После конца цвета

Ночь после нападения наёмника была беспокойной. Ни Эмма, ни Дженна толком не спали. Призрак «награды» за их головы висел в комнате плотнее, чем ночная мгла. Это было уже не абстрактное понятие «враг». Это была конкретная, мерзкая реальность — они стали целью. Живым товаром. Мысль о том, что на их дочь Соню, на Дженну может быть объявлена охота, сводила Эмму с ума. Старая, знакомая ярость закипала в ней, но теперь она была приправлена новой, леденящей горечью. Утром в штабе царило гробовое настроение. Капитан, Алексей, Владимир — все выглядели на десять лет старше. — Контрабандисты с юга, — подтвердил Алексей, развалясь на стуле. Он провёл ночь, пытаясь выведать информацию у редких торговцев, что изредка пробирались в «Рассвет» через нейтральные территории. — Банда «Крюк». Говорят, они как раз специализируются на «живом товаре» — сильных, умных, здоровых. Особенно ценят врачей и бывших военных. Ваши имена после истории с «Серыми псами» стали… гм… популярными. За вас, говорят, отваливают целое состояние в патронах, медикаментах и техникой. — Значит, это не конец, а начало, — мрачно констатировал Капитан. — Одного убили — придут двое. Двух убьём — придут четверо. Пока не возьмут или не поймут, что игра не стоит свеч. — Тогда нужно сделать так, чтобы игра не стоила свеч, — тихо, но чётко сказала Эмма. Она стояла у окна, спиной к ним, глядя на просыпающийся анклав. — Нужно найти «Крюк». И показать им, что охота на нас — это не прибыльное предприятие. Это гарантированный билет на тот свет. Все повернулись к ней. — Ты предлагаешь напасть на них первыми? — уточнил Алексей. — На их территорию? Это самоубийство вдвойне. Мы не знаем ни численности, ни расположения. — Мы узнаем, — сказала Эмма, оборачиваясь. В её глазах горел тот самый холодный, стальной огонь, который они все знали. — И пойдём не всей толпой. Маленькой группой. Цель — не уничтожение базы. Цель — демонстрация силы. Точечный, жестокий удар. Чтобы они поняли: мы не жертвы. Мы — хищники. И мы кусаемся. План, как всегда, был безумным. Но альтернативы не было. Ждать, пока к их стенам придут новые охотники, было нельзя. Нужно было вынести войну за пределы «Рассвета». Разведку поручили Марку и Легу — лучшим следопытам. Они ушли на три дня и вернулись с информацией. Банда «Крюк» действительно существовала. Их база располагалась в старом, полуразрушенном речном порту в сорока километрах к югу. По подсчётам — человек тридцать-сорок, хорошо вооружённых, с парой катеров, которые они использовали для перевозки «груза» по реке. Дисциплина слабее, чем у «Серых псов», но жестокости больше — они были типичными работорговцами, паразитами на теле выжившего мира. — Есть один нюанс, — добавил Марк, разворачивая на столе схематичный план порта, нарисованный углём на клочке мешковины. — Раз в неделю, по пятницам, у них «разгрузка». Приезжают покупатели с юга. Весь актив занят торговлей, охрана расслаблена. Это самое уязвимое время. — Пятница… через три дня, — подсчитал Капитан. — Время есть на подготовку, — кивнула Эмма, изучая план. — Группа из шести человек. Я, Алексей, Марк, Лев, и ещё двое — пусть будут Семён и Игорь. Задача: проникнуть на территорию, уничтожить склад с оружием и, если получится, катера. Устроить максимальный хаос. И уйти. Без геройств. Без погони. — Шесть против сорока? — скептически хмыкнул Владимир. — Шесть против сорока, которые будут думать не об обороне, а о том, как продать очередную партию «товара», — поправила Эмма. — У нас будет фактор внезапности и… — она вытащила из кармана и положила на стол маленький, потрёпанный mp3-плеер и пару простых, но рабочих наушников. — И это. Все уставились на гаджет, как на артефакт древней цивилизации. — Что это? — спросил Алексей. — Музыка, — просто сказала Эмма. — Очень громкая и злая музыка. Она… помогает сосредоточиться. Заглушить всё лишнее. Особенно крики. Она не стала объяснять подробнее. Эту привычку — уходить в себя под грохот тяжёлого метала — она выработала ещё в городе, когда нужно было пережить очередной налёт или драку. Музыка создавала вокруг неё бронебойный кокон, внутри которого оставались только цель, ритм и ярость. Плеер и наушники были одними из немногих личных вещей, уцелевших с «прошлой жизни», и она