После конца цвета

Приготовления к обороне превратили «Рассвет» в муравейник, охваченный холодной, методичной лихорадкой. Страх, который мог бы парализовать, был направлен в русло тяжёлой, почти бессмысленной на первый взгляд работы. И в этом был свой терапевтический эффект. Эмма стала тенью, призраком, скитающимся по улицам. Она больше не учила — она инспектировала. Её шрам горел огнём к концу дня, но она игнорировала боль, как игнорировала усталость. Каждый дом, каждый забор, каждый поворот тропинки проходил через призму её военного, циничного взгляда. — Эту стену долбаные дети разобрали на кирпичики для своих хреновых фортов, — бубнила она, стоя с Фандером у полуразобранного сарая на окраине. — Теперь тут дыра, как ворота. Закрыть. Сегодня. Не кирпичом — мешками с землёй и хламом. Чтобы пуля не пробивала. — Уже кинул клич, — кивал Фандер, делая пометку на своём потрёпанном планшете. — Будет к вечеру. — И это дерево, — Эмма указала на старый высокий тополь, чьи ветви нависали над забором. — Снайперская вышка для них, а не для нас. Свалить. Пусть идут на дрова. — Жалко, — пробормотал Фандер. — Летом тень давал. — Летом мы можем все быть мёртвыми, если его сейчас не свалить, — отрезала Эмма, и в её голосе не было места для сожалений. Они двигались дальше. Эмма показывала на чердачные окна, которые нужно было превратить в бойницы, на колодцы, которые следовало прикрыть ложными навесами, на подвалы, между которыми нужно было пробить сообщающиеся ходы. Её план обороны не был линией. Он был слоями, как луковица. Внешний периметр — мины-растяжки, «сюрпризы», шумовые ловушки. Второй — дома-крепости с перекрёстным огнём. Третий — медпункт и склад как последний рубеж, заминированный вдоль и поперёк, с тайными ходами к лесу на случай… на случай самого худшего. Люди работали молча, сосредоточенно. Даже самые отъявленные спорщики и лентяи понимали — сейчас не время для раздоров. Выживание стало коллективным инстинктом. Мужчины, женщины, даже подростки — все таскали мешки, рыли ямы под укрытия, натягивали колючую проволоку, снятую с дальних заборов. Звон лопат, скрип тачек, приглушённые команды — этот звуковой фон заменил привычную тишину посёлка. Дженна, в свою очередь, превращала медпункт в полевой госпиталь. Запасы, собранные в том роковом рейде, теперь сортировались с безумной тщательностью. Каждый бинт, каждую ампулу обезболивающего, каждый хирургический инструмент она пересчитывала по многу раз. Она проводила ускоренные курсы для Валентины, Марьи и ещё двух женщин, показавших хоть какую-то склонность к медицине. Учила их останавливать кровотечение жгутом, накладывать шины, отличать чистую рану от начинающейся гангрены. — Здесь нет места брезгливости или слабости, — говорила она ровным, бесстрастным голосом, показывая, как правильно вводить иглу для внутривенной инъекции. — Если начнётся, раненых будет много. Я одна физически не успею. Ваша ошибка — чья-то смерть, запомните это. Она казалась ледяной, непробиваемой. Только Эмма, приходившая поздно вечером, вся в грязи и усталости, видела, как дрожат её руки, когда она наливает чай. Видела тени под глазами, которые не скрыть. Видела, как взгляд Дженны иногда останавливается на спящей Софье, и в нём проскальзывает такая бездонная боль, что Эмме хотелось выть. Но они не говорили об этом. Слова стали роскошью, которую они не могли себе позволить. Их общение свелось к касаниям. Эмма, заходя, молча обнимала Дженну сзади, уткнувшись лицом в её волосы. Дженна, в ответ, клала свою руку поверх её руки на своём животе. Это был их язык. «Я здесь». «Я знаю». «Я боюсь тоже». Однажды ночью, когда Софья уже спала, а за окном выла метель, Эмма, сидя на краю своей койки и пытаясь размотать задубевший от пота и грязи бинт на ладони, не смогла справиться одной. Пальцы не слушались, бинт затянулся узлом. Она тихо выругалась. — Дай, — тихо сказала Дженна, подходя. Она села рядом, взяла её руку в свои. Её пальцы, всегда такие точные и ловкие, легко распутали узел. Она сняла старый бинт, осмотрела ладонь — потёртую, с трещинами и свежими мозолями. — Ничего серьёзного, — пробормотала Эмма. — Всё серьёзно, — так же тихо возразила Дженна. Она достала банку с самодельной мазью на основе жира и трав, начала втирать её в огрубевшую кожу. Массаж был медленным, методичным. — Если ладонь соскользнёт с оружия в нужный момент — это серьёзно. Если инфекция попадёт в трещину и ты сляжешь с температурой — это серьёзно. Эмма молчала, глядя, как тонкие пальцы Дженны работают над её ладонью. Это было не лечение. Это был ритуал. Акцент на малом, чтобы не сойти с ума от огромного. — Как ты это делаешь? — хрипло спросила Эмма, не выдержав. — Как ты можешь быть такой собранной? Я внутри вся издергана, как проволока колючая. Каждый шум заставляет вздрагивать. А ты как скала. Дженна не подняла глаз, продолжая втирать мазь. — Я не скала, — наконец сказала она. — Я лёд. Трещу изнутри каждую секунду. Но если я дам слабину, дам этим трещинам выйти