После конца цвета

Рассвет был не тем, что обещало его название. Не розовые полосы зари, не чистое небо. Туман. Густой, белесый, стелющийся по земле как ватная стена. Видимость — метров десять, не больше. Идеальные условия для скрытного передвижения. Идеальные для засады. Группа собралась у главных ворот в предрассветной мгле. Четверо. Фандер в своём неизменном камуфляже, винтовка за спиной, лицо — каменная маска сосредоточенности. Никал, похожий на взъерошенную ворону в чёрной куртке, с рюкзаком, набитым хрупкой электроникой, которую он трепетно обнимал, как ребёнка. Алексей, мрачный и практичный, проверяющий снаряжение у остальных. И Эмма. Она стояла немного в стороне, поправляя ремень разгрузки на плече, где под одеждой скрывалась свежая повязка. Рука ныла тупым, привычным звоном. Укол обезболивающего, который вколола Дженна на прощанье, лишь приглушил боль, но не снял её. «Хватит, чтобы стрелять, если что», — сказала Дженна, и в её глазах стояло то самое молчаливое принятие, которое было страшнее любых слёз. — По коням, — коротко бросил Фандер, и они выскользнули за ворота, которые тут же бесшумно закрылись за ними. Туман поглотил их сразу же. Звуки приглушились, мир сузился до серого кокона, в котором были слышны лишь их собственное дыхание, шуршание одежды о мокрую траву и тихие шаги. Шли цепью, Фандер впереди, за ним Никал, потом Алексей, Эмма замыкала. Она постоянно оглядывалась, напряжённо вглядываясь в белесую пелену сзади. Паранойя? Может. Но паранойя в этом мире часто была просто здравым смыслом. Цель была в пяти километрах — старая водонапорная башня на заброшенном хуторе. Самая высокая точка в округе. Туда должен был подняться Никал со своим сканером. Шли медленно, осторожно. Каждые пятьдесят метров Фандер замирал, прислушиваясь. Туман искажал звуки, делая их призрачными, неопределёнными. Раз-два им мерещились шаги где-то сбоку, но оказывалось, что это капает вода с деревьев или шуршит какой-то зверь. Никал шёл, уткнувшись в свой портативный прибор — не сканер, а что-то вроде георадара, чтобы не напороться на растяжку или яму. Он бормотал себе под нос цифры, и его сосредоточенность была почти религиозной. Для него это была не вылазка в опасную зону, а научная экспедиция. Алексей изредка бросал на него неодобрительные взгляды — солдат в нём не принимал такую отрешённость в зоне потенциального боя. Эмма же чувствовала нарастающее беспокойство. Не страх. Что-то другое. Ощущение, будто за ними следят. Не глазами, а чем-то иным. Как будто сам туман стал чужим, враждебным. Она ловила себя на том, что её рука то и дело тянется к пистолету на бедре. Через час они вышли к хутору. Несколько покосившихся домов-скелетов, ржавый остов трактора, и над всем этим — серая, бетонная громада водонапорной башни. Окна в её верхней части были выбиты, конструкция вся в трещинах, но стояла, упрямая, как сам дух этого места. — Здесь, — тихо сказал Фандер, указывая на основание башни. — Алексей, периметр. Эмма, с ним. Никал, пошёл наверх. У тебя двадцать минут, не больше. Никал кивнул, сбросил рюкзак, начал доставать оборудование. Он даже не взглянул на винтовку, которую ему выдал Алексей «на всякий случай». Для него оружием были его приборы. Алексей и Эмма разошлись в разные стороны, залегли в развалинах сарая и кустах у забора соответственно. Туман здесь был чуть реже, видимость — метров тридцать. Тишина стояла гробовая. Даже птицы не пели. Эмма присела за груду кирпичей, положила автомат на импровизированную опору, прильнула к прицелу. Глаза резало от напряжения. Минуты тянулись. Где-то наверху, в башне, слышался слабый скрежет — Никал карабкался по ржавой лестнице. Потом тишина. Он начал работу. Прошло десять минут. Пятнадцать. Внезапно в наушниках раздался голос Никала, сдавленный, но чёткий: — Есть! Сильный источник! Примерно на северо-восток, пеленг 045, дистанция… около двадцати пяти километров. Несколько меньших источников вокруг. Это… это похоже на генераторы. Большие. И рации. Много раций. Фандер, сидевший у самого основания башни, ответил так же тихо: — Фиксируй координаты точно. Ещё что? — Странный фоновый шум… низкочастотный. Как будто… работающая техника. Не генератор. Что-то мощнее. — В голосе Никала послышалось неподдельное любопытство учёного, столкнувшегося с аномалией. — Можно попробовать определить… — Нет. Собирайся. Выходим. Но не успел Никал ответить, как Эмма увидела движение. На краю её поля зрения, там, где туман был чуть гуще, мелькнула тень. Не зверь. Слишком прямо, слишком осознанно. — Контакт, — прошептала она в рацию. — Слева от меня, на опушке. Один. Возможно, дозорный. Фандер замер. — Алексей? — Не вижу, — отозвался тот. — Эмма, веди наблюдение. Не стрелять, если не стреляют. Никал, быстрее. Эмма не отрывала глаз от того места. Тень замерла. Потом медленно попятилась и растаяла в тумане. Как будто её и не было. Но ощущение следа, тяжёлого, липкого, осталось. — Отошёл, — доложила она. — Но знает, что мы здесь. Никал спустился через несколько минут, его лицо было бледным от напряжения, но глаза горели. — Данные записаны. Координаты, мощность излучений, примерная структура лагеря… это не просто бандитская стоянка. Там что-то… серьёзное. — Обсудим дома, — отрезал Фандер. — Группа, отход тем же путём. Быстро, но осторожно. Эмма, иди сразу за мной. Они двинулись обратно, уже не скрываясь так тщательно, но и не теряя бдительности. Туман начал понемногу рассеиваться, превращаясь в редкую дымку. Видимость улучшилась, но это не принесло облегчения — теперь их самих было лучше видно. И вот, когда до «Рассвета» оставалось меньше километра, случилось то, чего Эмма боялась подсознательно. Они шли по старой мелиоративной канаве, скрытые высокими бурьянами. Впереди был небольшой перелесок, за которым уже начинались огороды анклава. Фандер, шедший первым, вдруг резко поднял руку — сигнал «стоп». Все замерли. Он медленно, плавно опустился на одно колено, прильнув к земле. И тогда Эмма услышала. Не сзади. Спереди. Спереди, от «Рассвета». Голоса. Не свои. Грубые, насмешливые. И звук двигателя. Не старого «УАЗа», а чего-то более мощного, гусеничного. Сквозь редкие стволы деревьев она увидела вспышку света — фары. Потом ещё одни. И фигуры людей в камуфляже, не похожем на их, «рассветовский». Их было много. Они окружали… они окружали «Рассвет». Не штурмуя. Блокируя. И у главных ворот стояла машина — бронированный тягач с пулемётом на крыше, а рядом с ним… Эмма почувствовала, как земля уходит из-под ног. Рядом с тягачом, разговаривая с кем-то из незнакомцев, стоял Капитан. Нет, не стоял. Он стоял расслабленно, руки в боках, кивая головой. И рядом с ним… Алексей? Нет, Алексей был здесь, с ними. Но в группе у ворот был Марк. И Леха. Люди из охраны. Они не были связаны. Они… они просто разговаривали с теми, кто блокировал ворота. Как со своими. — Что за хуйня… — прошептал позади Алексей, и в его голосе впервые за всё время прозвучал не гнев, а ледяное, всесокрушающее недоумение. Фандер не двигался. Он просто смотрел. Его лицо было непроницаемо. Никал сжал свой рюкзак так, что костяшки пальцев побелели, его учёное спокойствие наконец дало трещину. Эмма же смотрела не на Капитана или Марка. Её взгляд выхватил другую деталь. Возле одного из домов на окраине, того самого, где жила Валентина с детьми, стояла небольшая группа незнакомцев. И к ним вышла Дженна. Она вышла не одна. На руках у неё была Соня. И она передавала ребёнка одной из женщин в чужой форме. Не отдавала, как пленника. А передавала, как передают ребёнка няне. И та женщина взяла Соню, улыбнулась, что-то сказала Дженне. Дженна