После конца цвета

Лето в «Рассвете» наливалось густым, почти осязаемым жаром. Воздух над огородами дрожал, наполненный запахом нагретой земли, цветущей гречихи и дыма от печей, где сушили грибы. Казалось, сам мир, истощенный годами распада, наконец выдохнул и позволил жизни взять свое. Для Дженны и Эммы это лето было окрашено в совершенно иные тона. Обещание, витавшее в воздухе с тех пор, как деревянная ложка перешла из рук в руки, стало тихой, но неоспоримой реальностью. Той, которую не обсуждали вслух, но которая теперь диктовала свои, новые правила. Дженна стала тщательнее следить за собой. Не из тщеславия, а с практической, почти медицинской скрупулезностью. Она дополняла свой рацион редкими теперь витаминами из лазаретных запасов, которые доктор Владимир откладывал «для крайнего случая». Этот случай теперь имел лицо будущего, еще не явленного миру. Она также, почти украдкой, стала собирать и стирать старые, но еще мягкие хлопчатобумажные тряпки, аккуратно складывая их в укромный уголок сундука. Это были зачатки пеленок, и каждый лоскут был немым свидетельством веры. По вечерам, когда Эмма еще не возвращалась с патруля или тренировки, Дженна могла подолгу сидеть на крыльце, положив руку на еще совершенно плоский живот, и слушать. Не звуки — внутри пока было тихо — а саму тишину внутри себя, пытаясь уловить малейшую перемену, знак. Эмма же, в свою очередь, как будто приняла на себя ответственность за весь внешний мир. Ее патрули стали еще дотошнее, тренировки с новичками — жестче, но и обстоятельнее. Она не просто учила их убивать, она учила предвидеть, избегать, защищать. Ее взгляд, всегда острый, теперь стал подобен сканирующему лучу, выискивающему любую потенциальную угрозу на подступах к анклаву. Она часами обсуждала с Григорием, своим неформальным заместителем, улучшения укреплений, расстановку часовых, планы действий на случай разных тревог. В ее движениях появилась новая, стальная решимость, обретенная тяжесть. Теперь она охраняла не просто стены анклава или свою любовь. Она охраняла возможность. Возможность того самого «когда-нибудь», о котором они шептались в палатке у лесного озера. Именно эта новая, двойная ответственность и привела ее в мастерскую к Григорию в один из вечеров. Он сидел, склонившись над разобранным узлом от старого «УАЗика», его пальцы, грубые и измазанные мазутом, с неожиданной нежностью копошились среди пружинок и шестеренок. — Гриш, — сказала Эмма, останавливаясь в дверях. — Есть минутка? Для разговора. Он не поднял головы, только хмыкнул. — Если про этот хлам — минуток пятьсот. Если про что другое — говори. — Про оружие. Тихое. Надежное. Для дальних вылазок. Один на один со зверем или… с чем угодно. Алексей наконец оторвался от шестеренок, вытер руки о ветхую тряпку и уставился на нее. Его взгляд, умный и проницательный, изучал ее лицо. — Охоту затеваешь? Самостоятельную? Это не патруль, Эмма. Это другая статья. Кабан тебя, дуру, порвет, как Тузик грелку. Медведь… о медведе я вообще молчу. — Знаю, — коротко бросила она. В ее голосе не было бравады, только холодная, выверенная твердость. — Но мясо нужно. Настоящий белок. Не тушенку и не одну картошку. Шкура — на зимнюю одежду. Жир — тот еще ресурс. Сидеть и ждать, пока кто-то принесет, — не мое. — А чье? — Алексей прищурился. — Дженна тебя на это благословила? А то она мне потом мозги вынесет, если с тобой что. Эмма потупила взгляд на секунду, затем снова встретилась с ним глазами. — Она не знает. И не должна, пока я не буду уверена, что могу. Это моя забота, Алексей. Моя обязанность. И я буду делать это так безопасно, как только возможно. Но делать — буду. Поможешь? Он долго смотрел