берегла их как талисман. Подготовка шла в бешеном темпе. Эмма лично отбирала снаряжение, проверяла оружие, проводила последние инструктажи. Она была сосредоточена, как лазер, отсекая все лишние мысли, все эмоции, кроме холодной целеустремлённости. Только в редкие минуты, когда она возвращалась домой и видела Дженну, качающую Соню, эта броня давала трещину. Дженна не спорила. Она понимала. Понимала так же, как понимала необходимость ампутации, чтобы спасти жизнь. Она лишь помогала ей готовиться, молча, тщательно проверяя аптечку, упаковывая дополнительные бинты, антисептики. В ночь перед вылазкой, когда они легли в кровать, Дженна обняла её сзади и прошептала в спину: — Вернись, просто вернись. И не жалей патронов. — Обещаю, — прошептала Эмма в ответ, прижимая её руку к своей груди. — И ты… будь осторожна. Если что… план «Б» помнишь? — Помню. Но он не понадобится. Потому что ты вернёшься. Они не говорили о любви. Она висела в воздухе между ними, плотная и живая, как ещё одно обещание. Выдвинулись затемно. Шесть теней на лыжах, бесшумно скользящих по подмёрзшему насту. Путь в сорок километров предстояло преодолеть за день с небольшим. Шли быстро, с редкими остановками. Эмма шла впереди, её тело работало как отлаженный механизм, но мысли были уже там, на порту, прокручивая возможные сценарии. К вечеру следующего дня они вышли к реке. Широкой, ещё скованной по краям льдом, но уже с чёрной, быстрой водой посередине. Порт виднелся вдалеке — груда ржавых кранов, полуразрушенных складов, причалов. Оттуда доносились звуки — не обычная для таких мест тишина, а гул голосов, редкие выстрелы (видимо, празднующие), музыка из генератора. «Разгрузка» была в разгаре. Они залегли в кустах на высоком берегу, смотря в бинокли. Картина подтверждала информацию Марка. У главного причала стояли два катера, освещённые прожекторами. Вокруг толпились люди — некоторые в относительно приличной одежде (покупатели), большинство — в потрёпанной униформе с нашивкой в виде крюка. Видно было, как ведут по сходням группу людей с связанными руками — «товар». Кто-то уже пил, кто-то торговался, обстановка была скорее ярмарочной, чем военной. — Идеально, — прошептал Алексей. — Пьяные, расслабленные бараны. — Склад оружия — там, в красном кирпичном здании у третьего причала, — показал Марк. — Катера — здесь. Задача ясна. Делимся. Я, Лев и Игорь — к катерам. Заложим заряды с таймерами. Эмма, Алексей, Семён — к складу. Встречаемся здесь через сорок минут, не больше. Если что — отход по отдельности к точке «Дельта» в трёх километрах вверх по течению. Разошлись. Эмма, Алексей и Семён, прижимаясь к тени разрушенных строений, поползли к складу. Двигаться было несложно — охраны почти не было, все были увлечены торгом и выпивкой. Лишь раз они едва не столкнулись с парой пьяных бандитов, но те прошли в двух шагах, даже не глядя по сторонам. Склад оказался охраняемым одним-единственным часовым, который сидел у входа, курил и что-то напевал. Эмма жестом показала Алексею и Семёну обойти с тыла. Сама же вышла прямо на часового, как из тени. Тот поднял голову, увидел женщину в камуфляже, и его пьяные глаза расширились от непонимания. Он потянулся к винтовке, прислонённой к стене. — Ты чё, кто такая?.. Больше он ничего не успел сказать. Алексей, подкравшись сзади, одним быстрым движением перерезал ему горло. Тело осело без звука. Эмма подхватила винтовку, отбросила её в сторону, и они вошли внутрь. Склад был забит ящиками. С оружием, патронами, взрывчаткой. Всё, что нужно. Алексей и Семён принялись закладывать заряды, рассчитанные на двадцать минут. Эмма прикрывала их, стоя у двери и наблюдая за территорией. Всё шло по плану. Слишком хорошо. И это настораживало. И тогда случилось то, чего они не учли. Из-за угла соседнего склада вышла группа человек из пяти — не пьяные, трезвые, с оружием наготове. Видимо, внутренний патруль или охрана покупателей. Они шли прямо к ним. — Блять, — прошептал Алексей, увидев их в щель двери. — Концерт начинается. — Готово? — спросила Эмма, не отрывая глаз от приближающихся. — Ещё минута. — Её у нас нет. Патруль уже был в двадцати метрах. Они заметили распахнутую дверь и отсутствие часового. Один из них что-то крикнул, и они ускорили шаг, поднимая оружие. — Отход