кивнула, повернулась и пошла обратно в дом. Спокойно. Как будто так и надо. В этот момент в голове Эммы что-то оборвалось. Не разорвалось с грохотом, а тихо, окончательно лопнуло, как перетёршаяся нить. Весь мир — боль, страх, борьба, нежность, доверие — всё это вдруг съежилось, почернело и рассыпалось в прах. Осталась только ледяная, абсолютная пустота. И в этой пустоте всплыло одно-единственное, кристально ясное понимание: её предали. Все. Капитан. Марк. Леха. Дженна. Все, кого она считала своими. Своим домом. Она не закричала. Не выстрелила. Она просто медленно, как в замедленной съёмке, опустила автомат. Пальцы сами разжались. Оружие с глухим стуком упало в мокрую траву. — Эмма, — резко прошептал Фандер, оборачиваясь. — Что ты делаешь? Она посмотрела на него. Посмотрела на Алексея, чьё лицо исказила гримаса ярости и боли. На Никала, который смотрел на происходящее с открытым ртом, не понимая. — Вы видите то же, что и я? — её собственный голос прозвучал чужим, плоским, без интонаций. — Видим, — хрипло сказал Алексей. — Но… блять, не может быть… Капитан… Дженна… — Может, — перебила его Эмма. — Оказывается, может. — Она медленно повернулась к Фандеру. — Вы. Вы с ним. С Капитаном. Вы знали? Вопрос прозвучал не как обвинение. Как констатация. Фандер долго смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — не вина, а тяжёлая, усталая решимость. — Нет, — сказал он наконец. — Не знал про это. Мы пришли сюда… по другой причине. Но теперь я понимаю. — Какую причину? — голос Алексея стал опасным, низким. — Позже. Сейчас нам нужно уходить. Пока нас не обнаружили. — Уходить? — засмеялась Эмма, и этот звук был страшнее любого крика. — Куда? Домой? — она махнула рукой в сторону «Рассвета», где у ворот теперь подняли какой-то флаг — не их, чёрный с жёлтым символом, похожим на стилизованную птицу. — Это больше не мой дом. — И не мой, — проскрипел Алексей, сжимая свой автомат так, что, казалось, ствол согнётся. — Эти ублюдки… они всё подстроили. И Петровича, и нападение… всё, чтобы выманить нас, чтобы проверить нашу реакцию, чтобы… чтобы очистить место для новых хозяев. Никал, наконец обретя дар речи, прошептал: — Источник излучения… двадцать пять километров на северо-восток… это не лагерь «Щита». Это их база. Тех, кто пришёл сейчас. Они не банда. Они… регулярные. Или почти регулярные. У них техника, связь. Они пришли не грабить. Они пришли забирать. Всё вставало на свои места. Ужасные, чёрные места. «Щит» был ширмой, инструментом, чтобы измотать, проверить, выявить лидеров. А потом пришли те, кто стоял за ними. Пришли не с боем. С договором. И Капитан… старый, уставший Капитан, глядя на мощь новых игроков, на их организацию, решил не терять людей в безнадёжной борьбе. Решил сдать анклав в обмен на… на что? На безопасность? На место при новой власти? А Дженна… Дженна, с её холодным практицизмом врача, увидела в этом шанс на выживание для Сони. Шанс на мир, пусть и под чужим флагом. И сделала выбор. Без неё. — Нам нужно отходить, — повторил Фандер, и в его голосе прозвучала неумолимая сталь командира. — Сейчас они занимаются своими делами. Потом начнут прочёсывать периметр. Нас будут искать как свидетелей. Как нелояльных. Алексей, ты с нами? Алексей смотрел на «Рассвет», на людей в форме, которые уже заходили внутрь, на флаг, который теперь развевался над его домом. На его лице бушевала буря. Он был солдатом Капитана. Но Капитан предал не только их. Он предал саму идею «Рассвета». — Я с вами, — выдохнул он наконец, и это было похоже на стон. — Но я не убегу. Я вернусь. За своими. — Сначала нужно выжить, — сказал Фандер. — Эмма. — Он положил руку ей на плечо. Та вздрогнула, но не отстранилась. — Я знаю, что ты чувствуешь. Но сейчас нельзя. Сейчас нужно жить. Чтобы потом… потом разобраться со всем этим. Эмма