на нее, потом тяжело вздохнул, потер переносицу, оставляя темную полосу. — Черт с тобой. Упрямая, как осел. Ладно. Тише всего — арбалет. Самодельный есть, мощный. Тетива из сплетенных тросиков, плечи — упругая сталь. Пробивает насквозь не только оленя, но и легкую броню, если что. Но с ним надо учиться. Баллистика, поправка на ветер, перезарядка небыстрая. Промахнешься — второго шанса может не быть. — Покажи, — просто сказала Эмма. И началось. Ее дни стали еще длиннее. Подъем затемно, пока Дженна спала тяжелым, истощенным сном ранней беременности. Тренировка с арбалетом на дальнем, специально отгороженном полигоне. Алексей оказался строгим и въедливым учителем. Он заставлял ее стрелять с разных дистанций, при разном ветре, из неудобных положений. Сначала все ее болты летели мимо мишени, втыкаясь в землю или стволы деревьев с глухим стуком. Эмма скрипела зубами от злости, но не бросала. Руки сводило от непривычного напряжения, спина ныла. Но с каждым днем ее пальцы запоминали вес спускового крючка, глаз учился оценивать расстояние, тело — не дергаться в момент выстрела. — Ловись, рыбка, — бормотал про себя Алексей, когда ее болт наконец-то с грохотом пробил центр фанерной мишени, изображавшей оленя. — Ну, ладно. С расстояния в пятьдесят метров в стоячую мишень попала. Теперь представь, что она бежит. Или на тебя летит. Или стоит в кустах, и ты видишь только кусочек. Вот это и есть охота. А не тир. После тренировок — ее обычные обязанности: обход периметра, проверка постов, иногда короткие вылазки с группой для разведки ближних окрестностей. Вечерами, когда Дженна, уставшая за день, могла прилечь, Эмма шла к Владимиру. Старый доктор, узнав о ее новой «специальности», неожиданно поддержал идею. Из глубоких закромов своей памяти и потрепанных книг он извлекал знания о повадках зверей, о том, как читать следы, как определять возраст помета, где искать солонцы, на которые выходят лоси. — Охотник — это не тот, кто хорошо стреляет, — говорил Владимир, попивая свой вечерний чай из цикория. — Это тот, кто думает, как зверь. Кто знает его лучше, чем он сам себя. Терпение — твой главный союзник. Голод и спешка — самые страшные враги. Эмма слушала, впитывая каждое слово. Она вела конспекты в потрепанной тетрадке, доставшейся ей еще из городской жизни. Ее мир сузился до трех точек: дом, где была Дженна и их тайна; тренировочный полигон; и лабиринт знаний, которые должны были превратить ее из солдата в добытчика. В охотника, который приносит жизнь, а не смерть. А тем временем сама жизнь, тихая и упрямая, делала свое дело внутри Дженны. Тайна, как и следовало ожидать, не могла оставаться полностью невидимой. Через пару недель после того разговора у печки, Дженну утром вырвало за углом их дома. Спазмы были сухими, мучительными, потому что желудок был пуст. Эмма, вернувшаяся как раз с утренней пробежки, застала ее в тот момент. Она не стала спрашивать, просто подошла, взяла Дженну за лоб, поддерживая, а другой рукой вытерла ей рот чистым, влажным лоскутом, который теперь всегда носил с собой. — Всё, — тихо, но твердо сказала Эмма, когда спазмы отпустили. Дженна облокотилась о стену, бледная, с каплями пота на висках. — С сегодняшнего дня твой паек — под моим личным контролем. И с лазаретом я договорюсь. Меньше смен, больше сидишь, принимаешь, делаешь перевязки. Никаких тяжелых раненых, никаких ночных дежурств. — Не могу, — слабо возразила Дженна, пытаясь отдышаться. — Владимир один не справится, там… — Справится, — перебила Эмма, и в ее голосе зазвучали стальные нотки, не терпящие возражений. — Или я ему объясню, почему это необходимо. По-хорошему. Или не очень. Выбирай. Дженна