наружу… всё рассыплется. Медпункт, люди, которые на меня смотрят… Соня. Ты. — Она наконец посмотрела на Эмму. В её глазах стояла та самая, бездонная усталость. — Поэтому я держусь. Потому что должна. А потом… потом, когда это всё закончится, я, наверное, развалюсь на кусочки. И надеюсь, что ты будешь рядом, чтобы собрать. Эмма перевернула руку, сцепила свои пальцы с её пальцами. — Всегда, — просто сказала она. И это было клятвой крепче любой. Через неделю напряжённого ожидания и работ пришла первая проверка. Не от «Стервятников». От собственного страха. Раздался взрыв на восточном заборе. Негромкий, приглушённый снегом, но его услышали все. В посёлке на мгновение воцарилась мёртвая тишина, а потом его сменила суматоха. Крики: «Тревога! На востоке!». Заскрипели двери, захлопали створки бойниц. Эмма, проверявшая запасы в подвале одного из домов, выскочила на улицу, на ходу срывая с плеча автомат. Сердце колотилось где-то в горле. Так скоро? Боже, так скоро? Она помчалась к восточному сектору, по пути видя бледные, перекошенные ужасом лица людей, занимающих свои позиции. Они были готовы. Но готовы ли они по-настоящему? У забора уже собралась группа во главе с Фандером. Не было стрельбы, не было криков атаки. Только чёрная воронка в снегу и обрывки проволоки. — Что случилось? — выдохнула Эмма, подбегая. — Лось, — мрачно сказал один из мужчин, указывая на кусок окровавленной шерсти и кости в стороне. — Зацепился за нашу хитрую растяжку. Хорошо, что не противотанковую. Облегчение, хлынувшее на Эмму, было таким сильным, что у неё подкосились ноги. Она прислонилась к холодной стене дома, закрыв глаза. Не враг. Просто животное. Глупая случайность. — Расслабься, — сказал Фандер, но в его голосе тоже звучало напряжение. — Это была проверка. Нашей реакции. И наших нервов. Видишь? — он кивнул в сторону людей на крышах. — Никто не побежал, никто не запаниковал. Заняли позиции. Система работает. Он был прав. Но цена этой проверки была высока. Полдня ушло на то, чтобы убрать останки животного и восстановить мину на новом, ещё более хитроумном месте. А главное — на то, чтобы успокоить дрожь в собственных руках. Ложная тревога показала им их же уязвимость — не физическую, а психологическую. Нервы были натянуты до предела. Вечером того дня в медпункте было тихо. Софья, напуганная взрывом и беготней, не отпускала маму ни на шаг. Дженна сидела с ней на койке, читая вслух одну из потрёпанных книжек. Эмма, отмывшись от грязи, сидела за столом и чистила свой пистолет. Монотонные, хорошо знакомые движения успокаивали. — Мама, а они придут? — тихо спросила Софья, когда Дженна замолчала. — Не знаю, солнышко, — честно ответила Дженна, гладя её по волосам. — Может, и не придут. — А если придут... они будут злые? — Да, — ещё более честно сказала Эмма, не отрываясь от затвора. — Они будут очень злые. Поэтому мы и готовимся. Чтобы они не смогли нас обидеть. Софья помолчала, обдумывая. — А мы сильные? — Сильные, — сказала Дженна, и её голос дрогнул. — Потому что мы вместе. И потому что мы защищаем наш дом. После того как девочка наконец уснула, прижавшись к Дженне, Эмма отложила пистолет. — Нельзя так, — тихо сказала она. — Нельзя, чтобы дети жили в таком страхе. — У нас нет выбора, — так же тихо ответила Дженна, глядя в потолок. — Ложь была бы хуже. Она всё чувствует. Все нервные взгляды, все шёпоты. Лучше пусть знает, что мы готовы. Что у неё есть шанс. Эмма подошла, села на край их койки. Она смотрела на спящее лицо дочери, на тёмные ресницы, лежащие на щеках. Такой хрупкий, такой беззащитный кусочек жизни в этом мире железа и страха. — Я убью каждого, кто посмотрит на неё косо, — прошептала она, и в её шёпоте не было бравады, только холодная, обсидиановая правда. — Я знаю, — прошептала в ответ Дженна. — И это меня пугает больше всего. Потому что если ты пойдёшь убивать… ты можешь не вернуться. А я… я не знаю, как жить в этом мире без тебя. Даже ради неё. Это было признание, вырванное усталостью и страхом. Самый страшный секрет. Эмма взяла её руку, прижала к своей груди, чтобы та почувствовало бешеный стук сердца. — Я вернусь, — сказала она. — Потому что у меня есть ради чего возвращаться. Я прошла через ад, чтобы найти тебя. Ещё один ад меня не остановит. Они не целовались. Они просто лежали втроём на узкой койке, прижавшись друг к другу, как в самые первые дни после катастрофы, слушая, как завывает ветер и скрипят стены. Их любовь в тот момент была не страстью, не нежностью. Она была крепостью. Тихим, тёмным убежищем, вырытым посреди поля боя. Местом, где можно на секунду закрыть глаза и просто быть. На следующий день Эмма снова погрузилась в работу, но с новой, тлеющей внутри решимостью. Оборона — это хорошо. Но лучшая защита — это нападение. Нужно было знать врага. Нужно было его слабое место. Она пришла к Фандеру, который как раз заканчивал распределять пайки на складе. — Надо послать ещё одну разведку, — сказала она без предисловий. Фандер нахмурился. — После прошлого