После конца цвета

Лёд в груди Эммы треснул не тогда, когда нож вошёл в горло часового у генераторов. Не тогда, когда на её глазах Алексей, рыча, бросился на троих бойцов в чёрном камуфляже, приняв на себя автоматную очередь, чтобы дать Никалу последние десять секунд для установки зарядов на главный трансформатор. И не тогда, когда сам Никал, хрупкий, тщедушный Никал, сжав в руке детонатор, шагнул навстречу бегущим к нему солдатам, крикнув в рацию одно-единственное слово: «Гори». Он треснул позже. Когда всё было кончено. База, чьи координаты так тщательно вычислил Никал, представляла собой не лагерь, а укреплённый посёлок. Старый заводской комплекс, обнесённый колючкой и бетонными блоками, с вышками по углам. «Щит» был лишь передовым отрядом, ширмой. Эти же — «Орда», как они сами себя называли — были системой. Жестокой, эффективной, захватывающей ресурсы и людей, как раковая опухоль. План Фандера был безумен с точки зрения военной науки. Атаковать вчетвером объект, охраняемый пятью десятками бойцов. Но он не был военным. Он был диверсантом. Его план строился не на силе, а на точности, на знании слабых мест, подаренном Никалом, и на абсолютной, животной ярости, кипевшей внутри Алексея и Эммы. Они проникли через канализационный сток, минуя основную охрану. Разделились. Алексей и Никал — к энергетическому сердцу базы, к генераторам и трансформаторной. Фандер и Эмма — к штабному бараку, где, по данным перехвата, должна была храниться документация, карты, списки. И, возможно, находиться командование. Задача Фандера была ясна: добыть информацию, понять масштаб угрозы. Задача Эммы, которую он озвучил, глядя ей прямо в глаза в ледяном мраке тоннеля, была другой: «Создай хаос. Максимальный. Чтобы они не знали, куда бежать. Чтобы каждый выстрел звучал как атака целого отряда». Она справилась. Сейчас, стоя на окровавленном снегу среди руин того, что минуту назад было штабным блоком, она осознавала это с какой-то посторонней, почти клинической чёткостью. Она создала хаос. Она прошла по коридорам как молчаливое олицетворение расплаты, и каждый, кто оказывался на её пути, переставал быть человеком, превращаясь лишь в препятствие, в мишень, в источник угрозы, который нужно было нейтрализовать. Щёлкающий звук смены магазина, резкий запах пороха, тёплые брызги на лице — всё это было частью механического процесса. Лёд в груди не давал почувствовать ничего другого. Но когда грохот взрывов, устроенных Никалом, потряс землю, погасив все огни и превратив ночь в кромешную тьму, разорванную лишь зарницами новых, вторичных детонаций, что-то дрогнуло. Когда в её наушнике раздался сначала сдавленный крик Алексея, заглушённый пальбой, а потом — тихий, чёткий голос Никала, произнёсший свой последний приговор, лёд дал первую трещину. Она не слышала, что сказал Фандер, когда нашёл её среди разрухи. Он просто схватил её за плечо, грубо развернул и толкнул в сторону леса. Его лицо в отсветах пожара было искажено не болью, а холодной, исчерпывающей яростью. Он тащил за собой тяжёлый, наскоро застёгнутый планшет с документами. Бегство было кошмаром. Сирены, крики, слепые очереди в темноту, лучи фар внедорожников, рыскающие по опушке. Они уходили на восток, туда, откуда не ждали, в глухомань, где Фандер когда-то заложил экстренную «схрон» — не бункер, а просто ящик с припасами, замаскированный под валун. Добрались до него на рассвете. Оба покрытые копотью, грязью, чужой и своей кровью. Фандер молча откопал ящик, достал флягу с водой, банку консервов, пачку сигарет. Он сунул Эмме флягу, и она пила, не чувствуя вкуса, вода стекала по подбородку, смешиваясь с