хотела что-то сказать, но новый, пусть и менее сильный, приступ тошноты сковал горло. Она лишь закрыла глаза и кивнула, сдаваясь. Эмма бережно обняла ее, прижала к себе. — Все будет хорошо, — прошептала она ей в волосы. — Я обещаю. Доктор Владимир, впрочем, обошелся без всяких объяснений «не очень». Он сам подозвал Дженну в укромный уголок лазарета на следующий день, делая вид, что проверяет запасы бинтов и спирта. — Дитя мое, — сказал он, не глядя на нее, ковыряя отверткой в ящике, — у тебя последние три дня вид, будто тебя через мясорубку прокрутили, да потом забыли собрать. И цвет лица, прости за прямоту, как у протухшей селедки. Тошнит? Дженна замерла рядом, чувствуя, как кровь отливает от лица. — Владимир, я… — Не травилась ничем? Не было. Температуру мерил украдкой — в норме. Признаков инфекции нет. — Он наконец отложил отвертку и повернулся к ней. Его уставшие, умные глаза изучали ее без осуждения, но с безжалостной точностью скальпеля. — И при этом ты, умнейшая моя девчонка, на прошлой неделе с неподдельным интересом изучала в моих старых книжках раздел про ранние сроки и физиологические изменения. Так что, позволь поздравить? Или, учитывая обстоятельства, выразить соболезнования? В нашем мире, знаешь ли, это часто одно и то же. Дженна обхватила себя руками, будто внезапно пробил холод. Она молчала, не в силах найти слова. Владимир вздохнул, и его суровое лицо смягчилось. — Молчи, значит, правда. Что ж… Чувствуй как хочешь. Страшно — бойся. Радостно — радуйся. Противно — ругайся. Все имеет право быть. Но вот что: работаешь ты теперь только на приеме и в перевязочной. Никаких трупных ядов, никаких гнойных ран в закрытом помещении, никаких ночных дежурств у тяжелых. И ешь, что дают. Даже если обратно просится. Это приказ. От старого, трясущегося доктора, у которого совесть не позволит иначе. — Он помолчал, достал из ящика маленькую, немаркированную баночку. — Вот, железа тут, что смог найти. Не глотай всю сразу. По чуть-чуть. И… Эмма-то в курсе? — Да, — выдохнула Дженна, чувствуя, как камень сваливается с души от того, что не надо лгать. — Она… она знает. — Ну и правильно. Эта ходячая крепость — лучший союзник, какой только может быть в этой ситуации. Держитесь вместе. И… берегите это. Как только можете. Больше нас никто не бережет. Он сунул баночку ей в руку и отвернулся, снова делая вид, что погружен в инвентаризацию. Дженна сжала в пальцах прохладное стекло. — Спасибо. — Не за что. А теперь иди, сделай вид, что пересчитываешь йод. И съешь эту банку рыбных консервов, я их от греха подальше припрятал. Без разговоров. Весть, конечно, не могла оставаться втроем. В тесном мирке анклава, где каждый чих был на виду, все быстро становилось известно. Светлана, жена Григория, женщина с тихим, но железным характером, первой подошла к Дженне у общего колодца, когда та набирала воду в канистры. Не говоря ни слова, она сунула ей в карман куртки небольшой, тщательно завязанный узелок. Дома, развернув, Дженна нашла внутри несколько сушеных яблочных долек, аккуратно завернутых в чистую бумагу, и маленький, уже потемневший, но целый кусочек настоящего шоколада. Непостижимая, неслыханная роскошь. Слезы подступили к горлу. Это был не просто подарок. Это был акт немого признания и поддержки. На следующий день у их порога стоял берестяной туесок, полный лесных орехов и сушеной брусники. К нему была привязана записка корявым детским почерком: «От Матвея. Нашел в дупле». Потом к ним в дверь постучала Анна, молодая вдова, потерявшая мужа в прошлую зиму. Она молча протянула аккуратно связанную пару носков из самой мягкой, домотканой овечьей шерсти. — Для… для будущего, — смущенно проговорила