После конца цвета

Зима сдавалась неохотно, цепляясь за землю ледяными пальцами ночных заморозков и внезапными метелями. Но воздух уже пахл иначе. Не только холодом и дымом, а сырой землёй, тающим снегом, обещанием. Дни стали длиннее, солнце — наглее, и даже в самых затенённых уголках анклава появились первые проталины, чёрные и мокрые, как пробивающаяся сквозь пепел жизнь. В доме у мельницы жизнь тоже медленно возвращалась к иному ритму. Не к мирному — мирным это место, вероятно, уже никогда не будет. Но к ритму, где главным стали не тревога и подготовка к бою, а забота, восстановление и тихие, выстраданные радости. Дженна выздоравливала. Медленно, мучительно, с откатами и днями полной апатии, когда она просто лежала, глядя в потолок, и не могла заставить себя встать. Но она боролась. Её воля, та самая, что спасла стольких, теперь работала на неё саму. Она заставляла себя есть, даже когда не хотелось, делала простые упражнения, чтобы вернуть силу мышцам, подолгу сидела на крыльце, лицом к слабому солнцу, как будто подзаряжалась от него. Владимир ежедневно навещал её, ворча, выписывая «рецепты» в виде покоя и скудных, но важных добавок к еде — сушёной рыбы, ягод, мёда, которые теперь, после разгрома «Серых псов», стало возможно добывать на дальних, безопасных угодьях. Эмма была её тенью, её щитом, её тихой силой. Она взяла на себя всё: хозяйство, заботу о Соне, даже часть работы Дженны в лазарете — не медицинскую, а организационную. Она стала мостом между Дженной и внешним миром, фильтруя новости, принося только то, что могло порадовать или не потревожить. Она научилась понимать её без слов — по взгляду, по дыханию, по тому, как та сжимала пальцы. Если Дженне нужно было побыть одной — Эмма молча уходила, оставляя её с Соней. Если нужно было молчаливое присутствие — садилась рядом и просто была. Их любовь в эти дни была нежной, как первый ледок, и такой же хрупкой. Они почти не касались друг друга страстно — Дженна была слишком слаба, а Эмма слишком боялась причинить боль. Их близость выражалась в ином: в том, как Эмма осторожно мыла Дженне голову над тазом, втирая в волосы отвар ромашки; в том, как Дженна, превозмогая слабость, штопала Эммины носки при тусклом свете лампады; в долгих тихих вечерах, когда Соня спала, а они сидели у печки, и Дженна, положив голову Эмме на плечо, просто слушала, как та читает вслух из потрёпанного томика стихов. — Ты стала моей нянькой, — как-то сказала Дженна, улыбаясь устало. — А ты — моим самым капризным пациентом, — парировала Эмма, целуя её в макушку. — Так что давай без сюрпризов. — Обещаю. Но сюрприз готовила сама Эмма. Вернее, готовил весь анклав. Потому что приближался день, который в суматохе войны и выживания все забыли, — день рождения Эммы. Не круглый юбилей, просто день, когда она появилась на свет. Дженна, окрепнув достаточно, чтобы хоть немного соображать, шепнула об этом Светлане, та — другим женщинам, и тихая машина закрутилась. Эмма, поглощённая заботами, ничего не замечала. Она была слишком занята, чтобы обращать внимание на странные улыбны женщин, на то, как мужчины куда-то исчезают по вечерам, что-то мастеря в общей кузнице. Даже Алексей, обычно такой прямой, стал заговорщически подмигивать Дженне, что было так неестественно, что могло бы насторожить кого угодно, но только не Эмму, у которой все мысли были о дровах, воде и том, чтобы Дженна съела хоть ещё ложку похлёбки. День рождения пришёлся на удивительно тёплый, почти весенний день. Снег активно таял, с крыш звонко капало, и в воздухе витала та самая особенная, головокружительная свежесть, что бывает только на рубеже сезонов. Эмма, как обычно, проснулась на рассвете, осторожно выбралась из кровати, чтобы не разбудить Дженну и Соню, и пошла топить печь. Она и не подозревала, что Дженна не спала, а притворялась, и смотрела ей вслед с той самой нежной, чуть