раза? Никал ещё на ноги не встал. Они начеку. — Не туда, — покачала головой Эмма. — Не к «Гнезду». На дороги. Нам нужно знать, как они передвигаются. Откуда ждать удара. По каким маршрутам ходят их машины. Может, есть патрули, по расписанию. Может, есть слабые места в их логистике. Нам нужны глаза вне стен. Сидя здесь, мы слепые. Фандер помолчал, обдумывая. — Рискованно. — Без риска сейчас — самоубийство, — возразила Эмма. — Маленькая группа. На лыжах. Без контакта. Только посмотреть и вернуться. Я могу пойти. — Ты? — Фандер скептически оглядел её. — Доктор сказала… — Доктор не командир, — резко оборвала его Эмма. — Я почти в форме. И я знаю, как не шуметь. И мне нужно это видеть самому. Сидеть и ждать — я сойду с ума. Фандер видел в её глазах ту же яростную решимость, что горела в его собственном сердце после возвращения. Понимал. — Ладно, — вздохнул он. — Но группа — три человека максимум. Я, ты и ещё один. На трое суток. Не дальше, чем на двадцать километров. Только разведка. Приказ — никаких контактов. Согласен? — Согласен, — кивнула Эмма. Осталось самое трудное — сказать Дженне. Эмма оттягивала до самого вечера, пока они не остались одни, у буржуйки. — Завтра ухожу, — выпалила она, глядя на огонь, а не на Дженну. Наступила долгая пауза. — Куда? — спросила Дженна ледяным тоном, который был хуже крика. — На разведку. С Фандером. На дороги, посмотреть на активность. На трое суток. — Ты сошла с ума. У тебя шов… — Шов держит! — Эмма наконец повернулась к ней. — Джен, я не могу! Сидеть здесь, в четырёх стенах, и просто ждать, когда на нас свалятся с неба… Я начну стрелять в собственные тени! Мне нужно действовать. Нужно видеть. Нужно понимать, откуда ждать беды. Это мой долг. — Твой долг — быть живой! — голос Дженны дал трещину, в нём прозвучала паника. — Здесь! Рядом с нами! — А если я буду жива, но бесполезна? Если из-за моей осторожности мы все погибнем, потому что я не узнала вовремя, с какой стороны они идут? — Эмма встала, подошла к ней. — Я не полезу на рожон. Обещаю. Только посмотрю и вернусь. Но мне нужно это сделать. Не как солдату. Как… как человеку, который хочет защитить свой дом. Понимаешь? Дженна смотрела на неё, и по её лицу текли слёзы. Беззвучные, отчаянные. — Нет, не понимаю, — прошептала она. — Потому что если с тобой что-то случится там… мой мир закончится. Даже если я физически выживу. Он просто… потухнет. Эмма присела перед ней на корточки, взяла её холодные руки в свои. — Со мной ничего не случится. Потому что я буду знать, что ты ждёшь. Потому что мне есть, к кому возвращаться. И это — моя самая сильная броня. Сильнее любого бронежилета. Она говорила шёпотом, но каждое слово было весомо, как клятва. Дженна смотрела на неё сквозь слёзы, ища в её глазах ложь, ища безрассудство. Но видела только ту самую стальную решимость, смешанную с нежностью. — Три дня, — выдохнула она наконец. — Ни минутой больше. И если будет хоть намёк на опасность — ты разворачиваешься и бежишь сюда. Не геройствуешь. Пообещай. — Обещаю, — без колебаний ответила Эмма. — И вернись целой. Не царапиной. Целой. — Постараюсь. Но я, наверное, всё равно буду много материться по дороге, если что-то пойдёт не так. Слабый, едва уловимый намёк на улыбку тронул губы Дженны. — Привыкла, — она вытерла лицо. — Ладно. Иди. Сделай то, что должен. А я… я буду здесь. Буду ждать. Они не стали заниматься любовью в ту ночь. Просто держались друг за друга, как будто пытались впитать в кожу память о прикосновениях на случай, если больше не будет шанса. Это был не страх перед смертью. Это был ужас перед разлукой. Перед возможностью не увидеть эти глаза, не почувствовать это дыхание на своей коже. Утром, ещё затемно, Эмма, одетая в белый маскировочный халат, с рюкзаком за спиной и автоматом на груди, стояла у ворот. Фандер и ещё один мужчина, бывший охотник по имени Гриша, уже ждали. Дженна вышла проводить. Она не плакала. Просто подошла, поправила капюшон на Эмме, её пальцы на секунду задержались на её щеке. — Возвращайся, — сказала она просто. — Обязательно, — так же просто ответила Эмма, наклонилась и поцеловала её. Коротко, но со всей силой своего обещания. Затем они трое растворились в предрассветной мгле, скользя на лыжах в сторону леса. Дженна стояла у ворот, пока последний след от лыж не исчез в сугробах, а потом медленно повернулась и пошла обратно в медпункт. К своим обязанностям. К ожиданию. Три дня начались. За воротами «Рассвета» мир изменился. Он стал не просто враждебным — он стал наблюдающим. Каждый сугроб, каждое замёрзшее дерево, каждый след на снегу могли таить в себе угрозу. Тишина здесь была иной — не мирной, а выжидающей, густой, как смола. Эмма, Фандер и Гриша двигались как одно целое, отточенный механизм. Фандер шёл первым, его глаза, привыкшие читать лес, сканировали местность на предмет аномалий. Гриша, тихий и невероятно внимательный, замыкал группу, стирая их следы веткой и следя за тылом. Эмма шла в середине, её тело, вопреки опасениям, слушалось