она и быстро ушла, не дожидаясь ответа. Никто ничего не говорил вслух. Не было никаких официальных объявлений, поздравлений. Но этот молчаливый язык заботы, эта цепочка мелких, бесценных даров, говорила громче любых слов. Их не просто принимали в анклаве. Их признавали как семью. Как ячейку, которая несет в себе будущее — самое хрупкое и самое важное, что было у них всех теперь. Эмма ощущала это каждой клеткой. Когда она проходила мимо огородов, где женщины пололи грядки, они кивали ей с новым, уважительным пониманием. Мужики у костра, возившиеся с двигателем от старого трактора «Беларусь», затихали при ее приближении, а потом один из них, бородатый дядька по имени Николай, протянул ей самодельный, отлично сбалансированный охотничий нож в простых, но прочных ножнах. — Слышал, арбалет осваиваешь, — хрипло сказал он. — Это — в дополнение. На всякий. Точить не забывай. Эмма взяла нож, кивнула. Слова благодарности застряли в горле, но Николай, кажется, и не ждал их. Он уже отвернулся, что-то объясняя товарищу про клапана. Ее статус изменился. Она была не просто боец, не просто «та самая Майерс, что отравила пол-банды». Она была добытчиком и защитником в самом древнем, первобытном смысле этих слов. И это наполняло ее одновременно свинцовой тяжестью ответственности и странной, тихой гордостью. Ночи стали их святилищем. Миром, отгороженным от всех тревог, планов и обязанностей толстыми стенами дома у мельницы. Здесь, в постели, под шум ветра в листьях старой ольхи за окном, они были просто Эммой и Дженной. Двумя женщинами, связанными любовью, страхом и этой новой, растущей между ними жизнью. В одну такую ночь, через несколько дней после эпизода у колодца, страх, казалось, окончательно отступил, уступив место глубокой, почти болезненной нежности. Дженна лежала на спине, а Эмма, опершись на локоть, просто смотрела на нее. Лунный свет, пробивавшийся в единственное окно, выхватывал из темноты бледный овал лица, темные ресницы, прикрывающие глаза, линию губ. Эмма протянула руку и кончиками пальцев коснулась ее брови, провела по скуле, обрисовала контур челюсти. Это был не жест желания, а жест запоминания, благоговейного изучения. — Ты так смотришь, будто я могу рассыпаться в прах от дуновения, — тихо, почти беззвучно сказала Дженна, не открывая глаз. — Может, и боюсь, — так же тихо призналась Эмма. Ее пальцы спустились ниже, к ключице, едва касаясь кожи, словно боялись оставить след. — Иногда мне кажется, что это сон. Ты. Это. Все. И я проснусь в нашей старой, промозглой квартире, а тебя рядом не будет. — Я здесь, — Дженна поймала ее блуждающую руку и прижала ладонь к своей груди, прямо под ключицей. Где под тонкой кожей глухо, размеренно билось сердце. — Чувствуешь? Я здесь. Мы — здесь. И это не сон. Это самое реальное, что есть. Эмма наклонилась и прикоснулась губами к тому месту, где только что лежала ее ладонь. Это был не поцелуй страсти, а поцелуй признания, подтверждения факта. Ее губы были теплыми и сухими. Дженна вздохнула, и ее пальцы медленно вплелись в волосы Эммы, не притягивая, а просто удерживая близко, давая ощутить свое присутствие. Потом что-то изменилось. Не резко, не по команде, а как медленное, неизбежное смещение тектонических плит. Эмма оторвалась, встретилась с ее взглядом в полумраке. В темных глазах Дженны не было страха, только глубокая, уставшая открытость и тоска по чему-то настоящему, по подтверждению жизни вопреки всему. Эмма медленно, давая каждой секунде растянуться, принялась расстегивать пуговицы на старой, поношенной рубашке Дженны. Движения ее пальцев были неуклюжими от непривычной осторожности. Каждая расстегнутая пуговица открывала