сажей. — Алексей? — спросила она наконец, и её голос звучал чужим, разбитым. Фандер, прикуривая цигарку, просто покачал головой. Одним резким движением. — Никал? Второй такой же жест. Короткий, окончательный. Они сидели под старым, полузасохшим деревом, и Эмма смотрела, как трясутся пальцы Фандера, когда он подносит сигарету ко рту. Этот железный человек, казавшийся вылитым из стали, дрожал. От ярости, от потери, от адреналиновой пустоты. И в этой его дрожи что-то окончательно рухнуло внутри неё. Лёд раскалывался, не с треском, а с тихим, внутренним стоном, и из трещин хлынуло… всё. Весь ужас последних часов, дней, недель. Картинки. Алексей, откидывающий её в сторону, подставляя себя под пули. Никал, с его умными, испуганными глазами, шагающий навстречу смерти с каким-то странным, почти просветлённым спокойствием. И лицо Дженны. Не в момент «предательства», а другое. Усталое, нежное, в ту ночь, когда она шила Софье платье из старой занавески, напевая под нос какую-то песенку. Эмма сгребла руками лицо, но слёз не было. Была сухая, надрывная дрожь, сотрясавшая всё тело. Звук, вырывавшийся из её горла, был похож на хрип раненого зверя, на стон разламывающегося дерева. Фандер не смотрел на неё. Он смотрел в сторону, где над лесом медленно рассеивалось чёрное дымное облако, отметившее место их мести и их гибели. Он докурил сигарету, раздавил окубок о камень. — Данные добыты, — сказал он хрипло, голос был лишён всякой интонации. — Координаты других их точек, списки, схема снабжения. Всё. Никал… он знал, на что идёт. Алексей тоже. Они купили нам время. Теперь «Орда» будет занята своими проблемами. «Рассвет»… у «Рассвета» есть шанс. — Какой шанс? — просипела Эмма, не отнимая рук от лица. — Их там уже оккупировали. Дженна… она с ними. — Не знаю, — честно сказал Фандер. — Но если хаос на базе дойдёт до них, а он дойдёт, цепь командования порвётся. У новых хозяев начнётся паника. У старых… у таких, как Капитан, может, проснётся инстинкт выживания. Или совесть. — Он горько фыркнул. — Но это уже не наша война. Наша закончилась. Слишком дорогой ценой. — Куда мы? — спросила она, опустив руки. Её лицо было грязным, измождённым, глаза пустыми, но уже не ледяными. Просто выжженными. — Ты решила, — сказал Фандер, глядя прямо на неё. — Я обещал отвести тебя к ней. Перед всем этим. Обещание в силе. Хочешь — идём в «Рассвет». Рискнем проникнуть, найти её, поговорить. Или идём ко мне. В мой анклав. Там безопасно. Там можно начать сначала. Выбрать новую войну. Или просто жить. Он говорил «жить» так, будто это было самое сложное задание из всех возможных. Эмма посмотрела на свои руки. Они были в ссадинах, в темных подтёках, дрожали. Она снова подумала о Софье. О её смехе. О деревянном медвежонке, который сейчас лежал у неё в кармане, липкий от грязи. Она подумала о стенах бункера, о чужих людях, о новой жизни под чужим флагом, пусть и дружественным. И она подумала о холодной квартире, где пахло лекарствами и пылью, и о женщине, которая, предав, всё равно оставалась единственным настоящим координатам её вселенной. — Домой, — прошептала она. — Я хочу домой. Фандер долго смотрел на неё, потом медленно кивнул. — Тогда домой. Обратный путь был другим. Не скрытным, отчаянным бегством, а медленным, изнурительным маршем двух призраков. Они шли днём, не особенно скрываясь, потому что сил на конспирацию уже не оставалось. Фандер, казалось, шёл на одном лишь упрямстве, его рана на боку, которую он брезгливо и наспех перевязал, сочилась. Эмма двигалась как автомат, ставя ногу за ногой, но её взгляд всё чаще терял фокус, уходя куда-то внутрь, в тот кошмар, из