через чёрный ход! — скомандовала Эмма, отступая внутрь. Алексей и Семён бросились к задней двери, которую они заранее наметили. Эмма прикрывала их, высунувшись из двери и дав короткую очередь из своего автомата. Пули ударили в землю перед бегущими, заставив их залечь, но ненадолго. Они открыли ответный огонь. Пули застучали по кирпичным стенам склада, звенели, рикошетя от металлических балок. Эмма отпрыгнула вглубь, чувствуя, как адреналин вбрасывается в кровь. План рушился. Тихая диверсия превращалась в перестрелку. А значит, скоро сюда сбегутся все. Алексей и Семён уже были у задней двери. Она была завалена ящиками. Они начали растаскивать их. — Эмма, давай. Ебашь! — крикнул Алексей. Но путь к ним перекрывал простреливаемый участок. А снаружи уже слышались крики, беготня, лай собак. Их обнаружили. Время кончилось. Эмма отскочила за массивную, ржавую металлическую балку, служившую опорой. Пули свистели вокруг, вонзались в ящики с патронами. Одна чиркнула по её плечу, разорвав ткань и обожгла кожу. Боль была острой, но привычной. Она прижалась спиной к холодному металлу, её дыхание участилось. Мысли метались: «Западня. Идиотка. Подвела всех». И тут её взгляд упал на карман разгрузки. Тот самый, где лежал mp3-плеер и наушники. Инстинктивно, почти не думая, она сунула руку внутрь, нащупала знакомые предметы. Провода. Пластик. Единственная ниточка к тому миру, где была не солдатом, а просто человеком. Где ярость имела ритм и мелодию. Она вставила наушники в уши. Пальцы дрожали, когда она включала плеер. Она не видела экран, но знала плейлист наизусть. Прокрутила вперёд, нашла нужный трек. Название всплыло в памяти: «Custer» - Slipknot. И нажала на кнопку «play». Сначала — тишина в наушниках. Потом — отдалённый, нарастающий рёв, как будто из самых глубин ада. И вот он — первый, сокрушительный удар барабанов, переходящий в яростный, рваный ритм. Гитары, врезающиеся как бензопилы. И голос, не поющий — выплёвывающий слова, полные чистой, нефильтрованной ненависти. «Cut, cut, cut me up and fuck, fuck, fuck me up» Музыка обрушилась на неё волной, заполнила череп, вытеснила всё: страх, панику, даже боль. Мир сузился до этого ритма. До бита, который совпадал с бешеным стуком её сердца. Она открыла глаза. Всё вокруг замедлилось. Крики снаружи стали приглушёнными, далёкими. Движения — чёткими, как в замедленной съёмке. Она больше не думала. Она чувствовала. Ритм. Цель. Ярость. Она выглянула из-за укрытия. Трое бандитов уже врывались в дверь, стреляя на ходу. Эмма прицелилась. Не головой. Телом. Под бит. Выстрел. Один упал. Второй. Третий отпрыгнул назад. Она сменила позицию, перекатившись за груду ящиков. Пули преследовали её, но теперь она двигалась не как человек, а как тень, как частица этого хаотичного, но абсолютно точного ритма. «I won't let this build up inside of me!» Она выскочила из-за укрытия, давая длинную очередь вдоль стены. Ещё двое замерли, упали. Она не считала. Она действовала. Каждое движение было синхронизировано с музыкой. Перезарядка под гитарное соло. Бросок гранаты (взяла со склада) на паузу перед кульминацией. Взрыв вторил мощному удару бочки. Крики смешались с вокалом в единый симфонический ад. Алексей и Семён, заворожённые, наблюдали из укрытия у задней двери. Они видели, как Эмма, маленькая и смертоносная, металась по складу, как демон, расчищая путь. Её лицо под каской было сосредоточенным, почти отстранённым, но глаза горели каким-то нечеловеческим, холодным огнём. — Что с ней? — прошипел Семён. — Она в ударе, — коротко бросил Алексей. — Давай, пока она их отвлекает! Они вышибли заднюю дверь и выскочили наружу. Снаружи тоже был ад, но уже другого рода — хаос, вызванный взрывами у катеров (Марк со своей группой сработал). Люди метались, не понимая, откуда стреляют, кто враг. Алексей и Семён, прикрывая друг друга, побежали к точке сбора. Эмма осталась в складе одна. Музыка в наушниках достигла кульминации, сокрушительного финала. «Cut me up!» Она вскинула автомат и прошлась очередью по последним ящикам со взрывчаткой у входа. Не чтобы подорвать — чтобы заблокировать проход. Потом развернулась и побежала к задней двери. Ноги сами несли её в такт последним, отчаянным аккордам. Она выскочила на холодный ночной