новый участок бледной кожи, мерцающей в лунном свете. Дженна не помогала, но и не мешала. Она просто смотрела на Эмму, дыша чуть глубже. Когда рубашка разошлась, Эмма откинула ее полы в стороны, обнажив простой хлопковый лифчик, давно потерявший белизну. Эмма провела ладонью по плоскому, еще совсем не изменившемуся животу, чувствуя под пальцами легкую дрожь. — Можно? — прошептала она, и ее голос прозвучал хрипло. Дженна в ответ лишь кивнула, не в силах вымолвить слово. Эмма сместила ладонь выше, к застежке лифчика. Пластиковая застежка щелкнула в тишине комнаты негромко, но отчетливо. Она стянула хлопок, обнажив небольшую, упругую грудь. Соски уже слегка потемнели, став более чувствительными — еще один немой свидетель происходящих внутри перемен. Эмма замерла, глядя, потом так же медленно, с той же благоговейной осторожностью, наклонилась и коснулась губами одного, а затем другого соска. Не сосала, не кусала, а просто прикоснулась, обвела кончик теплым языком, почувствовав, как он мгновенно затвердевает у нее под губами. Дженна ахнула, коротко, и ее спина выгнулась, прижимаясь к матрасу. — Тихо, — прошептала Эмма, поднимаясь, чтобы снова встретиться с ее взглядом. — Мы никуда не спешим. Она продолжила свой путь вниз. Тяжелые рабочие брюки, стянутые простым ремнем. Эмма расстегнула пряжку, открыла пуговицу, молнию. Помогла Дженне приподнять бедра, чтобы стянуть грубую ткань вместе с простыми хлопковыми трусами. Дженна оказалась полностью обнаженной перед ней в лунном свете, и в этой наготе не было ничего вызывающего. Была хрупкость, уязвимость и странная, священная чистота. Эмма отступила на мгновение, просто глядя. Потом начала раздеваться сама. Ее движения были быстрее, менее церемонными, но в них не было привычной резкости. Она скинула футболку, стянула штаны, осталась в одних трусах, но и их через секунду сняла. Кожа к коже. Она легла рядом с Дженной, на бок, и снова начала касаться ее. Теперь уже не только руками. Целовала плечо, шею, ключицу. Ее ладонь скользнула по ребрам, по изгибу талии, остановилась на бедре. Дженна повернулась к ней, и их губы наконец встретились. Этот поцелуй был долгим, медленным, глубоким. В нем не было жадности, только бесконечная жажда близости, подтверждения, вкуса друг друга. Язык Эммы осторожно коснулся губ Дженны, попросил входа, и Дженна открылась, впуская ее, отвечая тем же медленным, ленивым движением. Рука Эммы, лежавшая на бедре, начала двигаться. Внутренней стороной ладони она провела по коже, поднимаясь к самой чувствительной точке. Дженна замерла в поцелуе, ее дыхание стало прерывистым. Эмма не спешила. Она лишь накрыла ладонью лобок Дженны, почувствовала жар и легкую влажность под тонкими волосами. Потом медленно, миллиметр за миллиметром, двинула средний палец вниз, найдя уже набухшую, горячую складку. Дженна вздрогнула всем телом и оторвалась от поцелуя, уткнувшись лицом в шею Эмме. — Да… — выдохнула она, и это было больше похоже на стон. Эмма прижалась губами к ее виску, шепча что-то бессвязное, успокаивающее, в то время как ее палец начал двигаться. Нежно, почти несмело, скользя по чувствительным тканям, не проникая внутрь, а лишь лаская, дразня, изучая каждую реакцию. Дженна задышала чаще, ее бедра начали едва заметно двигаться в такт этим медленным, круговым движениям. Эмма чувствовала, как под ее пальцами все становится более влажным, более податливым. — Эмма… — простонала Дженна, и в ее голосе была мольба. Только тогда Эмма осторожно ввела кончик пальца внутрь. Дженна вскрикнула, сжавшись, но не от боли — от интенсивности ощущения. Внутри было тесно, горячо, пульсирующе-живо. Эмма замерла, давая ей привыкнуть, продолжая