посмотрела на его руку, потом подняла на него глаза. В её взгляде не было ничего. Ни ярости, ни слёз. Была только та самая ледяная пустота. — Жить, — повторила она. — Зачем? — Чтобы забрать своё, — тихо сказал Фандер. — Чтобы вернуть то, что у тебя отняли. Или отомстить. Выбирать тебе. Но для этого нужно жить. Он был прав. Чёртов старый волк был прав. Смерть сейчас была лёгким выходом. Слишком лёгким. Она снова посмотрела на «Рассвет». Туда, где сейчас была Соня. С чужими людьми. И где была Дженна. Сделавшая свой выбор. В груди что-то дрогнуло. Не чувство. Инстинкт. Тот самый древний, животный инстинкт выживания, который тянул её сквозь все предыдущие круги ада. Он ещё не умер. Его просто задавила боль. Но сейчас боль превратилась в лёд. А лёд можно было использовать как оружие. Она наклонилась, подняла свой автомат. Стерла с него грязь. Проверила магазин. Движения были механическими, точными. — Куда идём? — спросила она тем же плоским, безжизненным тоном. Фандер указал на юг, в сторону глухих лесов и болот, куда редко заходили даже мародёры. — Туда. У меня есть точка. На случай, если всё пойдёт к чертям. Там можно переждать, подумать. — А как насчёт твоего раненого? Савелия? — спросил Алексей. — Его, скорее всего, уже взяли под стражу или… — Фандер не закончил. Все поняли. Савелий, как и они, был нелояльным элементом. Или потенциальным заложником. Они двинулись. Не назад, вперёд. В неизвестность. Четверо изгоев. Преданные своим домом. Фандер вёл их безошибочно, будто у него в голове была карта местности. Они шли, не оглядываясь на «Рассвет», на дым, который начал подниматься над некоторыми домами — видимо, новые хозяева наводили свой порядок. Эмма шла последней. Её мысли были странно пусты. Она не думала о Дженне. Не думала о Соне. Не думала о предательстве. Она думала о шагах. О том, куда поставить ногу, чтобы не хрустнула ветка. О дыхании. О том, чтобы держать дистанцию с впереди идущим. Это был автоматизм, спасавший её рассудок. Если начать думать о другом — можно сойти с ума. Они шли весь оставшийся день. Лес сгущался, становился непролазным, мрачным. Болота чавкали под ногами. Никал, несмотря на потрёпанный вид, не отставал, его цепкий ум, казалось, переключился с электроники на задачу физического выживания. Алексей шёл, заливаясь немой яростью, но дисциплина брала верх — он не ломался, не устраивал истерик. Он был солдатом, и сейчас его солдаты — это вот эти трое потерянных душ рядом. К вечеру Фандер вывел их к месту. Старая, полузасыпанная землёй бетонная плита — вход в какой-то бункер или подземный склад ещё советских времён. Дверь, заросшая мхом и корнями, но на замке. Фандер достал отмычку (неудивительно), несколько минут поковырялся, и тяжёлая, скрипящая дверь поддалась. Внутри пахло сыростью, плесенью и пылью. Но это было укрытие. Четыре стены и крыша над головой. Фандер зажёкеросиновую лампу, которую нашёл внутри. Свет выхватил из темноты небольшое помещение — нары, стол, пара ящиков. Запасы: консервы с давно истёкшим сроком, бочка с водой, медикаменты в запечатанных упаковках, патроны. — Это что, твоя тайная квартира? — хрипло спросил Алексей, осматриваясь. — Контактная точка, — коротко ответил Фандер, начиная разжигать небольшую печку-буржуйку в углу. — На случай, если миссия пойдёт не по плану. — Какая миссия? — в голосе Эммы прозвучал первый намек на что-то, кроме пустоты. Интерес. Холодный, отстранённый, но интерес. Фандер взглянул на неё, потом на Алексея, на Никала. — Мы не из «Вершины», — сказал он просто. — Такой анклав был. Его разгромили. Но мы не оттуда. Мы… наблюдатели. Из другого места. Анклава, который ещё держится. Который пытается не просто выживать, а восстанавливать. Нас послали сюда, чтобы оценить «Рассвет» как потенциального союзника. Или угрозу. — Он