воздух. Музыка в наушниках смолкла, оставив после себя звон в ушах и странную, абсолютную тишину внутри. Снаружи был кошмар. Горели катера, рвались заряды на складе, люди бежали, стреляли друг в друга по ошибке. Эмма, не оглядываясь, рванула в темноту, вдоль берега, туда, где должна была быть точка «Дельта». Она бежала, чувствуя, как рана на плече жжёт, как кровь сочится под одеждой. Но это было ничто. Гораздо сильнее было чувство… пустоты. Пустоты, которая наступала после того, как музыка стихала. Та пустота, где жили все её демоны. И страх за Дженну. За Соню. Она добежала до условленного места — старой лодочной станции вверх по течению. Там уже были все. Алексей, с поцарапанной щекой, Семён, хромающий, Марк, Лев и Игорь — все целы, но с потрёпанными нервами. — Все здесь? — хрипло спросила Эмма, выдёргивая наушники. Её голос прозвучал глухо, будто издалека. — Все, — кивнул Алексей, оглядывая её. — Ты ранена. — Пустяк. Уходим. Быстро. Они не пошли обратной дорогой — это было бы слишком очевидно. Они углубились в лес, двигаясь вдоль реки, чтобы сбить возможных преследователей с толку. Шли молча, экономя силы. Эмма шла последней, постоянно оглядываясь, но погони не было. Видимо, у «Крюка» хватило своих проблем. Только когда они были уже в десяти километрах от порта и начался рассвет, Эмма позволила себе остановиться, чтобы перевести дух. Она прислонилась к дереву, закрыла глаза. В ушах всё ещё стоял звон от музыки и выстрелов. Руки тряслись от пост-адреналиновой дрожи. Алексей подошёл, протянул флягу с водой. — Что это было там? В складе? Ты была… как в трансе. Эмма сделал большой глоток, почувствовав, как холодная вода обжигает горло. — Музыка, — коротко сказала она. — Помогает не слышать ничего, кроме цели. — Жутковато, — пробормотал Лев. — Но чертовски эффективно. Ты одна пол-базы положила. — Не я, — поправила Эмма, глядя на плеер в своей руке. Пластик был тёплым от её ладони. — Мы. — Она имела в виду не группу. Она имела в виду ту ярость, что жила в аккордах, и ту любовь, что гнала её вперёд. Они были одним целым в тот момент. Они дошли до «Рассвета» к вечеру следующего дня. Усталые, грязные, но победители. Встречали их не как героев, а с тихим, глубоким облегчением. Операция удалась. Потери — ноль. Урон противнику — катастрофический. Эмма сразу пошла в лазарет, чтобы обработать плечо. Пуля лишь задела, но рану нужно было чистить и зашивать. Владимир, ворча, делал своё дело. Эмма сидела на койке, стиснув зубы, и смотрела в стену. Музыка в наушниках давно стихла, но эхо того ритма всё ещё билось в её висках. Потом она пошла домой. Дженна ждала её на пороге. Увидев бледное, усталое лицо Эммы и перевязанное плечо, она не бросилась с вопросами. Она просто открыла дверь шире, впуская её внутрь. В комнате пахло хлебом и покоем. Соня спала в колыбели. Эмма скинула грязную куртку, разулась и просто рухнула на стул у стола. Силы окончательно оставили её. Дженна молча подошла, стала сзади, обняла её за плечи, положив подбородок на её макушку. — Всё кончено? — тихо спросила она. — Для них — да, — ответила Эмма, закрывая глаза. — Их база в руинах, катера горят, репутация уничтожена. Охота на нас теперь будет стоить слишком дорого. Они найдут себе более лёгкую добычу. — А для тебя? Эмма долго молчала, потом обернулась и прижалась лицом к животу Дженны. — Для меня… для меня теперь тишина. И она оглушительна. Дженна поняла. Она поняла цену, которую Эмма заплатила за этот покой. Цену, измеряемую не в патронах, а в кусочках души, оставленных в том горящем складе под рёв чужих голосов в наушниках. Она просто гладила её по волосам, пока та не заснула прямо так, сидя, прижавшись к ней, как к единственному якорю в море выгоревшей ярости и тишины. А за окном темнело. Наступала ночь. Но это была уже другая ночь. Ночь без ожидания удара. Ночь, которую можно было просто пережить. И, может быть, даже выспаться. Ночь, которую можно было просто пережить. И, может быть, даже выспаться. Эмма заснула так, сидя у стола, и проспала до утра, не шелохнувшись. Дженна осторожно уложила её на кровать, сняла сапоги, укрыла. Соня проснулась на рассвете, и Дженна, боясь разбудить Эмму, взяла её на руки и вышла на кухню, тихо напевая. Эмма очнулась ближе к полудню. Солнечный