После конца цвета

Покой, установившийся в их жизни после того разговора на крыльце, оказался хрупким, как первый ледок на реке. В «Рассвете» чувствовалось напряжение — не явное, не угрожающее, но постоянное, как фоновый шум. С дальних разведок стали возвращаться с тревожными вестями: к северу, в старом лесничестве, видели дым не от костра, а будто от чего-то горелого, химического. Следы на земле были странными — не похожими на человеческие, но и не совсем звериными. Капитан ужесточил режим, патрули ходили чаще и дальше, но ясности не было. Что-то бродило в лесу, и это «что-то» не шло на контакт, не нападало, просто было. И от этого становилось ещё страшнее. Эмма чувствовала это напряжение каждой клеткой. Её тренировки стали ещё жёстче. Она не просто училась стрелять из арбалета — она училась делать это в темноте, на звук, из неудобного положения, с холодными, одеревеневшими пальцами. Алексей, наблюдая за её фанатизмом, только хмурился и крутил у виска. — Слушай, дура, — как-то раз сказал он ей, когда она в очередной раз промахнулась по движущейся мишени. — Охотник должен быть хладнокровным, а не обдолбанным адреналином. Ты себя на износ гоняешь. Зачем? Эмма перезаряжала арбалет, щёлкающий звук тетивы был резким в утренней тишине. — Чтобы быть готовой. Чтобы, когда придёт… это самое, у меня не дрогнула рука. — «Это самое»? — Алексей плюнул. — Ты даже не знаешь, что это. Медведь-шатун? Банда? Призрак? От всего сразу не наготовишься. Надо головой работать, а не просто мышцы качать. — Головой я и работаю, — огрызнулась Эмма, но знала, что он прав. Её страх за Дженну и ребёнка превращался в одержимость, в желание контролировать неконтролируемое. Она спала по четыре-пять часов, ела на ходу, и даже в редкие спокойные вечера с Дженной не могла полностью расслабиться, всегда прислушиваясь к звукам за стенами. Дженна видела это. Видела тёмные круги под её глазами, новую резкость в движениях, как будто Эмма всегда была на взводе. Однажды ночью, когда Эмма ворочалась во сне, бормоча что-то невнятное, Дженна разбудила её, мягко тряся за плечо. — Эм. Эм, проснись. Это сон. Эмма открыла глаза, и в них секунду бушевала дикая паника, прежде чем сознание вернулось. Она тяжело дышала, вытирая пот со лба. — Опять? — тихо спросила Дженна. — Да. — Эмма отвернулась. — Ничего. Просто… глупости. — Это не глупости. Ты себя на части рвёшь. Я вижу. — Я должна, — упрямо сказала Эмма. — Должна быть сильнее. Для тебя. Для нас. — А кто сказал, что ты недостаточно сильная? — Дженна обняла её, прижалась спиной к её груди. — Ты и так самая сильная. Но даже у самой сильной есть предел. Ты не стальная, Эм. Ты живая. И если ты сломаешься… кому мы тогда будем нужны? Эмма не ответила, просто обняла её крепче, спрятав лицо в её волосах. Но слова Дженны, кажется, до неё не дошли. Страх был сильнее. Испытание пришло оттуда, откуда не ждали. Не с леса, а изнутри. В анклаве началась болезнь. Не та страшная зараза с автобазы — к счастью, карантинные меры сработали. Это была обычная, казалось бы, кишечная инфекция. Но в мире без нормальной медицины, с ослабленным иммунитетом у большинства выживших, «обычная» болезнь могла убить. Особенно детей и стариков. Лазарет заполнился. Владимир не спал сутками. Дженна, несмотря на своё положение, работала наравне с ним, забывая о собственной тошноте и усталости. Она готовила отвары, меняла компрессы, ухаживала. Эмма видел, как она возвращается домой, бледная как смерть, едва переставляя ноги. Её сердце разрывалось между желанием заставить Дженну отдыхать и пониманием, что она не сможет — не потому