близость в ожидании смерти. Но слова... слова были сложнее. — Мы... вместе, — осторожно сказала Эмма. — Это видно, — кивнул Алексей. — Вы смотрите друг на друга... как будто держитесь за одну верёвку над пропастью. Редко сейчас такое увидишь. Большинство держатся из страха или нужды. А вы... — он покачал головой. — Вам повезло. В этом аду найти не просто союзника. Найти родную душу. Он ушёл спать рано, оставив их одних у печки. Тишина стала вдруг громкой, насыщенной. — Родная душа, — повторила Дженна, глядя на огонь. — Звучит... громко. — Не слишком? — спросила Эмма. — Нет. — Дженна повернулась к ней. Её лицо в свете пламени было серьёзным. — Именно так. Ты именно это. Для меня. Она встала, подошла, опустилась перед креслом Эммы на колени и взяла её руки в свои. — Я не умею говорить красиво. Я врач. Я оперирую фактами. Факт: без тебя я бы сошла с ума или умерла. Факт: когда я думаю о «после», ты всегда в кадре. Факт: я боюсь потерять тебя больше, чем боюсь смерти. И это... это единственное, что имеет для меня значение в этом всём. Ты. Эмма смотрела на неё, и в горле встал ком. Она притянула Дженну к себе, обняла, уткнувшись лицом в её волосы, пахнущие дымом и дешёвым мылом. — Я тоже, — прошептала она. — Ты — мой дом. Куда бы мы ни пошли. Ты — моё «после». Они сидели так, обнявшись, у огня, слушая, как за стенами воет метель. И впервые не как два выживших, а как две половинки одного целого. Без страха. Без спешки. Просто — вместе. Позже, лёжа на одной из широких коек (они наконец-то спали в одной постели, не из-за тесноты, а по желанию), Дженна спросила: — Что будем делать весной? — Не знаю. Может, останемся здесь. Может, пойдём в этот анклав. Посмотрим. — Вместе. — Всегда вместе. И это было не обещание. Это было просто констатация факта. Как дважды два. Как то, что солнце встаёт на востоке. Они были вместе. И этого было достаточно для всего. Для жизни. Для будущего. Для их маленького, выстраданного кусочка мира после конца света. За стеной выла вьюга, но в бункере было тихо и тепло. И два сердца бились в унисон — ровно, уверенно, как шаги по дороге, которая вела не в никуда, а просто вперёд. В их завтра.