хорошо. Шрам ныл тупой, привычной болью, но не мешал. Адреналин и концентрация были лучшим обезболивающим. Они не пользовались накатанными дорогами. Двигались по лесу, параллельно старому шоссе, ведущему на северо-восток — в сторону «Гнезда». Первая ночь застала их в полуразрушенной лесной сторожке. Не разжигали огня, ели сухой паёк — сухари, сало, немного сушёного мяса. Разговаривали шёпотом, только по делу. — Завтра к полудню должны выйти к развилке у старого моста, — шептал Фандер, разворачивая самодельную карту. — Если у них есть маршруты патрулей, то там логичное место для контроля. — Будущее веселье, — мрачно хмыкнул Гриша, начищающий нож. Эмма молча кивала, проверяя магазины. Её мысли были далеко — в тёплом, пахнущем лекарствами помещении, где сейчас, наверное, Дженна читает Софье сказку, стараясь, чтобы голос не дрожал. На вторые сутки они наткнулись на первый знак. Не на «стервятников». На их работу. Заброшенная деревенька в пяти километрах от шоссе. Не просто заброшенная — очищенная. Двери домов не просто распахнуты, а снесены с петель. Окна выбиты. Следы гусеничной техники на замёрзшей грязи между избами. И полное, абсолютное отсутствие жизни. Ни голодных собак, ни даже ворон на крышах. — Зачистка, — безэмоционально констатировал Фандер, стоя на краю деревни. — Профессиональная. Ничего не оставили. Ни еды, ни людей. — Куда делись люди? — тихо спросил Гриша. Ответа не было. Он висел в морозном воздухе, страшнее любого выстрела. Эмма сжала приклад автомата, чувствуя, как холодная ярость начинает пульсировать в висках. Это было не мародёрство. Это была систематическая зачистка территории. Они обошли деревню стороной, углубившись в лес. Настроение стало ещё более мрачным. Враг обретал очертания, и эти очертания были пугающе чёткими. Это не была банда. Это была машина. К вечеру второго дня они вышли к цели — старому бетонному мосту через замёрзшую речку. Шоссе здесь расходилось на две ветки. Идеальное место для контрольно-пропускного пункта. И он там был. Не постоянный, но явно используемый. Следы машин, оставленные несколько дней назад. Куча окурков в укрытии из мешков с песком. Консервные банки с маркировкой, которой Эмма не видела с «до». Армейский паёк. И главное — следы сапог. Не разномастных, а одинаковых, с глубоким, чётким протектором. Много следов. — Патруль, — сказал Фандер, исследуя отпечатки. — Человек шесть-восемь. Приезжали на чём-то, похожем на ГАЗ-66, судя по следам. Стояли, проверяли дорогу. Уехали обратно на северо-восток. — По расписанию? — спросила Эмма. — Не знаем. Нужно следить. Они устроили наблюдательный пункт на покрытом снегом склоне холма, в двухстах метрах от моста, в зарослях молодого ельника. Развернули бинокль. Дежурили по очереди, по четыре часа. Ночь прошла тихо. Только ветер да далёкий вой волков. Утром третьего дня их терпение было вознаграждено. Через полчаса после рассвета со стороны «Гнезда» показался автомобиль. Не ГАЗ-66, а бронированный внедорожник, тёмно-зелёного цвета, с самодельными решётками на фарах и стеклах. Он медленно подкатил к мосту, остановился. Из него вышли четверо мужчин в одинаковой камуфляжной форме, не армейской, но явно пошитой по единому образцу. С автоматами Калашникова нового образца. Они выглядели собранными, дисциплинированными. Не курили, не болтали. Двое остались у машины, двое прошлись до середины моста, осмотрели дорогу в обе стороны в бинокли. Один что-то сказал в рацию. Через десять минут они сели обратно и уехали тем же путём. — Чёрт, — тихо выдохнул Гриша. — Как на параде. Никакой расслабленности. — Регулярный патруль, — заключил Фандер. — Раз в сутки, судя по следам. Утром. Значит, дорога под контролем. Если пойдут на «Рассвет», пойдут по этой дороге. Или… — Или по другой ветке, — закончила мысль Эмма, глядя на карту. — Нам нужно проверить второе направление. Но на это нет времени. Фандер кивнул. — Возвращаемся. У нас есть что доложить. Патруль, техника, дисциплина. И… — он посмотрел на деревню вдалеке, — …методы. Обратный путь они начали сразу, решив не терять ни часа. Настроение было гнетущим. То, что они увидели, не оставляло сомнений — угроза была серьёзнее, чем можно было представить. С таким врагом баррикады из мешков с песком могли не помочь. Именно в этот момент, на обратной тропе, судьба подкинула им сюрприз. Не от «стервятников». Гриша, шедший первым, внезапно замер и поднял руку. Все застыли. Из-за поворота лесной тропы, в ста метрах впереди, доносились звуки. Не осторожное шуршание, а сдавленные крики, рычание и лязг металла. Фандер дал знак — «в укрытие, наблюдать». Они бесшумно растворились в зарослях молодого пихтача, прильнув к земле. Эмма медленно, миллиметр за миллиметром, раздвинула ветки. На небольшой поляне разворачивалась драма. Трое оборванных, испуганных на вид людей — два мужчины и женщина — отбивались от стаи одичавших собак. Собаки были страшными — худые, покрытые шрамами и клочьями шерсти, с безумными глазами. Их было штук восемь. Люди