которого они только что выбрались. Они видели последствия. Группы «ордынцев» на внедорожниках, мчавшиеся на север, к своей пылающей базе, — растерянные, злые. Видели, как на окраинах «Рассвета» уже не было привычных постов новой власти — видимо, отозвали на усиление. Видели знакомые лица стариков у огородов, которые смотрели на них, на их разодранную, окровавленную одежду, не со страхом, а с молчаливым, острым пониманием. Ворота «Рассвета» были полуоткрыты, у них дежурили всего двое — не «ордынцы», а свои, из бывшей охраны Капитана. Они узнали Эмму и Фандера, и в их глазах мелькнул не ужас, а что-то вроде испуганного уважения. Один из них, молодой парень по кличке Цыган, отвернулся, сделал вид, что проверяет затвор своего старого карабина, давая им пройти. Молчаливое признание. Благодарность? Страх? Неважно. Анклав был странно тих. Не по-праздничному, а по-похоронному. Никакой победной суеты. Дым из трубов, запах хлеба из пекарни Валентины — обычная жизнь, но натянутая, как струна. Люди на улицах избегали смотреть им в глаза, но и не убегали. Шёпот шёл по пятам: «Это они… Слышал, что на севере горело… Говорят, целую базу…» Их не остановили. Не попытались арестовать. Капитан, «ордынцы» — словно испарились. Власть в «Рассвете» в тот момент была вакуумом, и Эмма с Фандером прошли сквозь него, как нож сквозь воду. Она не пошла к себе сразу. Она пошла к дому Валентины. Сердце колотилось где-то в горле, сухое и колючее. Она постучала. Дверь открылась почти сразу, будто за ней ждали. Валентина, её лицо было серым от усталости и бессонных ночей, увидела Эмму — грязную, пропахшую дымом и смертью, — и её глаза наполнились не жалостью, а каким-то горьким облегчением. — Ты живая, — просто сказала Валентина голосом, в котором не было вопроса. — Софья? — выдавила из себя Эмма. — Здесь, cпит у меня. Всё внутри Эммы рухнуло и в то же время встало на место. Она кивнула, не в силах говорить, и сделала шаг назад. — А она? — спросила Валентина тихо. Эмма снова кивнула, уже понимая. — Дома? — Дома. Не выходит третий день. Капитана… его нет. Уехал с ними утром, после того как с севера пришли первые вести. Больше его никто не видел. Марк, Леха… они тоже сгинули. Видимо, почуяли, чья взяла. — В голосе Валентины звучало леденящее презрение. — Иди к ней, дура. Иди, пока не передумала. Эмма пошла. Ноги несли её сами, мимо знакомых стен, мимо бара, где было темно и пусто, мимо колодца. Фандер шёл за ней, как тень, на расстоянии. Он был её щитом сейчас, её последним запасом сил. Дверь в их подъезд была распахнута настежь. На лестнице валялся чей-то брошенный рюкзак. Их этаж. Их дверь. Она была закрыта. Эмма остановилась перед ней. Весь ужас, вся ярость, вся ледяная пустота и жгучая боль — всё это сгрудилось у неё в груди одним тяжёлым, невыносимым комом. Она боялась. Боялась того, что увидит за этой дверью. Боялась ненависти. Боязия равнодушия. Боялась прощения, которого не заслуживала и не могла принять. Она толкнула дверь. Она не была заперта. Квартира встретила её холодом и полумраком. Шторы были задёрнуты. В воздухе висела знакомая пыль, но пахло ещё и лекарствами, и чистотой. Всё было убрано. Пусто, но убрано. Как склеп. В гостиной, в кресле у холодной печки, сидела Дженна. Она сидела, укутанная в старый плед, и смотрела в пустоту перед собой. Она не обернулась на скрип двери. Казалось, она не слышала его вовсе. Эмма замерла на пороге. Фандер остался в подъезде, дав ей пространство. — Дженна, — хрипло позвала Эмма. Дженна медленно, очень медленно повернула голову. Её лицо было худым, прозрачным, как бумага, под глазами лежали тёмные, почти фиолетовые тени. Но глаза… глаза были живыми. В них не было ни победы, ни поражения. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и что-то ещё. Что-то, от чего сердце Эммы сжалось с новой, незнакомой болью — болью не за себя, а за неё. — Ты, — прошептала Дженна. Не вопрос. Констатация. Как будто она ждала. Ждала именно этого. Приговора в её лице. Эмма шагнула внутрь, закрыла за собой дверь. Звук щелчка замка прозвучал оглушительно громко. — Софья у Валентины. Жива. Здорова. Дженна кивнула, как будто это было единственное, что её ещё волновало. Потом её взгляд скользнул по Эмме, по её одежде, застывшей грязи, подтёкам на руках. Она вдруг резко, судорожно сглотнула. — Алексей? — спросила она шёпотом. Эмма покачала головой. — Никал? Ещё один беззвучный отрицательный жест. По лицу Дженны пробежала судорога. Она закрыла глаза, откинув голову на спинку кресла, и её горло работало, сдерживая что-то, что рвалось наружу. — Я видела дым. На севере. Слышала взрывы, — сказала она, не открывая глаз. — Все здесь слышали. Потом началась паника. Они… они собрались и уехали. Капитан, его прихвостни. Бросили всё. Словно крысы. — Мы подожгли их гнездо, — плоским тоном сказала Эмма. — Никал и Алексей остались там. Чтобы гнездо сгорело дотла. Дженна открыла глаза. В них стояли слёзы, но они не текли. Они просто стояли, делая взгляд стеклянным, невыносимо хрупким. — Зачем ты пришла? — спросила она. — Чтобы убить меня? Ты имеешь право. Я отдала свою дочь чужим людям. Я предала тебя. Я предала всё. В её голосе не было оправдания. Только констатация чудовищного, неотвратимого факта. И в этой её абсолютной, безоговорочной капитуляции вся ярость Эммы вдруг нашла не точку приложения, а стену, о которую разбилась, рассыпаясь в пыль. Что она могла ей сказать? «Я понимаю»? Это было бы ложью. «Я тебя ненавижу?» Это было бы неправдой. Правда была где-то посередине, в тёмном, бесформенном комке боли, где любовь и предательство сплелись в один мертвый узел. — Я пришла, — начала Эмма, и голос её срывался, — потому что мне некуда больше идти. Потому что Фандер предложил мне новую жизнь, а я выбрала эту дыру. Потому что здесь ты. И здесь Софья. И здесь всё, что от меня осталось, даже если это — дерьмо и пепел. Она сделала шаг вперёд, потом ещё один. Подошла к креслу. Не садилась на корточки, не пыталась прикоснуться. Она просто стояла над ней, смотря в эти мокрые, полные отчаяния глаза. — Почему, Дженна? — её голос наконец дрогнул, в нём появилась та самая боль, которую она так долго замораживала. — Ради выживания? Я бы поняла. Но ты же… ты же смотрела мне в глаза тогда, в баре, когда обрабатывала рану. Ты целовала меня. Ты называла меня семьёй. Это была ложь? — Нет! — это вырвалось у Дженны резко, болезненно, как крик. Она впервые пошевелилась, вцепилась пальцами в края пледа. — Это не была ложь. Это и было… проблемой. Для них Софья была рычагом. Они сказали, что если я не проявлю лояльность, не покажу, что принимаю новый порядок, её отправят в «центр адаптации». А тебя… тебя, Эмма, тебя и таких, как ты, они назвали «нестабильным элементом». Подлежащим изоляции. Или ликвидации. — Она говорила быстро, отрывисто, слова вылетали, как пули. — Капитан уже всё решил. Он видел их силу. Он устал. Он сдался. У меня был выбор между призрачной надеждой на сопротивление, которое обречёт нас всех, и… и шансом сохранить хоть что-то. Сохранить жизнь нашему ребёнку. И дать тебе шанс уйти. Уйти, как ты и ушла. Выжить где-то там. Я видела, как ты смотрела на меня тогда. Я знала, что ты решишь, что я предатель. И это… это было частью плана. Чтобы ты ушла. Чтобы ты выжила. Эмма