луч, жёлтый и пыльный, пробивался сквозь щель в ставне и падал ей прямо на лицо. Она зажмурилась, попыталась пошевелиться – всё тело отозвалось глухой, размазанной болью, как после долгой болезни. Особенно плечо. Но странное дело – в голове была не привычная похмельная тяжсть после адреналинового отката, а какое-то звенящее, хрупкое опустошение. Как будто из неё вынули раскалённую сердцевину и оставили остывать. Она услышала тихий лепет и скрип половицы из соседней комнаты. Соня. Потом – мягкие шаги Дженны. Эмма открыла глаза. Дженна стояла в дверях, держа на руке дочь. На ней был её старый, выцветший халат, волосы собраны в небрежный пучок, под глазами тени от бессонной ночи. И она была прекрасна. Такой настоящей, такой прочной красотой, что у Эммы на мгновение перехватило дыхание. «Вот он, – тупо подумала она. – Вот тот самый якорь». – Ты живая, – констатировала Дженна без всяких предисловий, её голос был хриплым от усталости. – Вроде того, – прохрипела Эмма, пытаясь приподняться на локте. Мышцы живота заныли протестом. – Не дергайся. Лежи. Дженна подошла, устроила Соню на кровати рядом с Эммой. Девочка тут же потянулась к матери пухлыми ручками, ухватившись за прядь её спутанных волос. Эмма замерла, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть это хрупкое чудо – теплоту маленького тела, доверчиво прижавшегося к её боку. Дженна села на край кровати, её пальцы – прохладные, тонкие – легли на лоб Эммы, потом провели по виску, смахивая несуществующую пыль. – Температуры нет. Бредить не будешь, значит. Владимир сказал, шрам будет, но не критично. – Отлично. Ещё один трофей в коллекцию, – пробормотала Эмма, глядя в потолок. – Эмма. – М? Дженна помолчала, её пальцы замерли у виска Эммы. – Ты там… ты там не вся вернулась. Часть себя оставила. В том складе. Эмма закрыла глаза. Правда, высказанная вслух, ударила с обжигающей прямотой. – Чтобы остальное могло вернуться сюда, – тихо ответила она. – Чтобы они сюда не пришли. Это была… разменная монета. – Я знаю. – Дженна наклонилась, и её губы коснулись лба Эммы – сухим, лёгким, как пух, поцелуем. – И я ненавижу это. Но я понимаю. В её голосе не было упрёка. Было принятие. Горькое, тяжёлое, как свинец, но абсолютное. Эмма потянулась к ней свободной рукой, нащупала её ладонь, вцепилась в неё. Держалась так, словно от этого зависела её жизнь. Возможно, так оно и было. Следующие несколько дней были похожи на медленное всплытие с большой глубины. Эмма физически восстанавливалась – рана затягивалась, синяки желтели и сходили. Но что-то внутри всё ещё было сломано, расшатано. Она ловила себя на том, что подолгу смотрит в одну точку, не слышит обращённых к ней вопросов. Звуки – особенно резкие, громкие – заставляли её внутренне сжиматься. Однажды на складе у неё из рук вырвалась и грохнулась на пол железная кружка – обычная бытовая оплошность. Эмма отпрыгнула от неё, как от гранаты, сердце колотясь где-то в горле, а рука сама потянулась к бедру, где обычно висел пистолет. Её осенило: это называется гипербдительность. Или просто ебанутая нервяка. Название не имело значения. В такие моменты её спасали только две вещи: Соня и Дженна. Соня своим беззаботным существованием, требующим простых вещей – еды, тепла, ласки. Её смех, чистый и не знающий сомнений, был лучшим лекарством от тишины в голове. И Дженна. Дженна, которая не пыталась её «починить». Она просто меняла тактику. Однажды, когда Эмма в очередной раз застыла у окна, глядя в серую мглу за стеклом, Дженна молча подошла сзади и обвила её руками за талию, прижалась щекой к её спине между лопаток. И просто стояла так, дыша ровно и глубоко, будто пытаясь своим дыханием задать ритм тому хаосу, что бушевал внутри Эммы. Ни слова. Только тепло, вес и этот мерный, живой пульс у неё за спиной. И постепенно, мучительно медленно, ледяной комок в груди Эммы начал таять, сменяясь чем-то влажным, колючим и безмерно усталым. Она опустила голову, и тихий, сдавленный звук вырвался из её горла – не плач, а скорее стон облегчения, признание поражения в борьбе с собственной броней. – Всё, – прошептала она в стекло, запотевшее от её дыхания. – Всё, хватит. Я сдаюсь. – Никому не сдавайся, – так же тихо ответила Дженна, её губы шевелились у самой её спины. – Просто… перестань