целовать ее шею, плечо. — Хорошо? — прошептала она прямо в кожу. — Да… не останавливайся… Эмма начала двигать пальцем. Медленно, с бесконечным терпением, добавляя второй, когда почувствовала готовность. Ее движения были не порывистыми, а глубокими, размеренными, будто она выстукивала нежный, древний ритм самой жизни. Другая ее рука обняла Дженну, прижимая к себе, ладонь лежала на ее лопатке, чувствуя, как под кожей играют мышцы. Дженна задыхалась, ее стоны, тихие и прерывистые, были спрятаны в сгибе шеи Эммы. Ее тело начало сжиматься в преддверии оргазма, но Эмма, чувствуя это, чуть замедлила темп, продлевая момент, не давая ему наступить слишком быстро. — Пожалуйста… — вырвалось у Дженны сквозь стиснутые зубы, и это было уже чистой, неконтролируемой мольбой. Эмма ускорила движения, изменила угол, надавила чуть иначе, находя то самое место, которое заставило Дженну выгнуться дугой, словно от удара током. Ее крик был глухим, приглушенным тканью и губами Эммы, которая в этот момент прижалась к ее рту, вбирая в себя этот звук. Тело Дженны затряслось в сильных, долгих конвульсиях, сжимая пальцы Эммы изнутри с почти невероятной силой. Эмма не останавливалась, следуя за волнами, пока те не начали стихать, переходя в мелкую, сладкую дрожь. Только когда Дженна полностью обмякла, тяжело и часто дыша, Эмма медленно вынула пальцы. Она обняла ее крепче, прижав к себе, чувствуя, как бьется ее сердце, как вздымается грудь. Потом осторожно перевернула Дженну на бок, спиной к себе, и прижалась к ней всем телом, обвив рукой вокруг талии, положив ладонь снова на тот еще плоский живот. — Вот тут, — прошептала Дженна уже спустя несколько минут, покрывая ладонь Эммы своей. Ее голос был хриплым, уставшим, но спокойным. — Владимир говорит, что скоро, может, через пару недель, можно будет услышать. Сердцебиение. С помощью стетоскопа, если очень постараться. Эмма замерла. Ее ладонь лежала на теплой коже, и ей казалось, что она уже сейчас чувствует через нее тихую, новую жизнь, пульсирующую где-то в глубине. — Я буду говорить с ним, — так же тихо сказала Эмма. — Каждый день. Чтобы знал мой голос. И чтобы знал, что его ждут. Что его… любят. Сильнее всего на свете. Дженна прижалась к ней сильнее, взявившись за ее руку. — Он будет упрямым, — сказала она с легкой улыбкой в голосе. — Как ты. — И умным, — добавила Эмма, целуя ее в макушку. — Как ты. — И, черт побери, самым защищенным ребенком во всем этом долбаном мире, — с легкой, сдавленной дрожью в голосе заключила Эмма. — Я ему это обещаю. И тебе. Это была не просто фраза, брошенная в темноту. Это была клятва, данная под шум ночного леса, под мерцание звезд в разбитом оконном стекле. Клятва, которую Эмма намеревалась сдержать любой ценой. Мир за стенами их дома у мельницы мог нести что угодно — первые осенние холода, происки недобитых банд, болезни, голод. Но здесь, внутри этих стен, под ладонью на животе любимой женщины, под звук их синхронного дыхания, начиналась новая вселенная. Маленькая, хрупкая, безумно смелая. И Эмма готова была стать для нее щитом, ее законом и ее небом. Не героически, не пафосно. Просто потому что иначе — никак. Потому что это и было тем самым «после конца света». Не выживание, а основание. Первый камень в фундаменте того, что должно было пережить их всех. Тишина после любви была иной. Густая, сиропообразная, наполненная медленным остыванием кожи и синхронным биением сердец. Они лежали, сплетенные, Дженна спиной к Эмме, прижатая всей ее длиной. Пота еще не высох, он липкой пленкой склеивал их спину и грудь, живот и поясницу. Дженна сделала глубокий, содрогающийся вдох, будто впервые за долгое время позволяя воздуху