что не послушает, а потому что это не в её характере. Дженна была врачом до мозга костей. Это было её призвание, её крест и её дар. А потом заболела Маша — маленькая дочка Анны, той самой, что подарила носки. Девочке было три года. Температура подскочила под сорок, началось обезвоживание. Анна, убитая горем, не отходила от постели, и Дженна проводила там всё время, что могла. Эмма помогала как умела — носила воду, кипятила бинты, дежурила у входа, чтобы не пускать лишних. Она видела лицо Дженны после очередной бессонной ночи у постели Маши — осунувшееся, с впавшими глазами, но с каким-то странным, яростным светом внутри. Это был свет борьбы. — Она выкарабкается, — сказала как-то Дженна Эмме, когда та принесла ей поесть. Голос её был хриплым, но твёрдым. — Я не позволю ей уйти. Не позволю. И она вытащила. Через трое суток кошмара температура у Маши наконец упала. Девочка открыла глаза и слабо заплакала, а Анна рухнула на колени рядом с койкой, рыдая от облегчения. Дженна стояла, прислонившись к стеллажу с лекарствами, и просто смотрела. Потом медленно сползла по стенке на пол и закрыла лицо руками. Её плечи тихо тряслись. Эмма, наблюдая со стороны, поняла, что это не слёзы отчаяния. Это была разрядка чудовищного напряжения, слёзы победы, вырванной у смерти ценой невероятных усилий. В ту ночь Дженна проспала как убитая, не шелохнувшись. А Эмма сидела рядом, смотрела на её спящее лицо и думала, что её собственная «сила», которую она так накачивала, — ничто по сравнению с этой тихой, упрямой силой жизни, которую Дженна воплощала в себе. Она защищала будущее не арбалетом, а знаниями, руками и бесконечным, яростным милосердием. После кризиса с болезнью в анклаве наступила короткая передышка. Главная угроза, казалось, миновала. Люди стали отходить, напряжение немного спало. Именно в этот момент Капитан вызвал к себе Эмму и Григория. — Нужно проверить старую насосную станцию, — без предисловий сказал он, указывая на карту. — К юго-востоку. Раньше оттуда шла вода в часть посёлка. Если оборудование хотя бы частично цело, мы сможем провести воду к новым теплицам. Это на зиму вопрос выживания. Но место неспокойное. Раньше там шныряли мародёры. Последний раз наши были там полгода назад. Нужно идти, оценить обстановку и, если чисто, осмотреть технически. Алексей разбирается. Майерс, ты — охрана. Трое суток максимум. Без лишнего шума. Эмма кивнула. Задание было логичным, важным. Но мысль об отъезде, даже на три дня, заставила ёкнуть сердце. — Дженна… — начала она. — Я с ней поговорю, — Капитан отмахнулся. — Она поймёт. Вы не на войну идёте. На разведку. Дженна, конечно, поняла. Но поняла сквозь стиснутые зубы. Когда Эмма собирала рюкзак вечером, она молча помогала, складывая провизию, проверяя аптечку. Её лицо было каменным. — Ты обещала не лезть на рожон, — наконец сказала она, не глядя на Эмму. — Я и не лезу. Это техническая разведка. С водой. Для всех. Для наших теплиц тоже. — Я знаю. И потому не говорю «не ходи». Но, Эм… — она подняла на неё глаза, и в них стоял тот же страх, что грыз Эмму все эти недели. — Вернись. Просто… вернись целой. Мне не нужна вода. Мне нужна ты. Эмма взяла её лицо в ладони. — Я вернусь. Это же я. Упрямая, здоровая, идиотка. Со мной ничего не случится. Они вышли на рассвете втроём: Эмма, Алексей и молодой парень по имени Иван, который до Коллапса учился на сантехника и мог разобраться в насосах. Дождь с утра прекратился, но небо было свинцовым, предвещая новую непогоду. Лес встретил их сырым, гнилостным запахом опавшей листвы. Шли быстро, без разговоров, экономя силы. Эмма шла