грустной улыбкой, которую Эмма так любила. Утро прошло как обычно. Завтрак, возня с Соней, которая теперь активно пыталась переворачиваться и гулила на весь дом. Потом Эмма собралась идти — нужно было помочь с ремонтом водопровода от нового колодца. Дженна остановила её у двери. — Подожди. Надень вот это. Она протянула Эмме свёрток из чистой, хоть и поношенной, ткани. Эмма развернула. Внутри лежала новая рубаха. Не просто сшитая, а украшенная по вороту и манжетам тонкой, изящной вышивкой — простым геометрическим орнаментом из синих и красных ниток. — Это… ты? — удивилась Эмма. — Немного. Помогала. — Дженна потупилась. — Знаю, что не умею. Но хотелось… Эмма прижала рубаху к груди. Комок встал в горле. Эта маленькая, тщательная работа, сделанная слабыми руками в минуты, украденные у боли и усталости, была дороже любого сокровища. — Она прекрасна, — прошептала она. — Спасибо. Она переоделась, ощущая на коже мягкость ткани и тепло, вложенное в каждый стежок. Дженна смотрела на неё, и в её глазах светилось глубокое удовлетворение. — Иди. Но вернись пораньше. Без вопросов. — Приказ? — улыбнулась Эмма. — Ага. Самый строгий. Работа на водопроводе заняла пару часов. Эмма, помогая мужикам таскать трубы, ловила на себе странные взгляды — одобрительные, весёлые. «Что такое с вами?» — спросила она наконец у Алексея. Тот только хмыкнул: «Ничего. Просто день хороший». Когда она, закончив, направилась домой, её путь преградила Светлана. — Эм, тебя Капитан просит зайти. Срочно. В штаб. Эмма нахмурилась. Срочное дело? Снова какая-то угроза? Сердце ёкнуло. Она кивнула и почти побежала к штабу, отгоняя мрачные мысли. Штаб был пуст. Ни Капитана, ни старейшин. На столе лежала записка корявым почерком: «Жди. Пять минут». Эмма села, нервно постукивая пальцами по столу. Что за таинственность? Неужели опять «Серые псы»? Но разведчики докладывали — остатки разбежались, следов нет. Ровно через пять минут дверь открылась. Вошла Дженна. Одетая не в домашнее платье, а в свою старую, но чистую полевую форму. За ней, на руках у Светланы, сияющая и нарядная в связанном из красной пряжи платьице, была Соня. А за ними — все. Капитан, Алексей, Владимир, Михаил, женщины, дети — почти весь анклав, кто мог ходить. Они втиснулись в тесное помещение штаба, улыбаясь, перешёптываясь. Эмма встала, ошеломлённая. — Что… что происходит? — А вот что, — сказал Капитан, выступая вперёд. Его лицо было серьёзным, но в уголках глаз играли морщинки. — Постановлением Совета Анклава «Рассвет» и в связи с твоими… гм… заслугами перед общиной, а также по случаю дня твоего появления на свет, объявляется… ну, в общем, с днём рождения, Майерс. Тут строгость не выдержала. Люди заулыбались, зааплодировали, кто-то засвистел. Эмма стояла, краснея, как девчонка, и не знала, куда деться. Она никогда не любила внимания. Особенно такого. — Вы… вы что, все с ума посходили? — пробормотала она. — Согласна, — улыбнулась Дженна, подходя и беря её за руку. — Но раз уж сошли, давай играть по их правилам. Её повели в столовую — самое большое помещение в анклаве. Там уже был накрыт стол. Не пиршественный, но для их скудных реалий — невероятный. Принесённые из запасов тушёнка и рыба, свежий, ещё тёплый хлеб, варёная картошка с тмином, даже какая-то подобие сладкого — лепёшки, сдобренные последним мёдом. И главное — в центре стола стояла большая, самодельная свеча, воткнутая в корявый, но начищенный до блеска подсвечник. Эмма смотрела на всё это, и ком в горле рос с каждой секундой. Это было не просто угощение. Это было благодарность. Признание. Любовь. Всё то, что она, казалось, забыла, как чувствовать за долгие месяцы борьбы и выживания. Были тосты. Короткие, простые, от сердца. Капитан — за защитницу. Владимир — за упрямую дуру, которая всегда выкарабкивается. Алексей — за товарища по оружию, у которого за душой не только кулаки, но