отступали к большому валежнику, отмахиваясь палками и одним старым тесаком. У одного мужчины уже была разорвана нога, кровь алым пятном проступала на грязных штанах. — Дикие. Не наши, — шепнул Фандер. — Беженцы, наверное. — Собаки загрызут, — так же тихо сказал Гриша. — Через пять минут. Эмма смотрела. Женщина, молодая, с искажённым ужасом лицом, пыталась защитить мужчину с раненой ногой. В её глазах была не просто паника — было отчаяние, знакомое Эмме до боли. То самое отчаяние, когда ты понимаешь, что теряешь последнее. «Приказ — никаких контактов», — пронеслось в голове Эммы. Фандер, судя по его напряжённой позе, думал о том же. Рисковать всей группой ради незнакомцев? Глупо. Безумие. Но тут одна из собак, крупный метис овчарки, рванула вперёд и вцепилась в руку женщины с тесаком. Та вскрикнула, оружие выпало. Мужчина с раненой ногой пытался ударить собаку палкой, но потерял равновесие и упал. Второй мужчина, отбивавшийся от двух других псов, не успевал помочь. Стая почуяла слабину и с рыком пошла в решающую атаку. И Эмма выстрелила. Не думая. Рефлекторно. Одиночный, чёткий выстрел. Пуля ударила в снег в сантиметре от морды ведущей собаки, подняв фонтан искрящейся пыли. Грохот в тихом лесу прозвучал как взрыв. Собаки отпрянули, завыли, на секунду смешались. Эмма уже выскочила из укрытия, крикнув на ходу: «Прикрывай!». Фандер, ругаясь сквозь зуба, дал очередь поверх голов стаи. Гриша, не тратя времени на вопросы, выдвинулся вперёд, прицеливаясь. Собаки, оглушённые выстрелами, но не убитые, отступили, заливаясь яростным лаем. Эмма добежала до людей. Женщина, бледная, с безумными глазами, смотрела на неё, не понимая, спасение это или новая угроза. — Молчи и не двигайся! — рявкнула на неё Эмма, наводя ствол на кружащих неподалёку псов. — Гриша, раненого за ноги, тащи к деревьям! Фандер, дави их! Фандер дал ещё одну очередь, на этот раз целясь ниже. Одна из собак взвыла и отпрыгнула с раздробленной лапой. Этого хватило. Вожак стаи, умный и подлый, понял, что добыча слишком дорого обойдётся. С коротким визгом он развернулся и кинулся в лес. За ним, трусливо поджав хвосты, потянулись остальные. На поляне воцарилась тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием и стоном раненого мужчины. Эмма, не опуская автомата, оглядела незнакомцев. Измождённые, грязные, одетые в лохмотья. Настоящие «дикие», выброшенные постапокалиптическим миром на обочину. — Кто такие? Откуда? — резко спросил Фандер, подходя. Его автомат был направлен не на них, но и не в сторону. Нейтрально. — Мы… мы из-под Лужков, — заговорил второй мужчина, тот, что был на ногах. Его голос дрожал. — Деревня такая… Нас разорили. Месяц назад. Забрали всё… всех… Мы убежали в лес. Думали, здесь… тише. — Кто разорил? — спросила Эмма. Мужчина посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнул животный страх. — В униформе… На машинах. Со значками… птицы какой-то. Когтистой. Говорили, очищают территорию. Кто сопротивлялся… — он замолчал, глотая ком. — «Стервятники», — мрачно сказал Фандер. — Продолжайте. — Мы… мы просто хотели найти место… где можно перезимовать. Услышали, что где-то тут есть люди… поселение. — Мужчина смотрел на них с немой надеждой, смешанной со страхом. — Вы… вы оттуда? Фандер и Эмма переглянулись. Дилемма. Взять с собой трёх незнакомцев, возможно, раненых, замедлить движение, увеличить риск? Или оставить их здесь, на верную смерть от собак, голода или «стервятников»? — Раненого можно двигать? — спросила Эмма у женщины, которая, кажется, была ему женой. Та кивнула, сжав губы. — Может. Если опереться. — Тогда встаём и идём, — приняла решение Эмма, глядя на Фандера. — Мы не можем их здесь оставить. Они уже видели нас. И они — свидетельство против «стервятников». Живое. Фандер после секундного раздумья кивнул. Риск был, но и польза могла быть. Лишние руки, пусть и слабые. И информация. — Идём. Быстро. У нас нет времени на раскачку. Гриша, ты везешь. Я — в авангарде. Эмма, ты с ними, сзади. На случай, если те ублюдки вернутся. Их группа увеличилась и замедлилась. Раненого, которого звали Артём, несли на импровизированных носилках из плащ-палатки и палок. Его жена, Лида, шла рядом, не сводя с него глаз. Второго мужчину звали Сергей. Они шли молча, пожирая глазами Эмму и Фандера, словно не веря своему спасению. Последние километры до «Рассвета» дались невероятно тяжело. Напряжение росло с каждым шагом. Каждый шорох в лесу заставлял оборачиваться. Эмма чувствовала, как её шрам горит огнём, а ноги подкашиваются от усталости. Но она держалась, потому что должна была держаться. Когда наконец сквозь деревья показались знакомые стены и вышка, Эмма почувствовала такое облегчение, что у неё потемнело в глазах. Часовой на вышке, завидев их, подал сигнал. Ворота открылись. Первым делом — медпункт. Дженна, увидев входящую Эмму, на мгновение замерла, и по её лицу пробежала волна такого чистого, безудержного облегчения, что Эмме захотелось плакать. Но врач в Дженне взял