слушала, и мир вокруг снова переворачивался, но на этот раз медленно, с тяжёлым скрежетом. Это не было оправданием. Это была другая правда. Ужасная, циничная, но… логичная. В мире, где победила «Орда», её мятежная натура действительно была смертным приговором. Для неё самой. И для всех, кто с ней связан. — Ты могла сказать, — прошептала Эмма, но уже без обвинения. Со странной, горькой жалостью. — И что? Ты бы осталась? Позволила бы увести себя в кандалах, чтобы спасти нас? — Дженна горько усмехнулась, и слёзы наконец потекли по её щекам, оставляя блестящие тропинки. — Нет. Ты бы полезла в драку. И погибла бы. А они всё равно бы забрали Софью. И убили бы меня как сообщницу. Это был не выбор между хорошим и плохим, Эмма. Это был выбор между двумя видами ада. Я выбрала тот, где у нашего ребёнка был хоть какой-то шанс. А у тебя хоть призрачный шанс на свободу. И я ненавидела себя каждую секунду за этот выбор. Каждую. Боже, ты даже не представляешь, как я ненавидела. Она разрыдалась. Тихими, надрывными, беззвучными рыданиями, которые сотрясали её хрупкое тело, заставляя съёживаться под пледами. Это были слёзы не жертвы, а палача, приговорённого к самой страшной казни — жить с тем, что он сделал. И Эмма не выдержала. Лёд растаял окончательно, обнажив под собой сырую, израненную, безумно уставшую землю. Она рухнула на колени перед креслом, обхватила Дженну за плечи, прижалась лицом к её коленям, к колючему пледу. Она не плакала. Она просто держалась за неё, как тонущий за последнюю соломинку, а её собственное тело била крупная, сухая дрожь. — Я убила сегодня столько людей, — хрипло прошептала она в ткань. — Я чувствовала, как ломаются их кости. Я видела, как гаснут их глаза. Алексей… он оттолкнул меня. Никал… он просто шагнул вперёд. И всё ради чего? Ради этой… этой чёртовой информации? Ради того, чтобы сжечь их базу? Это того стоило? Их жизни? — Не знаю, — честно ответила Дженна, её рука медленно, неуверенно опустилась на взъерошенные волосы Эммы. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но от него по всему телу Эммы пробежали мурашки. — Я не знаю, чего что стоит. Я знаю только, что ты вернулась. Живая. И что база «Орды» горит. И что… что они ушли. И что, возможно, из-за того, что ты сделала, другие дети не окажутся в их «центрах адаптации». Возможно. Я не знаю. Они сидели так долго. В полумраке холодной комнаты, одна — сжавшаяся в кресле, другая — прижавшаяся к её ногам. Две сломленные женщины, связанные узами, которые были крепче любви и страшнее ненависти — общим горем, общей виной, общей потерей и чудовищно дорогой, оплаченной кровью, возможностью начать всё с чистого листа, который был уже испачкан дочерна. Первой заговорила Дженна, её голос был тихим, но твёрдым. — Ты вся в крови. И в грязи. И пахнешь пожаром. Иди умойся. Пока я растоплю печь. И приготовлю что-нибудь. Должно быть, ты голодна. Это были простые, бытовые слова. Но в них было больше исцеления, чем в любых высокопарных фразах о прощении. Это был шаг назад к нормальности. К их старой, трудной, но общей жизни. Эмма медленно поднялась. Колени дрожали. Она кивнула и поплёлась в ванную. Вода из крана, которую качали ручным насосом, была ледяной. Она смывала с себя грязь, копоть, кровь — чужую и свою, из ссадин. Смотрела в запотевшее, треснувшее зеркало на лицо призрака с впалыми глазами. Оно принадлежало незнакомке. Но под кожей этой незнакомки билось что-то знакомое. Боль. Усталость. И слабый, слабый отсвет чего-то, похожего на надежду. Когда она вышла, завернувшись в старый, потертый халат, в комнате уже пахло дымком из печки и гречневой кашей. Простейшая