и мозги. Даже маленький Петя, тот самый, которого выходила Дженна, проблеял «спасибо, тётя Эмма». И каждый подходил, кланялся или обнимал, и вручал что-то. Кто — пару новых носков, кто — отточенный нож, кто — деревянную кружку, вырезанную своими руками. Эмма принимала всё, кивая, благодаря, и чувствовала, как её железная броня, та самая, что не давала сломаться, потихоньку тает, обнажая что-то тёплое, уязвимое и очень, очень уставшее. И вот очередь дошла до Дженны. Она встала, опираясь на стол, её лицо было бледным от волнения, но глаза сияли. — У меня, — сказала она тихо, и в столовой сразу притихли, — есть подарок. Но он особенный. И дарим мы его вдвоём с одним человеком, которого здесь нет, но который… который тоже обязан тебе жизнью. Она кивнула Алексею. Тот вышел в соседнюю комнату и вернулся с длинным, узким предметом, завёрнутым в холщовую ткань. Он положил его перед Эммой на стол. — Открывай, — улыбнулась Дженна. Эмма развернула ткань. И замерла. На столе лежал пистолет. Но не самодельный обрез, не старый ТТ или ПМ. Это был Sig Sauer P320. Современный, матово-чёрный, с прорезями в кожухе-затворе, эргономичной рукояткой. Он выглядел абсолютно чужеродно в этой бревенчатой избе, среди людей в домотканой одежде. Как артефакт из другого, давно умершего мира. Но он был здесь. И он был реальным. В тишине был слышен лишь треск свечи. — Как… — начала Эмма, не в силах оторвать глаз. — Трофей, — пояснил Алексей. — С тех самых «Псов». Нашли в сейфе в одном из бараков после пожара. Видимо, Хромой приберёг для себя. Патронов к нему немного, но есть. И… — он вынул из кармана и положил рядом кобуру — специальную, поясную, для скрытого ношения. — Думали, тебе пригодится. Как последний аргумент. Эмма осторожно взяла пистолет. Он был тяжёлым, сбалансированным, холодным. Её пальцы обхватили рукоять, легли на насечки — идеально. Это было оружие профессионала. Не для войны. Для самозащиты. Последний аргумент, да. Она подняла глаза на Дженну. Та смотрела на неё, и в её взгляде было всё: и благодарность, и боль, и любовь, и понимание. Этот подарок был не просто оружием. Это был символ. Символ того, что они прошли. И символ того, что Эмма, которая защищала их всех, теперь заслуживала самого лучшего, что можно было дать для её собственной защиты. — Спасибо, — выдохнула Эмма, и её голос дрогнул. — Это… это слишком. — Ничего не слишком, — сказал Капитан. — Ты это заслужила. Просто обещай, что будешь использовать его с умом. — Обещаю. Праздник продолжился. Ели, пили самодельный квас, рассказывали байки, пели тихие, задушевные песни. Эмма, с непривычки смущённая, постепенно оттаяла. Она сидела рядом с Дженной, держала Соню на коленях, и слушала, как Лев, немного подвыпив, рассказывает невероятную историю о том, как он однажды чуть не подрался с медведем из-за ведра малины. Было тепло, шумно и по-человечески. Такого просто не было давно. Очень давно. К вечеру, когда солнце уже садилось, окрашивая проталины в розовый цвет, народ стал расходиться. Эмма и Дженна, уставшие, но счастливые, вернулись домой. Соня, переполненная впечатлениями, заснула на руках у Эммы почти мгновенно. Они уложили её в колыбель, потом сели у печки, потягивая остывший чай. Пистолет лежал на столе, чёрный и безмолвный. — Нравится? — тихо спросила Дженна. — Да. Неожиданно. Но… да. Спасибо. — Эмма взял её руку. — А вышивка… она прекрасна. Я её не сниму. — Сними, когда запачкаешь, — усмехнулась Дженна. — Я новую вышью. Они помолчали, наслаждаясь покоем. — Знаешь, сегодня я впервые за долгое время не думала о заборах, патрулях, нападениях, — сказала Эмма. — Я просто… была. С тобой. Со всеми. Это странное чувство. — Это называется жизнь, глупая, — прошептала Дженна, прижимаясь к ней плечом. — Надеюсь, мы к ней ещё привыкнем. Спустя несколько дней... Подарок уже стал частью быта (Эмма носила P320 в кобуре на