верх. Её взгляд скользнул по Эмме, оценивающе, задержался на новых подтянутых лицах, на носилках. — Обстановка? — спросила она, уже двигаясь навстречу носилкам. — Мы целы. У них раненый, — коротко доложила Эмма. — Собаки. Нога. — На стол, — скомандовала Дженна Валентине, уже растапливая воду для обработки. Её взгляд снова встретился с взглядом Эммы. «Поговорим позже», — сказали её глаза. «Обязательно», — ответили глаза Эммы. Пока Дженна занималась Артёмом, Эмма и Фандер отчитались перед дедом Николаем и советом. Рассказали о патруле, о машине, о дисциплине. Показали на карте точку контроля. И привели главный аргумент — живых свидетелей «зачистки». Когда Артёма, уже с обработанной и перевязанной ногой, и его спутников привели в общую комнату совета, их рассказ, прерывающийся слезами и паузами ужаса, поверг всех в ледяное молчание. Они рассказали не просто о нападении. Они рассказали о системе. Сначала приходили «вербовщики» — предлагали вступить в «Орден», обещали защиту и еду. Тех, кто отказывался или казался слабым, метили. Потом, через несколько дней, приходила «охрана». Забирали всё продовольствие, скот, инструменты. Людей делили на «полезных» — ремесленников, медиков, молодых и сильных — и «балласт». С первыми уезжали. Судьба вторых оставалась туманной, но по тону, каким Сергей произнёс «их увезли в другом направлении», было ясно всё. — Это не бандитизм, — тихо произнёс дед Николай, когда рассказ закончился. — Это… государство. Уродливое, жестокое, но государство. Со своей иерархией, логистикой, идеологией. — И с аппетитами, — добавил Фандер. — Они расширяются. Систематически. Рано или поздно их путь приведёт сюда. К нам. Решение совета было единогласным. Беженцев оставить. Они были живым доказательством угрозы и потенциальными работниками. Ускорить подготовку обороны. И начать работу над запасным планом — тайными путями отхода вглубь леса, к лагерю Фандера, на случай если удержать «Рассвет» не удастся. Для Эммы наступили странные дни. Напряжение никуда не делось, но оно обрело конкретную форму. Была работа. Была цель. И было место, куда возвращаться вечером. В первую же ночь после возвращения, когда Софья наконец уснула, а в медпункте воцарилась тишина, Дженна не стала ничего спрашивать. Она просто подошла к Эмме, которая сидела на краю койки и тупо смотрела на свои руки, и обняла её. Обняла так крепко, как будто хотела впитать в себя всю её усталость, весь перенесённый стресс. — Я так испугалась, — прошептала она ей в шею. — Каждый час думала о худшем. — Я знаю, — прошептала в ответ Эмма, зарываясь лицом в её волосы. — Я тоже. Но… я увидел их. Увидел, что они делают. И теперь я знаю, за что дерусь. Не просто за стены. За… за право не жить в их мире. За право не стать рабами или удобрением. Они легли, и на этот раз это была не просто усталость. Это было осознанное притяжение. Они разделись не спеша, почти ритуально, как будто заново открывая друг друга после долгой разлуки. Прикосновения были не страстными, а исследующими, подтверждающими. «Ты здесь. Ты цел. Ты мой». Дженна целовала шрам на боку Эммы, мягко, почти благоговейно. — Он стал частью тебя, — прошептала она. — Как и ты, — ответила Эмма, проводя пальцами по её позвоночнику, чувствуя, как та вздрагивает. Их близость в ту ночь была медленной, глубокой, почти беззвучной. Это был не побег от реальности. Это было утверждение реальности — своей, единственно верной. В мире, где всё могло рухнуть в любую секунду, эта близость была самым прочным, самым настоящим, что у них было. Это был якорь. И молитва одновременно. После этого что-то сдвинулось. Окончательно. Они не говорили о любви. Это слово казалось слишком хрупким, слишком «довоенным» для того, что было между ними. То, что было между ними, было крепче. Это была данность. Как то, что солнце встаёт на востоке. Она — её сила, её ярость, её непреклонность. Она — её тишина, её стойкость, её исцеляющие руки. Они были двумя половинками одного механизма выживания. И в этом была своя, странная, горькая романтика. Эмма теперь проводила меньше времени на общих работах. Её задачей стала координация обороны и тренировки боевых групп. Она составляла графики дежурств, карты секторов обстрела, планы взаимодействия. Она учила людей не просто стрелять, а думать как солдаты в осаде. Однажды, во время такого учения на заброшенной улице, когда она объясняла принцип «огневой мешок», к группе подошла Лида, жена спасённого Артёма. Женщина казалась менее потерянной, но в её глазах все ещё жил страх. — Я… я могу помочь, — тихо сказала она. — Помочь? Чем? — не грубо, но без особых ожиданий спросила Эмма. — Я… до всего этого я была поваром. В столовой. Но ещё… мой отец был охотником. Он учил меня стрелять. Из винтовки. Я… я могу попробовать. С автоматом, наверное, сложнее, но… — она замолчала, сжимая и разжимая руки. Эмма оценивающе посмотрела на неё. Отчаявшиеся люди часто искали себе занятие, чтобы не сойти с ума. — Ладно. Подойди сюда. — Она протянула