держаться. Я поймаю. И Эмма позволила. Впервые за долгие-долгие годы она позволила себе расслабиться, обмякнуть, отдать весь свой вес этим рукам, этому телу, что держало её. Это было страшнее, чем ворваться в горящий склад. Но и в тысячу раз легче. Вечером того дня в доме воцарилась странная, непривычная атмосфера. Не просто затишье после бури, а что-то намеренное. Дженна уложила Соню спать раньше обычного, спев ей колыбельную – ту самую, старую, на ломаном испанском, что пела ей когда-то её бабушка. Потом она закрыла дверь в спальню, вернулась в главную комнату и… начала готовиться. Эмма сидела у печки, пытаясь читать потрёпанный справочник по выживанию, но буквы расплывались перед глазами. Она услышала, как Дженна копается в их общем сундучке с тряпьём – том самом, где хранилось немногое, что уцелело с «прежней жизни» и что не было пригодно для ежедневной борьбы. Потом – звук шагов, удаляющихся в сторону импровизированной ванной комнаты за занавеской. Лёгкое плескание воды. Долгое молчание. Эмма отложила книгу, насторожившись. Что-то затевалось. Она почувствовала лёгкое, щекочущее беспокойство в подложечке. Не страх – предвкушение. И вот, через двадцать минут, занавеска отодвинулась. Эмма забыла, как дышать. Дженна стояла на пороге, освещённая дрожащим светом керосиновой лампы. И это была не та Дженна в выцветшем халате и растянутом свитере. Это было… видение. Призрак из другого мира, мира красоты и неги, который, казалось, умер навсегда. Она была в чём-то тёмном, почти чёрном. Это было платье. Простое, из тонкого, когда-то дорогого трикотажа, которое теперь слегка выцвело и село после всех стирок, но от этого стало только лучше. Оно облегало её, подчёркивая каждый изгиб – узкие плечи, хрупкие ключицы, тонкую талию, мягкий, соблазнительный изгиб бёдер. Рукава были длинными, но вырез – широким и глубоким, открывающим впадину между грудями и начало их соблазнительной округлости. Ткань была настолько тонкой, что угадывался силуэт её тела, каждый намёк, каждый скрытый изгиб. Платье заканчивалось высоко на бёдрах, обнажая длинные, стройные ноги, которые казались бесконечными в полумраке комнаты. Но это было ещё не всё. Волосы, обычно собранные в простой хвост или пучок, были распущены. Тёмные, тяжёлые волны спадали на плечи и спину, отливая медью и тёплым каштаном в свете лампы. На ногах… чёрт возьми, на ногах были чулки. Настоящие, женские чулки, с едва заметным швом сзади. И держались они на тонких, изящных подвязках, чёрные полоски которых контрастировали с бледной кожей её бёдер. На ногах не было никакой обуви. Она стояла, слегка склонив голову набок, и смотрела на Эмму. В её глазах не было ни капли стеснения или игры. Была только тихая, уверенная решимость и та самая хрупкая нежность, которую она приберегла специально для этого момента. И ещё – едва уловимая улыбка в уголках губ. – Блять, – выдохнула Эмма, и это было не ругательство, а молитва, признание высшей, непреложной истины. – Именно, – тихо сказала Дженна и сделала шаг вперёд. Шёлковый шорох платья, скользящего по коже, был самым эротичным звуком, который Эмма слышала за всю свою жизнь. Она не могла пошевелиться, прикованная к стулу, её взгляд скользил по этой невозможной картине, выхватывая детали: тень между грудей, как дрожал свет на тонкой ткани над её сосками, как обтягивало платье её живот, как чёрные полоски подвязок врезались в белоснежную кожу. – Ты… откуда?.. – смогла наконец выдавить Эмма. – Припрятала, – ответила Дженна, останавливаясь в паре шагов от неё. Она медленно провела ладонями по своим бёдрам, сглаживая невидимые складки на ткани. Жест был невинным и невероятно порочным одновременно. – Думала, может, никогда не надену. В этом мире нет места таким вещам. – Она посмотрела прямо в глаза Эмме. – Но потом поняла. Есть одно место. Здесь для одного человека. Эмма встала. Её колени подкосились, но она устояла. Она подошла к Дженне, медленно, как во сне. Расстояние между ними сокращалось, наполняясь густым, почти осязаемым электричеством. Она остановилась так близко, что чувствовала исходящее от Дженны тепло, запах – чистого тела, мыла и чего-то ещё, сладкого и женственного, что она, должно быть, тоже припрятала. – Ты пытаешься меня добить? – прошептала