поясе, под курткой, привыкая к его весу), случилось то, что должно было проверить этот «последний аргумент» на деле. Был вечер. Эмма возвращалась с дальнего склада, куда ходила проверить остатки стройматериалов. Дорога шла по краю анклава, мимо новых огородов, которые только начинали копать. Было уже сумрачно, по небу плыли редкие, розовые от заката облака. В воздухе витал сладковатый запах прелой листвы и дыма. Эмма шла, погружённая в мысли о том, как лучше укрепить фундамент под новую теплицу, и почти не обращала внимания на окружение. Анклав был безопасен. Угроза миновала. Часовые на вышках были скорее формальностью. Поэтому она не сразу заметила человека, который шёл ей навстречу по той же тропинке. Он был незнакомцем. Высокий, худой, в потрёпанной, но не рваной одежде городского покроя. Лицо было закрыто тенью от капюшона, но Эмма почувствовала лёгкое беспокойство. Новых людей в анклаве не появлялось уже несколько недель. Может, странник? Но Капитан бы предупредил. Она замедлила шаг, инстинктивно оценивая расстояние, окружающую обстановку. Справа — забор, слева — пустырь, заросший бурьяном. До ближайших домов метров пятьдесят. Незнакомец тоже замедлил шаг. Они сошлись на расстоянии десяти шагов. Эмма остановилась, положив руку на рукоять ножа на поясе — пистолет был под курткой, и доставать его просто так она не хотела. — Ты кто? — спросила она ровным, нейтральным тоном. Человек поднял голову. Капюшон сполз. Лицо было молодое, обветренное, с лихорадочным блеском в глазах. Он улыбнулся, но улыбка была нервной, вымученной. — Я… я новенький. Прибился. Меня к Капитану направляют. — Сейчас? Вечером? — насторожилась Эмма. Капитан таких приёмов не вёл. — Да, я… я торопился. Извини. Он сделал шаг вперёд, как будто хотел пройти мимо. Но его движение было каким-то неестественным, угловатым. И его правая рука, скрытая складками длинной куртки, дёрнулась. Эмма, годами выверенный инстинкт, сработал быстрее мысли. Она отскочила в сторону, в бурьян, одновременно с этим движением её левая рука рванула полы куртки в сторону, освобождая доступ к кобуре. И вовремя. Правая рука незнакомца вынырнула из-под куртки. В ней был пистолет. Старый, самодельный, но от этого не менее смертоносный. Он не стал ничего говорить, не потребовал — он просто начал поднимать оружие, чтобы выстрелить в упор. У Эммы не было времени на раздумья. Не было времени испугаться или возмутиться. Была только чёткая, отработанная до автоматизма последовательность действий. Её правая рука уже выхватывала P320 из кобуры. Палец нашёл предохранитель — он был снят, она всегда носила его в готовности. Она не целилась. На такой дистанции, в такой ситуации, это было не нужно. Она просто направила ствол в центр массы противника и нажала на спуск. Выстрел грянул громко, оглушительно, разорвав вечернюю тишину. Отдача, привычная и мягкая, отдалась в руке. Пуля ударила незнакомца в грудь. Он вскрикнул, больше от удивления, чем от боли, его тело дёрнулось назад, самодельный пистолет выпал из ослабевших пальцев и глухо шлёпнулся в грязь. Человек осел на колени, хватая ртом воздух, потом повалился на бок. Эмма стояла в боевой стойке, пистолет наведённым на упавшего, её дыхание было ровным, но сердце колотилось где-то в висках. Она осмотрелась по сторонам — никого. Значит, он был один. Она медленно, не опуская оружия, подошла ближе. Незнакомец лежал, хрипел, из раны на груди сочилась тёмная кровь. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на неё с немым вопросом и ужасом. — Кто ты блять? — спросила она холодно. — И зачем? — Они… они послали… — прохрипел он. — За тобой… За тобой и врачом… Награда… — Он захрипел, изо рта пошла пена с кровью. — Прости… И затих. Эмма стояла над ним, пистолет всё ещё в руке. В ушах звенело от выстрела. Мысли неслись обрывками. «Они». Кто? Остатки «Псов»? Новая банда? Награда? Значит, их имена и деяния стали известны за пределами анклава. И теперь за ними охотятся. С дальнего конца улицы уже бежали люди, привлечённые выстрелом. Первым прибежал часовой с вышки, потом Алексей с парой мужиков. Увидев Эмму с пистолетом и тело на земле, они замерли. — Что случилось? — рявкнул Алексей. — Блять, на меня напали, — коротко сказала Эмма, наконец опуская оружие и включая предохранитель. — Он выхватил пистолет. Я был быстрее. Алексей подошёл, перевернул тело, обыскал карманы. Ничего. Ни документов, ни опознавательных знаков. Только самодельный пистолет, нож и пустой рюкзак. — Странник-одиночка? Наёмник? — пробормотал он. — Сказал, что его «послали». Что есть «награда» за меня и Дженну, — тихо сказала Эмма. Её голос звучал ровно, но внутри всё было сковано ледяным ужасом. Не за себя. За Дженну. За Соню. Алексей поднял на неё глаза, его лицо стало каменным. — Значит, война не закончилась. Она просто сменила форму. Весть быстро разнеслась. Капитан собрал экстренный совет. Тело унесли, Эмма отдала свой P320 для осмотра — один выстрел, всё в порядке. Её расспрашивали, но добавить она ничего не могла. Только факт: на неё напали. И сказали про награду. — Контрабандисты, — предположил Владимир, мрачно куря самокрутку. — Или работорговцы. Слыхал, на юге орудуют. Платят за здоровых, сильных, за специалистов — врачей, инженеров. Ваши имена и то, что вы сделали с «Псами», наверняка стали легендой. И теперь вы — ценный товар. Эмма сидела, сжав кулаки, и смотрела в одну точку. Чувство было знакомым — та же ярость, то же холодное бешенство, что и раньше. Но теперь к нему примешивалось что-то новое — горечь. Они заслужили покой. Блять, они его заслужили! Они заплатили кровью, болью, каждодневным ёбанным адом. И теперь снова угроза. Снова охота. — Что делаем? — спросил Капитан, глядя на неё. Эмма подняла голову. В её глазах не было страха. Была решимость. Та самая, что выводила их из самых тёмных ям. — Живём, — сказала она твёрдо. — Но теперь мы знаем. Мы не расслабляемся. Часовые — в двойном составе. Вход и выход — под усиленным контролем. Все новички — под подозрением до проверки. И мы… мы готовимся. К тому, что таких, как он, будет больше. — Она посмотрела на пистолет, лежащий на столе. — Этот подарок… он пришёлся вовремя. Спасибо. Когда совещание закончилось, и она вышла на улицу, уже стемнело. Луна, почти полная, освещала анклав холодным, серебристым светом. Эмма стояла, вдыхая ночной воздух, и чувствовала, как новая реальность обрушивается на плечи. Она была тяжелее старой. Потому что в старой был понятный враг. А здесь… тени. Наёмники. Охота за головами. Она пошла домой. Дженна уже знала — вести в анклаве распространялись со скоростью света. Она ждала её, сидя у стола, с лицом, белым как полотно. Соня мирно спала. — Эмма… — начала Дженна, но голос её сорвался. — Всё в порядке, — сказала Эмма, подходя и беря её за руки. Они были ледяными. — Я в порядке. Он мёртв. — Он сказал… про награду? — Да. Значит, нам нужно быть осторожнее. Обоим. Дженна закрыла глаза, её плечи затряслись. — Блять, когда же это кончится? Когда мы сможем просто жить? — Скоро, — прошептала Эмма, притягивая её к себе и обнимая. — Я обещаю. Я сделаю так, чтобы это кончилось. Но сейчас… сейчас нам нужно держаться вместе. Крепче, чем когда-либо. Они стояли, обнявшись, посреди своей комнаты, под луной, заглядывающей в окно. В мире снова была угроза. Но в этом мире были они. И их дочь. И их любовь, которая уже прошла через столько, что, казалось, стала неуязвимой. Эмма чувствовала вес пистолета в кобуре на поясе. Не как бремя. Как инструмент. Обещание. Обещание защитить то, что ей дорого. До последнего вздоха. До последнего патрона. Потому что за это теперь сражались не просто за выживание. За право на жизнь. На свою жизнь. Такую, какую они сами выстроили из пепла. И они не отдадут её никому.