первой, её чутьё и опыт позволяли обходить опасные места, рыхлую подстилку, где можно было провалиться или создать шум. Насосная станция оказалась на окраине давно заброшенного посёлка гидроэнергетиков. Низкое бетонное здание, наполовину вросшее в землю, с ржавой железной дверью. Вокруг — заросшие бурьяном насыпи и остатки труб. Тишина стояла гробовая, нарушаемая лишь карканьем воронья. — Похоже, пусто, — прошептал Алексей, осматриваясь. — Но всё равно по-тихому. Иван, нервно ёрзая, полез в свой рюкзак за инструментами. Эмма жестами распределила задачи: Алексей прикрывает вход, она и Иван заходят внутрь. Дверь, к удивлению, не была заварена, лишь приржавела на петлях. С трудом, со скрипом, им удалось открыть её настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Внутри пахло плесенью, сыростью и крысиным помётом. Свет снаружи слабо пробивался через забитые досками окна. Эмма включила фонарь. Луч выхватил из мрака огромные, покрытые ржавчиной насосы, груды хлама, обвалившуюся штукатурку. Иван, забыв про страх, ахнул. — Да это же… это же старые «Центробеги»! Боже, им сто лет в обед, но если ротор не заклинило… Он уже лез к механизмам, а Эмма тем временем осматривала помещение. Следов недавнего присутствия людей не было. Пыль лежала ровным слоем, паутина в углах не порвана. Кажется, тут действительно давно никого не было. Она начала немного расслабляться. Именно в этот момент снаружи раздался резкий, отрывистый крик Григория: «К бою!» Всё произошло за секунды. Из-за угла здания, со стороны, которую они не проверили из-за зарослей, высыпали люди. Не много — четверо. Но вид у них был не как у случайных мародёров. Одетые в тёмную, униформную рвань, с самодельным, но одинаковым оружием в руках. Банда. Организованная. Алексей успел сделать один выстрел из своей винтовки. Один из нападавших упал. Остальные, не останавливаясь, открыли огонь. Пули застучали по бетону у входа. Эмма, находившаяся ближе к двери, рванула за собой ошалевшего Лёху вглубь зала, за укрытие массивного насоса. — Алексей! — закричала она. — Жив! — донёсся отчаянный ответ. — Закрывай дверь изнутри, блять! Но дверь была ржавая и тяжёлая, закрыть её быстро не получалось. Эмма видела, как один из бандитов, пригнувшись, бежит к проёму. У неё не было выбора. Она выхватила арбалет, заряженный с дороги, прицелилась навскидку и спустила тетиву. Болт со свистом врезался бандиту в бедро. Тот вскрикнул и рухнул, загораживая собой проход. На несколько секунд это остановило остальных. — Иван, ищи другой выход! — рявкнула Эмма, перезаряжая арбалет дрожащими руками. Адреналин горел в жилах, мысли неслись со скоростью света. Алексей снаружи. Их трое в здании. У бандитов — огнестрел. Иван, белея, замотал головой. — Тут только люк в полу, в техподполье! Но оно завалено! — Попробуй расчистить! Быстро! Снаружи снова началась стрельба. Пули цокали по насосу, за которым они прятались. Алексей отстреливался, его выстрелы были редкими, но точными — ещё один крик боли подтвердил это. Эмма выглянула на секунду. Бандиты залегли, используя укрытия. Их было двое боеспособных, не считая раненых. Но у них было преимущество в огневой мощи и времени. И тут Эмма заметила кое-что. В дальнем углу, куда падал свет из дыры в крыше, стояли несколько бочек. Старых, проржавевших. На одной угадывалась почти стёршаяся надпись «ГСМ».