помолчал, глядя на язычки пламени. — Ваш Капитан… он вёл переговоры с нашими людьми тайно. Он хотел объединения, но боялся реакции внутри своего анклава. Особенно таких, как ты, Эмма. Слишком независимых, слишком сильных. Он просил нас подождать. А потом… видимо, нашлись другие переговорщики. С лучшими условиями. Или с большей силой. Эмма слушала, и кусочки пазла с мерзким щелчком вставали на свои места. Капитан не просто предал. Он выбрал другую сторону в большой игре, о которой они даже не подозревали. И Дженна пошла за сильнейшим. Как всегда. Ради выживания. Ради Сони. Это было логично. Это было рационально. И от этого было невыносимо больно. — И что теперь? — спросила она. — Вы отведите нас в ваш… анклав? Как трофеи? — Как беженцев, — поправил Фандер. — Как потенциальных союзников. Которые теперь имеют личные счёты с новой властью в «Рассвете». Это ценно. — А если мы не хотим в ваш анклав? — Тогда вы свободны идти куда угодно. Но я предлагаю вам вариант. Месть — плохой мотиватор для жизни. Но хороший для начала. А потом… потом можно найти что-то ещё. Никал, сидевший на нарах и дрожащий от холода и стресса, вдруг заговорил: — Данные… данные со сканера. Я их сохранил. Координаты базы, примерная структура, мощность генераторов… это можно использовать. — Использовать как? — Алексей подошёл к нему. — Мы вчетвером против… против кого? Против армии? — Не армии, — покачал головой Фандер. — Но хорошо организованной группы. Возможно, таких же, как мы, только с другими целями. С данными Никал мы можем нанести удар. Не по «Рассвету». По их базе. Вывести из строя генераторы, связь. Послать сигнал. Что «Рассвет» — не лёгкая добыча. Что за него придётся драться. Это может дать время. Или… или сорвать их планы. Идея висела в воздухе. Безумная. Самоубийственная. И единственно возможная. Потому что просто сидеть в этой дыре и ждать — значило сойти с ума. Эмма смотрела на пламя в печке. Оно отражалось в её глазах, но не согревало их. — Когда? — спросила она. — Нужно подготовиться, — сказал Фандер. — Разведка, план. Неделя. Может, две. — Хорошо, — просто сказала Эмма. Больше вопросов не было. Алексей кивнул, приняв решение солдата. Никал уже лихорадочно рылся в своём рюкзаке, доставая блокнот и карандаш, чтобы начать чертить схемы и расчёты. Ночь они провели в молчании. Спали урывками, по очереди дежуря у двери. Эмма не спала вовсе. Она сидела на нарах, завернувшись в старое одеяло, и смотрела в темноту. Образ Дженны, передающей Соню чужой женщине, стоял перед глазами, как кинокадр, заевший на одном месте. Она перебирала в памяти каждый их разговор, каждый взгляд, каждую ночь. Искала признаки. Обман, ложь. Но находила только… рациональность. Прагматизм. Дженна никогда не была сентиментальной. Она любила. Да, Эмма верила, что это была любовь. Но для Дженны любовь, видимо, не была слепой. Она взвешивала риски. И когда на одну чашу весов легла безопасность Сони под защитой сильных, а на другую — жизнь с изгоем-мятежницей, она сделала выбор. Холодный, чёткий, убийственный выбор. И Эмма не могла её ненавидеть за это. Это было самое ужасное. Ненависть могла бы согреть, дать энергию. А это понимание оставляло только ледяную пустоту. Под утро, когда дежурил Фандер, Эмма подошла к нему. — Ты знал про неё? Про Дженну? Что она… такая? Фандер не повернулся, продолжая смотреть в смотровую щель. — Нет. Но я знаю людей. Врачи… они часто самые жёсткие прагматики. Они видят слишком много смерти, чтобы цепляться за абстракции вроде верности, когда на кону жизнь. Особенно жизнь ребёнка. — Это оправдание? — Нет. Объяснение. Оправданий в нашем мире не существует. Есть только причины и последствия. Эмма молчала. Потом тихо сказала: — Я хочу её увидеть. Прежде чем что-либо делать. Хочу спросить. Хочу услышать из её уст. Фандер наконец