заполнить легкие полностью. — Блять, — выдохнула она тихо, почти благоговейно. — Такого… давно не было. Чтобы просто… чувствовать. Без мыслей. Эмма прижалась губами к ее мокрому от пота и слез виску, соленому на вкус. — Да. Без мыслей. — Ее рука все так же лежала на плоском животе Дженны, и эта точка казалась теперь осью, вокруг которой вращался весь их мир. Они пролежали так, может, полчаса, может, больше. Пока мурашки не побежали по остывающей коже. Дженна первая пошевелилась, с неохотным стоном отрываясь от Эммы. — Холодно стало. И липко. Эмма кивнула, села на кровати. Тело приятно ныло, мышцы были расслаблены, но где-то глубоко внутри, под слоем усталости, зрела новая, ясная энергия. Она встала, прошлепала босиком к умывальнику — жестяному тазу на столе. Зачерпнула воду из ведра, оставшегося с вечера. Вода была прохладной, почти холодной. Она намочила тряпицу, отжала и вернулась к кровати. — Дай-ка сюда, — сказала она мягко. Дженна, сидя на краю, позволила ей протереть лицо, шею, грудь, живот. Движения Эммы были методичными, почти медицинскими, но бесконечно нежными. Она смыла с Дженны следы их близости, пота, слез. Потом проделала то же самое с собой, резко фыркая, когда холодная ткань коснулась разгоряченной кожи. Обыденность этого действия — умывание после секса — казалась самым сокровенным ритуалом из всех возможных. Актом возвращения в мир, но уже обновленными. Одевались молча, в темноте, нащупывая знакомые шершавые ткани. Простые хлопковые трусы, растянутые майки, мягкие, поношенные штаны. Каждое движение было медленным, лишенным спешки. Эмма помогла Дженне натянуть носки — те самые, шерстяные, от Анны. — Спасибо, — прошептала Дженна, и в этом слове был не только ответ на помощь с носками. Эмма в ответ просто провела рукой по ее щеке. Потом встала, подошла к печке. Угли еще тлели. Она подбросила пару мелких полешек, сухих сосновых щепок. Через минуту огонек ожил, затрещал, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые тени. Свет был живой, теплый, не нравилась тусклая, мертвенная струйка коптилки. — Чай? — спросила Эмма, уже ставя на печку жестяной чайник. — С мятой, если есть. Мята была — сушеная, собранная тем же летом у ручья. Они сели за стол друг напротив друга. В окне уже виднелась первая, жидкая синева предрассветного неба. Ночь кончалась. Эмма разлила чай по жестяным кружкам. Пар поднимался столбиком, смешиваясь с дымком от печи. Дженна обхватила кружку руками, грея ладони, и вдруг фыркнула. — Что? — спросила Эмма. — Да так. Думаю… какая же я все-таки идиотка. Сижу тут, носки шерстяные ношу, чай с мятой пью, а внутри… внутри целая вселенная уже, понимаешь? Целая новая вселенная сидит. И какого хрена она выбрала именно этот мир, именно это время? Надо же было такое выдумать. Эмма усмехнулась, потягивая горячий, обжигающий чай. — А ты думаешь, у нее был выбор? Ей сказали: «Парень, там внизу пиздец, холод, голод и бандиты, но зато там будут две ебанутые тетки, которые тебя так любить будут, что аж страшно. Поехали?» И она такая: «Ага, давайте, заценим». Дженна рассмеялась, коротко, счастливо. Этот смех был лучше любого лекарства. — Боже, какая же ты дура. — Зато твоя, — парировала Эмма, как эхо их более раннего разговора. — И ее. Или его. Наша общая, короче, дура. Они допили чай в комфортном молчании. За окном прорезалась первая, робкая птичья трель. День будил анклав. Пора было возвращаться к своим ролям. Дженна — в лазарет, к Владимиру, к своим пациентам. Эмма — на полигон к Григорию, а потом на патруль. Вставая из-за стола, Дженна задержалась на мгновение, положив руку на живот. Лицо ее стало серьезным, сосредоточенным. — Знаешь, что я