Даже пустые, в них могли остаться пары. Идея, безумная и отчаянная, мелькнула в голове. — Алексей! — закричала она из-за укрытия. — Отходи на мою команду! В укрытие! Иван, как там люк? — Почти… почти расчистил! — донёсся заглушённый ответ. Эмма снова зарядила арбалет. Но не обычным болтом. Она достала из колчана специальный, с привязанной к наконечнику тряпицей, пропитанной горючей смесью. Алексей научил её этому на случай экстренного освещения или сигнала. Она никогда не думала, что будет использовать это как оружие. Достала зажигалку, которую всегда носила с собой. Руки тряслись. Она чиркнула. Огонёк вспыхнул. Она подожгла тряпку. Языки пламени жадно лизнули ткань. — Алексей, ОТХОДИ! — заорала она изо всех сил и высунулась из-за укрытия. Бандиты, увидев движение, дали очередь. Пуля просвистела в сантиметре от её головы, вторая ударила в бетон, осыпав осколками. Но она уже целилась. Не в людей. В бочки. Выстрел. Горящий болт описал дугу и вонзился в бочку посередине. На секунду ничего не произошло. Потом раздался глухой, утробный хлопок. Не взрыв, а именно хлопок, как от огромной хлопушки. Бочка не разорвало, но из пробоины вырвался сноп огня, который мгновенно лизнул соседние ёмкости. Вспыхнула лужа чего-то маслянистого на полу. Огонь с рёвом пошёл вширь, пожирая мусор, старые доски. — Блять! — крикнул кто-то из бандитов снаружи. — Горим! Дым повалил мгновенно, едкий, чёрный. Он заполнял помещение с пугающей скоростью. Эмма, задыхаясь, отползла к люку. — Иван! Готово? — Да! Спускайся! Она увидела тёмный провал в полу. Иван уже был внизу. Эмма бросила последний взгляд на дверь, надеясь увидеть Григория. Его не было. Значит, он успел отойти. Она повернулась, чтобы спуститься в люк. И в этот момент часть потолка, ослабленная огнём и временем, обрушилась. Небольшая, но тяжёлая бетонная балка. Эмма не успела даже сообразить. Удар пришёлся по голове и плечу. Что-то хрустнуло. Мир взорвался белой, обжигающей болью, потом резко потемнел и смолк. Она не почувствовала, как падает. Не услышала отчаянного крика Лёхи. Не видела, как огонь, наткнувшись на сырые стены, начал гаснуть, оставляя только едкий дым. Она просто провалилась в чёрную, беззвучную пустоту. Сознание возвращалось обрывками, через густой слой ваты и боли. Сначала — только боль. Головы. Плеча. Всей правой стороны тела. Она пыталась пошевелиться, и волна тошноты накатила с такой силой, что её вырвало, даже не просыпаясь до конца. Потом — звуки. Приглушённые голоса. Металлический лязг. Скрип колёс. — …держи её, чёрт возьми! — Я держу! Трясёт дорога! — Владимир уже ждёт. Боже, смотри на её голову… Это был Алексей. И Иван. Значит, живы. Хорошо. Эмма попыталась открыть глаза. Ресницы слиплись от чего-то липкого. Свет резал, как лезвие. Она увидела над собой серое небо, мелькающие ветви деревьев. Её несли на импровизированных носилках из плащ-палаток и палок. Каждый шаг носильщиков отдавался в голове раскалённым гвоздём. — Дженна… — выдохнула она, и это было больше похоже на стон. — Молчи, дура, — прохрипел Алексей где-то рядом. — Молчи и не двигайся. Всё расскажем. Боль снова накрыла с головой, и она снова провалилась в темноту. Следующий раз она очнулась уже в лазарете. Резкий запах спирта и крови. Яркий свет керосиновой лампы прямо над лицом. И главное — знакомое прикосновение. Тёплые, уверенные пальцы на её запястье, щупающие пульс. — Дженна… — снова попыталась она сказать. — Я здесь, — голос Дженны был низким, спокойным, но в нём слышалась сталь. — Не разговаривай. Сейчас всё будет. Эмма попыталась сфокусироваться. Дженна стояла над ней, в окровавленном фартуке, её лицо было бледным, но сосредоточенным, профессиональным. Рядом маячила фигура Владимира. — Сотрясение мозга серьёзное, — говорил Владимир, его пальцы осторожно ощупывали её череп. — Рваная рана на волосистой