еда. Дженна стояла у маленькой плитки, помешивая что-то в кастрюльке. Её профиль в слабом свете от огонька был напряжённым, но сосредоточенным. Она делала дело. Возвращалась к жизни. Они ели молча, за кухонным столом. Просто ели. Каза на вкус была как картон, но она была горячей и давала силы. Фандер, видимо, ушёл, дал им пространство. Мир за окном погружался в вечерние сумерки. — Что теперь? — спросила Эмма, отодвигая тарелку. — Не знаю, — повторила Дженна. — Завтра принесу Софью. Валентина сказала, что «ордынцы» не вернулись. Что старейшины собирают совет. Что говорят о тебе. И о Фандере. Как о героях. Или как об опасных безумцах. Ещё не решили. — Я не герой, — отрезала Эмма. — Я мститель. И я почти сошла с ума. — Мы все тут немного сошли с ума, — тихо сказала Дженна. — Иначе здесь не выжить. Она помыла тарелки. Эмма сидела и смотрела, как движутся её тонкие, уверенные пальцы. Пальцы, которые умели зашивать раны и, как оказалось, умели наносить их — не физические, а те, что больнее. — Я не прощаю тебя, — вдруг сказала Эмма. Чётко, ясно. Дженна замерла, спина её напряглась. — Я не прощаю, — продолжила Эмма, глядя на её спину. — Потому что прощать нечего. Ты сделала то, что сделала. Я сделала то, что сделала. Мы обе в дерьме по уши. Но — она сделала паузу, подбирая слова, которые не давались. — Но я здесь. И ты здесь. И, кажется, этот ебучий мир снова дал нам шанс. Наверное, в третий раз уже. Надоело, блять, на одни и те же грабли наступать. Дженна обернулась. На её губах играла тень улыбки. Горькой, усталой, но улыбки. — Так, может, в этот раз научимся? — сказала она просто. Ночь пришла тихая, без сирен, без выстрелов. Первая спокойная ночь за долгое время. Они легли в свою холодную постель, каждый на своём краю, не прикасаясь друг к другу. Пропасть между ними была слишком широка, слишком глубока, чтобы её можно было перепрыгнуть одним жестом. Но они лежали под одним одеялом. И этого пока было достаточно. Эмма лежала на спине, глядя в потолок, где играли отсветы от печки. — Фандер, — сказала она в темноту. — Он уйдёт. К своим. Но, кажется, оставит здесь «точку связи». На случай, если снова понадобится. — Надеюсь, не понадобится, — тихо отозвалась Дженна. — Ага, — усмехнулась Эмма беззвучно. — Но я, наверное, останусь. Если… если меня не выгонят. — Никто не выгонит, — сказала Дженна с неожиданной твёрдостью. — После сегодняшнего… ты здесь стала легендой. А легенд не выгоняют. Их боятся. Или уважают. — Предпочитаю, чтобы боялись, — пробормотала Эмма. — Меньше вопросов. Наступила тишина. Потом Дженна заговорила снова, её голос был едва слышен: — Эмма? — М? — Я рада, что ты вернулась. Даже такой. Даже не прощая. Я соскучилась по твоему мату. По твоему храпу. По тебе. Эмма сжала глаза, чувствуя, как по её щеке, вопреки всем ожиданиям, скатывается одна-единственная, горячая слеза. Она не стирала её. — Спи, — прохрипела она, но в голосе не было злости. Была только непереносимая, вселенская усталость и какое-то новое, хрупкое чувство, похожее на примирение. Не с Дженной. С собой. С этим миром. С тем, что им придётся жить дальше. Вместе. Собирать осколки. Она повернулась на бок, спиной к Дженне. И через несколько минут, сквозь тяжёлый, накрывающий её сон, она почувствовала, как к её спине, очень осторожно, прижалось другое тело. Не обнимая. Просто касаясь. Давая знать, что она не одна. Что они вместе в этой кромешной тьме. И этого, чёрт возьми, пока что и правда было достаточно. Пепельный рассвет после конца света медленно, мучительно, но рассеивался, уступая место новому дню. Трудному, не обещающему чудес, но — их. Такому, какой есть.