Эмма, её голос был низким, хриплым от нахлынувшего желания. – Нет, – так же тихо ответила Дженна, её дыхание коснулось губ Эммы. – Я пытаюсь тебя оживить. И тогда Эмма прикоснулась. Сначала кончиками пальцев. Провела по оголённому плечу Дженны. Кожа была прохладной, гладкой, как шёлк. Под пальцами пробежала лёгкая дрожь. Эмма скользнула ладонью вниз, по руке, чувствуя под тонкой тканью твёрдую мышцу, затем обвела её ладонью вокруг талии, притянула к себе. Тела соприкоснулись. Тонкая ткань платья почти ничего не скрывала. Эмма почувствовала все изгибы Дженны, твёрдость её бёдер, упругость груди, прижавшейся к её собственной через слои их одежды. Она наклонилась и прижалась губами к её шее, прямо под мочкой уха. Дженна вздохнула, её руки поднялись и вцепились в плечи Эммы, пальцы впились в ткань её футболки. – Ты пахнешь… как будто ты не отсюда, – пробормотала Эмма в её кожу, целуя, слегка покусывая. – Отсюда, – поправила Дженна, запрокидывая голову, открывая шею для её поцелуев. – Я вся твоя. Отсюда. Эмма повела её к кровати. Нет, не повела. Они перемещались туда вместе, сплетённые в поцелуе, который нарастал, как шторм – с тихого, исследующего соприкосновения до жадного, глубокого поглощения. Эмма чувствовала вкус Дженны – кофе, мятную зубную пасту и что-то сугубо её, неповторимое. Её руки скользили по платью, ощупывая каждую линию, каждый скрытый выступ. У края кровати Дженна мягко вывернулась из её объятий и, не прерывая поцелуя, толкнула её на матрас. Эмма упала на спину, и Дженна оказалась сверху, оседлав её бёдра. Она сидела на ней, её платье задралось ещё выше, открывая полностью бледную кожу бёдер и те самые чёрные подвязки. Вид был настолько сюрреалистичным и невероятно возбуждающим, что Эмма просто застыла, впитывая его. Дженна смотрела на неё сверху вниз, её распущенные волосы падали тёмным занавесом, обрамляя лицо. Она медленно, с преувеличенной театральностью, провела руками от своих колен вверх по бёдрам, к талии, а затем взялась за нижний край платья. – Дженна… – начала Эмма, но слова застряли в горле. Дженна, не сводя с неё глаз, медленно, сантиметр за сантиметром, стала стягивать платье вверх. Сначала открылся плоский живот с пупком, затем – нижние рёбра, и вот уже ткань скользнула выше, открывая грудь. Эмма замерла. Груди Дженны были не слишком большими, но идеальной формы, с тёмными, набухшими от возбуждения сосками. Платье застряло на них на секунду, и Дженна, с лёгкой, игривой улыбкой, скинула его через голову и отбросила в сторону. Она сидела на Эмме в одних чулках и подвязках. И смотрела на неё, дыша чуть чаще, её грудь слегка колыхалась в такт дыханию. – Ну что, – тихо сказала она. – Командуешь парадом? Эмма не командовала. Она действовала. С рычанием, в котором смешались голод, благодарность и безумие, она перевернула их, оказавшись сверху. Её поцелуи стали жадными, властными. Она целовала её губы, щёки, шею, спускалась ниже – к ключицам, к груди. Она взяла один сосок в рот, лаская его языком, посасывая, чувствуя, как он становится ещё твёрже, как Дженна выгибается под ней со стоном. Её руки скользили по бокам, по рёбрам, впивались в её бёдра. – Эмма… – простонала Дженна, её пальцы впились в её волосы, то притягивая её ближе, то пытаясь отодвинуть, чтобы самой доминировать. Но Эмма сегодня не собиралась уступать контроль. Она медленно спускалась вниз по её телу, оставляя влажные поцелуи и лёгкие покусывания на коже живота. Она чувствовала, как дрожит под её губами живот Дженны, как напрягаются мышцы. Она добралась до линии чулок, провела языком по коже прямо над чёрной резинкой подвязки. Дженна вздрогнула всем телом, издав сдавленный звук. Эмма задержалась там, целуя внутреннюю поверхность её бёдер, дразня, подбираясь всё ближе к центру, но не касаясь его. Дженна стонала, её бёдра непроизвольно поднимались навстречу, ища контакта. – Пожалуйста… – выдохнула она, и в этом слове была вся её уязвимость, вся её потребность. Эмма подчинилась. Она мягко раздвинула её бёдра и приникла к ней лицом. Первый контакт языка с её плотью заставил Дженну громко вскрикнуть, её руки сжали простыни. Эмма не спешила. Она изучала её, ласкала медленно, тщательно, погружаясь в её вкус и запах, слушая, как меняется её дыхание, как