обернулся. Его лицо в тусклом свете лампы было усталым и печальным. — Это опасно. И больно. — Я и так вся в боли. А опасность… — она слабо улыбнулась, и это было страшнее любой гримасы. — Опасность теперь мой дом. Фандер изучал её несколько секунд, потом кивнул. — Хорошо. Через пару дней. Когда страсти улягутся и новые хозяева почувствуют себя уверенно. Я узнаю, как можно проникнуть внутрь. Но ты пойдёшь не одна. Он имел в виду себя. Эмма кивнула. Она не хотела идти одна. Боялась, что сделает что-то необратимое. Или, наоборот, не сможет ничего сделать. Утром они начали планировать. Никал с его данными был ключом. Алексей — muscle, знанием местности и тактики. Фандер — стратег и связной со своим таинственным анклавом, куда он отправил короткое зашифрованное сообщение через портативную рацию. Эмма была мотивацией. Живым воплощением мести и боли, вокруг которого кристаллизовался план. Дни в бункере текли в странном, отстранённом ритме. Они мало разговаривали о личном. Только о деле. О слабых точках в обороне базы по данным сканера. О подходах. О диверсионных методах. Никал, к всеобщему удивлению, оказался кладезем знаний по взрывчатке и электронному саботажу. Его тихий, занудный голос теперь звучал уверенно, когда он объяснял, как вывести из строя дизель-генератор с помощью горсти сахара и медной проволоки. Алексей мрачнел с каждым днём, но его ярость превращалась в холодную, сфокусированную решимость. Он тренировался в соседней комнате бункера, оттачивая приёмы ближнего боя. Фандер был мозговым центром, связующим звеном. А Эмма… Эмма ждала. Ждала встречи. Она почти не ела, плохо спала. Но её глаза, те самые, что были пустыми, теперь стали похожи на два куска тёмного льда — острых, неоттаивающих, готовых пронзить всё на свете. На третий день Фандер получил ответ из своего анклава. Короткий, деловой. «Поддержим. Готовьте точку для приёма груза. Будьте осторожны. Z». Он ничего не объяснил, только сказал, что через день-два будет «посылка». Средства для более серьёзных действий. Вечером того же дня, когда Никал и Алексей спали, а Фандер дежурил, Эмма подошла к нему. — Завтра, — сказала она не вопросом, а утверждением. Фандер взглянул на неё, понял и кивнул. — Завтра ночью. Я нашёл способ. Через старые дренажные туннели под восточным сектором. Их, кажется, ещё не перекрыли. Но это риск. Если поймают… — Я знаю, — перебила она. — Я готова. Она была готова. К чему — сама не знала. Увидеть Дженну и убить её? Ударить? Обнять? Услышать хоть какое-то объяснение, которое пробило бы лёд в её груди? Она не знала. И в этой неопределённости был единственный остаток её человечности. Ночь прощальная. Завтра они либо вернутся с информацией (и, возможно, с ещё большей болью), либо не вернутся вовсе. Эмма лежала на нарах, глядя в потолок, и вдруг её пальцы нашли в кармане старых штанов маленький, твёрдый предмет. Она достала его. Это была деревянная фигурка — грубый медвежонок, которого Никал вырезал из ветки вечерком, чтобы «заняться руками». Он подарил его ей со словами: «Для Сони. Когда… ну, когда-нибудь». Она сжала фигурку в кулаке так, что дерево впилось в ладонь. Боль была острой, реальной. Хорошей. Потом она сунула фигурку обратно в карман. Не для Сони. Для себя. Напоминание о том, что было. И о том, что теперь нужно уничтожить, чтобы выжить. Снаружи завывал ветер. Где-то там, в нескольких километрах, в тёплом, теперь чуждом доме, спала её дочь. И спала женщина, которую она любила больше жизни. А здесь, в холодном бункере, спали трое чужих мужчин, ставших за три дня единственной семьёй, которая у неё осталась. Мир перевернулся с ног на голову. И Эмма больше не пыталась его поставить обратно. Она готовилась жить в этом перевёрнутом мире. И выжить. Чтобы однажды, может быть, перевернуть его обратно. Или сжечь дотла.