сейчас чувствую? — сказала она. — Не тошноту. Не страх. А… ответственность. Такую, знаешь, спокойную и твердую. Как камень в груди. Тяжело, но не давит. Держит. Не дает свалиться в панику. Эмма подошла, обняла ее за плечи, прижала к себе. — Это и есть основание, Дженна. Не мы на нем стоим. Оно — в нас. Этот самый камень. И мы его не уроним. Ни за что на свете. Они вышли на крыльцо вместе, в предрассветной прохладе. Воздух пах дымом, хвоей и сырой землей. Из трубы соседнего дома уже вился тонкий серый дымок. Жизнь в «Рассвете» просыпалась, обыденная и упрямая. — Эмма, — Дженна остановилась на нижней ступеньке, глядя куда-то в сторону леса, где таяли последние тени ночи. — Ты помнишь, как мы говорили тогда, у озера? Что мы сами себе мир? Эмма кивнула, стоя рядом, положив руку на косяк двери. — Помню. — Вот и он, этот мир, — Дженна повернула к ней лицо. В первых лучах солнца ее глаза казались почти прозрачными. — Он не там, за стенами. И не в анклаве. Он прямо тут, между нами. В этом… в этом нашем общем решении. В этом камне, что мы сейчас несем. Это и есть наша крепость. Самая прочная из всех. Эмма почувствовала, как что-то сжимается у нее в горле. Не от слабости, а от осознания простой, оглушающей правды этих слов. — И ее, — Эмма положила свою большую, шершавую ладонь поверх руки Дженны на ее животе. — Или его. Они уже часть крепости. Самый главный камень. С восточной стороны, из-за леса, выкатилось солнце. Длинные, косые лучи ударили в стену их дома, в запотевшее стекло окна, залили золотом крыльцо и их стоящие рядом фигуры. Где-то крикнул петух, сорвавшийся с чьей-то загородки. Потом другой. Голосовая эстафета нового дня. — Ну что, доктор Ортега, — сказала Эмма, и в ее голосе звучала легкая, почти озорная усталость. — Пойдем спасать наш мир? — Пойдем, — улыбнулась Дженна. Улыбка была спокойной, уверенной. Как у человека, который нашел точку опоры. Не снаружи. Внутри. — Только сначала я тебе кое-что скажу. — Что? Дженна поднялась на цыпочки и прошептала ей на ухо, тепло дыхания смешиваясь с утренним холодком: — Спасибо. За все. За то, что ты есть. И за то… что строишь со мной эту крепость. Самую лучшую. Она быстро, почти стесняясь, поцеловала Эмму в уголок губ, сошла со ступенек и пошла по тропинке, ведущей к центру анклава, к лазарету. Шла не спеша, но твердо, держа спину прямо. Эмма смотрела ей вслед, пока та не скрылась за поворотом у кузницы. Она осталась стоять на крыльце, один на один с наступающим утром. В груди было странно и пусто, и полно одновременно. Страх никуда не делся. Он притаился где-то на периферии, тенью от прошлого. Но в центре всего теперь было это. Не надежда — надежда была слишком хрупким словом. Уверенность. Каменная, тяжелая, добытая вчерашней ночью, сегодняшним разговором, каждым прожитым вместе днем уверенность в том, что их путь — правильный. Что они закладывают основание не просто для выживания. Для жизни. Настоящей. Со всеми ее будущими страхами, болью, риском… и с этим тихим, яростным счастьем, что сейчас грело ее изнутри сильнее любого солнца. Эмма глубоко вдохнула воздух, пахнущий будущим. Потом сплюнула с крыльца в сторону леса, туда, откуда всегда могла прийти беда. — Ну что ж, — тихо сказала она миру, бандитам, кабанам и всем прочим напастям. — Попробуйте только тронуть. Суки. Попробуйте. Она развернулась, зашла в дом, чтобы взять арбалет и сумку. Дверь за ней не захлопнулась, а осталась приоткрытой, впуская внутрь первый луч утреннего солнца. Оно легло прямо на деревянную ложку, лежащую на столе — ту самую, начало всему. И ложка, простая, грубоватая, вдруг заиграла в свете, как самое драгоценное сокровище. Потому что так оно и было.