учащаются стоны. Она делала это так, как хотела сама Дженна – нежно, но уверенно, полностью контролируя темп, то ускоряя, то замедляя, доводя её до самого края и отводя назад, пока та не начала молить, её голос срываясь на шёпот и рыдания. – Я… Эмма, я не могу… сейчас… Эмма подняла голову, её подбородок блестел. Она медленно поднялась по телу Дженны, целуя её живот, грудь, шею, и наконец нашла её губы. Дженна жадно ответила на поцелуй, её язык встретился с её, смешивая их вкусы. – Тогда не сдерживайся, – прошептала Эмма ей в губы. И снова спустилась вниз. На этот раз она не играла. Её движения стали целенаправленными, ритмичными, неумолимыми. Она держала Дженну за бёдра, чувствуя, как всё её тело напрягается, как содрогается в преддверии. Стоны Дженны стали громче, отрывистее, переходя в короткие, прерывистые крики. И наконец, её тело вздрогнуло в мощной, долгой судороге, она закричала, вцепившись руками в волосы Эммы, её ноги обвились вокруг её спины, сжимая, прижимая её ближе, пока волны удовольствия не откатили, оставив её дрожащей и влажной. Эмма поднялась, любуясь ею. Дженна лежала, раскинувшись, её грудь быстро вздымалась, глаза были закрыты, на ресницах блестели слезы. Она была абсолютно разбита и невероятно красива. – Твоя очередь, – простонала она, не открывая глаз, и потянула Эмму за футболку. – Снимай всё. Эмма послушалась. Скинула футболку, потом штаны. Она стояла перед ней обнажённой, и в её позе не было стеснения, только ожидание. Дженна открыла глаза, и её взгляд, тёмный, полный влаги и обещаний, медленно прошелся по её телу – по шрамам, по синякам, по сильным мышцам и нежным изгибам. – Иди ко мне, – сказала Дженна, и это был приказ. Эмма легла рядом. Дженна сразу же прижалась к ней, её рука скользнула вниз по её животу, между ног. Её прикосновение было уверенным, знающим. Она не стала долго ласкать, сразу найдя тот ритм и то давление, которые, как она помнила, сводили Эмму с ума. Эмма застонала, её голова откинулась назад, глаза закрылись. Она была так возбуждена, так наэлектризована всем этим вечером, что уже через несколько движений почувствовала, как нарастает знакомое, неумолимое давление внизу живота. – Дженна… скоро… – успела она прошептать. В ответ Дженна поцеловала её, глубоко, влажно, и ускорила движения пальцев. Эмма сломалась. Волна накрыла её с такой силой, что вырвала из груди глухой, хриплый крик, который Дженна поглотила своим поцелуем. Эмму трясло, её тело выгибалось, цепляясь за Дженну, впиваясь в неё пальцами, пока спазмы не стихли, оставив после себя только тёплую, разлитую по всему телу слабость и гул в ушах. Она лежала, тяжело дыша, чувствуя, как Дженна прижимается к её боку, целует её плечо, шепчет что-то нежное, слова которого она не могла разобрать, но смысл которых был ясен без перевода. Постепенно дыхание успокоилось. Лампа догорала, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Они лежали, сплетённые в клубок конечностей, потной кожи и шёлка чулок. Эмма провела рукой по спине Дженны, чувствуя под пальцами шероховатость старых шрамов и гладкость нетронутой кожи. – Этот сюрприз, – наконец проговорила Эмма, её голос был хриплым и разбитым. – Он… блять, Дженна. Ты меня убила. – Воскресила, – поправила её Дженна, её губы скользнули по её ключице. – Надеюсь. – Да. – Эмма закрыла глаза. Внутри не было больше звенящей пустоты. Там было тихое, усталое, но живое тепло. Эхо ярости утихло, растворилось в этом тепле. – Тв это специально? Платье, всё это… – Специально, – подтвердила Дженна. – Чтобы ты помнила. Даже в этом мире, полном дерьма и крови, есть место для этого. Для красоты. Для нежности. Для нас. Эмма не нашла слов. Она просто крепче обняла её, прижала к себе, чувствуя, как её собственное тело наконец-то, по-настоящему расслабляется. Не потому что выгорело, а потому что его держат. За стеной тихо копошилась Соня, но не просыпалась. За окном была всё та же холодная, опасная ночь пост-апокалипсиса. Но здесь, в этой комнате, под грубым одеялом, пахнущим ими обеими, существовал другой мир. Маленький, хрупкий, отвоёванный ценой крови и потерь, но их мир. И в нём не было места тишине. Только дыхание, сердцебиение и тихий шёпот кожи о коже – самый древний и самый верный способ сказать «ты не один».