ей свой автомат. — Покажи, как держишь. Лида взяла оружие с неожиданной уверенностью. Вставка магазина, переключение предохранителя, приклад к плечу — движения были не идеальными, но правильными. В её глазах вспыхнула искра чего-то, кроме страха. Решимости. — Неплохо, — кивнула Эмма. — Гриша, — она обратилась к своему недавнему спутнику, — займись ей. Начни с основ. Если через три дня не завалит все мишени, можешь идти на кухню чистить картошку. Гриша, всегда молчаливый, кивнул и жестом подозвал Лиду к импровизированному стрельбищу. Эмма наблюдала за ними краем глаза. Женщина слушала внимательно, щурилась, целясь. Её первый выстрел из пневматической винтовки лёг рядом с центром мишени. Неплохо. Возможно, из неё выйдет толк. В осаде каждый стрелок мог решить исход боя. Вечером, за ужином в медпункте (теперь они часто ели все вместе — Эмма, Дженна, Софья, а иногда и Валентина с Никалом, который потихоньку вставал на ноги), Софья спросила: — Мама Эмма, а почему тётя Лида теперь тоже с ружьём? Она будет драться? Эмма и Дженна обменялись взглядом. — Она учится защищаться, солнышко, — осторожно сказала Дженна. — Чтобы, если придёт беда, она могла помочь защитить свой новый дом. — Как ты? — уточнила Софья, глядя на Эмму. — Да, — кивнула Эмма. — Как я. И как дядя Фандер, и как дед Николай. Мы все защищаем наш дом. — А я тоже научусь? Когда вырасту? — Если захочешь, — сказала Эмма, и в её голосе прозвучала неподдельная, грустная нежность. — Но я надеюсь, что к тому времени учить тебе будет нечего. Потому что не будет войны. Она сказала это, и сама почти поверила в эту надежду. Почти. Через несколько дней с очередным утренним патрулем Фандера случилось то, чего все боялись, но к чему готовились. На дальних подступах, в двух километрах от стен, у старой мельницы, они нашли следы. Не собачьи и не лосиные. Человеческие. Но не от сапог «стервятников». Следы были от разномастной обуви, неровные, как будто люди крались. И рядом — несколько окурков самокруток из газеты. И пустая, раздавленная пачка дешёвых сигарет, которые уже лет пять как не производили. Фандер принёс находку в совет. — Разведка, — сказал он коротко. — Но не «стервятников». Местные. Банда. Или несколько банд. Они нас высматривают. — Почему сейчас? — спросил дед Николай. — Зима. Голод. Слухи о запасах, которые мы завезли после того рейда, могли разойтись. Или… — Фандер помолчал. — Или «стервятники» не хотят лезть сами первыми. Могут натравить на нас «диких», чтобы мы израсходовали силы и боеприпасы. А потом прийти и добить ослабленных. Это было логично. Грязно, умно и логично. — Что делаем? — спросила Эмма. — Показываем зубы, — решил Фандер. — Но не лезем в драку. Увеличиваем патрули. Выставляем скрытые посты наблюдения дальше от стен. Если увидят, что мы начеку и готовы дать отпор, могут отступить. Ищут лёгкой добычи. План привели в действие. Началась нервная, изматывающая игра в кошки-мышки. Посты докладывали о движении в лесу, о вспышках костров по ночам вдалеке, о случаях, когда слышались необъяснимые крики или одинокие выстрелы. Давление нарастало. В «Рассвете» снова стали спать, не раздеваясь. Дети не отпускались далеко от домов. Именно в этот момент, на фоне всех этих тревог, произошло нечто маленькое, личное, что перевернуло что-то внутри Эммы. Она возвращалась поздно с инспекции западного сектора, промёрзшая и злая. В медпункте было тихо. Дженна, уставшая после сложной перевязки Артёма, сидела у буржуйки и… что-то шила. Эмма присмотрелась. Это был старый, потрёпанный плюшевый мишка Софьи. У него оторвалась лапа. Дженна, с тонкой иглой в своих хирургических пальцах, с невероятной концентрацией и нежностью пришивала её. Лицо её было сосредоточено, губы поджаты, брови сдвинуты. Так же, как когда она накладывала швы на живую плоть. Эмма остановилась у двери и просто смотрела. Это был самый мирный, самый обыденный и самый невероятный образ, который она видела за последние месяцы. В мире, где кружили «стервятники» и шныряли бандиты, в мире, где каждый день мог стать последним, её женщина, её врач, её воин в белом халате, пришивала лапу плюшевому мишке. Потому что для их дочери это было важно. Что-то перехватило у Эммы горло. Грубость, мат, вся её броня из колючей проволоки и цинизма — всё это растаяло в тот момент, как снег под первым весенним солнцем. Она подошла, опустилась на колени перед Дженной и просто обняла её за талию, прижавшись лицом к её коленям. Дженна вздрогнула от неожиданности. — Что такое? Что случилось? — тревожно спросила она, откладывая игрушку. — Ничего, — голос Эммы был глухим, ей нужно было откашляться. — Всё в порядке. Просто… продолжай. Пожалуйста. Дженна с минуту смотрела на её склонённую голову, потом её лицо смягчилось. Она одной рукой погладила Эмму по волосам, а другой снова взяла иглу. И продолжила пришивать. Стежок за стежком. Аккуратно, надёжно. Эмма сидела так, чувствуя тепло её тела, слушая тихое шуршание нитки, и думала. Думала о том, что именно за такие