части, надо чистить и зашивать. Ключица… похоже, треснула, но не сломана полностью. Ребра… трудно сказать, может, ушиблены. Правая рука, лопатка — огромная гематома. Шок, переохлаждение. Везучая, чёрт возьми. Балка могла и голову размозжить. — Она в сознании? — спросила Дженна, не отрывая взгляда от лица Эммы. — Плывущем, но да. Эмма, меня слышишь? Сколько пальцев? Эмма с трудом разлепила глаза. Перед её лицом маячили расплывчатые очертания руки. — Три… — прохрипела она. — Хорошо. Дженна, готовь инструменты. Будем чистить и шить. И введи ей обезболивающее, что есть. Укол был почти неощутим на фоне общей боли. Через несколько минут тупая волна начала растекаться по телу, притупляя острые грани, но не убирая их полностью. Эмма чувствовала, как её голову поворачивают, как что-то холодное и мокрое обрабатывает кожу. Потом — резкий, знакомый запах спирта. И боль. Острая, режущая, когда игла входила в кожу. Она застонала, пытаясь дёрнуться. — Держи её, — сказала Дженна кому-то. Кто-то — Алексей? — крепко взял её за плечи. — Эмма, слушай мой голос. Всё хорошо. Я здесь. Это больно, но быстро. Ты должна лежать смирно. Голос Дженны был якорем в бушующем море боли. Эмма закусила губу, чувствуя, как слёзы сами катятся по вискам. Она сфокусировалась на лице Дженны, на её глазах, тёмных и бездонных, полных такой концентрации и заботы, что это почти физически ощущалось. Каждый стежок был пыткой, но под взглядом Дженны она терпела, стиснув зубы, издавая лишь сдавленные хрипы. — Молодец, — шептала Дженна, работая быстро и чисто. — Вот и всё. Осталось немного. Самая страшная часть позади. Наконец это закончилось. Дженна наложила повязку, потом занялась ключицей, туго перебинтовав плечо и руку к телу. Каждое прикосновение было болезненным, но теперь, когда самое ужасное позади, Эмма могла это выдержать. Обезболивающее делало своё дело, погружая её в тяжёлую, мутную полудрёму. Когда основные процедуры закончились, Владимир ушёл к другим пациентам, а Алексей, буркнув что-то невнятное, вышел покурить. Они остались одни. Дженна присела на табурет рядом с койкой, взяла Эмму за неповреждённую левую руку. Её пальцы были тёплыми и немного дрожали. — Идиотка, — прошептала она, и голос её наконец дрогнул, сдавленный рыданием, которое она сдерживала всё это время. — Большая, бестолковая, героическая идиотка. Я же говорила… — Прости, — выдохнула Эмма. Говорить было больно. — Воды… Дженна поднесла к её губам жестяную кружку с тёплым питьём — не водой, а каким-то травяным отваром. Эмма сделала несколько маленьких глотков. — Алексей… Иван? — спросила она. — Целые. Оцарапанные, в шоке, но целые. Григорию пуля руку задела, но не сильно. Он тебя вытащил, пока Иван люк изнутри держал. Ты… ты почти сгорела там. Или задавилась бы дымом. Эмма закрыла глаза. Картина вспыхнувшего помещения, падающей балки пронеслась перед ней. Ещё бы сантиметр, и… Она содрогнулась. — Станция? — пробормотала она. — Горит дотла. Или догорела. Но не важно. Важна ты. Только ты. Дженна наклонилась, осторожно, чтобы не задеть повязки, прикоснулась губами ко лбу Эммы. Это прикосновение было нежнее любого обезболивающего. — Теперь ты никуда не денешься, — сказала она, и в её голосе снова появились знакомые твёрдые нотки. — Теперь я за тобой буду ухаживать. И ты будешь слушаться. Потому что я так сказала. Поняла? Эмма слабо кивнула, и снова волна боли и тошноты накатила на неё. Мир поплыл. — Поняла, — прошептала она и потеряла сознание, на этот раз — не от травмы, а от истощения и действия лекарств, чувствуя, как пальцы Дженны крепко держат её руку, не отпуская.