моменты стоит сражаться. Не за абстрактное «выживание». А за право вот так, на коленях, чувствовать тепло любимого человека. За право видеть, как она шьёт игрушку. За право слышать смех своей дочери. За эту тихую, хрупкую, безумно красивую обыденность. Это и было тем самым сокровищем, ради которого можно было убивать и умирать. Она подняла голову. — Я люблю тебя, — сказала она. Тихо, но чётко. Впервые. Просто констатация факта, более неопровержимого, чем закон тяготения. Игла в пальцах Дженны дрогнула. Она посмотрела на Эмму, и в её глазах что-то перелилось — удивление, радость, боль, нежность. Всё сразу. — Я знаю, — прошептала она в ответ. Потому что говорить «я тоже» было бы слишком мало. Потому что их чувство давно переросло это простое слово. — И я… я здесь. Всегда. Они не целовались. Просто смотрели друг на друга в тихом свете буржуйки, и этого было достаточно. Лапа у мишки была пришита. И что-то внутри Эммы было залатано тем же невидимым, прочным швом. Эта тихая сцена была последним миром перед бурей. Которая грянула через два дня. Это случилось на рассвете. Часовой на северной вышке дал отчаянный сигнал — серию коротких свистков, означавших «атака с нескольких направлений». И почти сразу с той стороны, где был слабый забор, раздались первые выстрелы. Не прицельные. Хаотичные. Очереди в воздух, дикие крики. Эмма, спавшая в одежде, сорвалась с койки, хватая автомат. Дженна уже была на ногах, её лицо стало маской собранности. — Соня, в укрытие! Сейчас! — скомандовала она девочке, указывая на заранее подготовленную нишу в дальнем углу медпункта, укреплённую мешками с песком. Софья, напуганная, но послушная, кивнула и побежала. Дженна бросила на Эмму последний взгляд — «иди, мы здесь» — и побежала готовить перевязочный пункт. Эмма выскочила на улицу. Посёлок уже просыпался под вой сирены самодельной, из старого автомобильного гудка и крики команд. Люди бежали к своим позициям. На северной стороне уже гремела перестрелка — короткие, контролируемые очереди наших стрелков и беспорядочный огонь снаружи. Эмма добежала до командного пункта — бывшей котельной с хорошим обзором. Фандер был уже там, говорил в рацию. — …несколько групп, человек по десять-пятнадцать. Без формы, с разным оружием. Пытаются прорваться через слабое место у сарая. Давим огнём. Восточный сектор, доложите обстановку! Из рации донёсся голос: «Тихо. Никого не видно». — Это отвлекающий удар, — пробормотал Фандер, встретившись взглядом с Эммой. — Ждут, куда мы кинем резерв. — Тогда не будем кидать, — сказала Эмма, хватая свою рацию. — Всем группам, держать позиции! Никакого перемещения! Северный сектор, можете справиться? — Можем! — донеслось в ответ. Голос Гриши, спокойный и уверенный. — Они лезут как пьяные. Без тактики. Уже двоих положили. Остальные засели за деревьями. — Держите. Не высовывайтесь. Пусть тратят патроны. Так и вышло. Атака на северную стену оказалась яростной, но бестолковой. Нападавшие, судя по всему, были сборищем нескольких мелких банд, объединившихся ради добычи. У них не было ни плана, ни дисциплины. После того как ещё три человека остались лежать на снегу, а их огонь наткнулся на организованное сопротивление, запал у нападавших кончился. Крики сменились руганью, потом — приказом к отступлению. Через двадцать минут после начала всё стихло. Нападавшие отползли в лес, унося раненых. «Рассвет» отбил первую атаку. Без потерь со своей стороны. Только один человек получил легкую царапину от шальной щепки. Это была победа. Но странная, безрадостная. Когда Эмма и Фандер вышли к месту боя, чтобы оценить ущерб, их ждало зрелище. Трое убитых. Молодые парни, измождённые, в грязной одежде. У одного в кармане нашли пачку тех самых дешёвых сигарет. У другого — фотографию женщины с ребёнком, потёртую до дыр. — Голод загнал, — без эмоций сказал Фандер, глядя на мёртвые лица. — Послали на убой. Чтобы проверить нашу силу. — И они её проверили, — так же без эмоций ответила Эмма, но внутри у неё всё сжалось в холодный ком. Эти парни были не монстрами. Они были такими же жертвами этого мира, как и они все. Просто у них не нашлось своего «Рассвета». Своей Дженны. Своей причины держаться за человечность. Трупы вынесли за стену и похоронили в братской могиле вдалеке. Без церемоний. Быстро, пока не вернулись. Вечером в «Рассвете» царило смешанное чувство. Было облегчение от победы, гордость за слаженные действия. Но была и тяжёлая, гнетущая уверенность — это только начало. Разведка боем прошла. И те, кто стоял за ней, теперь знали многое. Знают, что «Рассвет» — не лёгкая добыча. Знают, как организована оборона на одном участке. Знают, что здесь есть что брать. В медпункте было полно народу — все, кто участвовал в отражении атаки, пришли проверить царапины, поднять настроение. Шум, смех, пересказы. Эмма стояла в стороне, прислонившись к косяку, и смотрела на это. На живые, возбуждённые лица. Они победили. Они выжили ещё один день. Дженна закончила осматривать последнего «пациента» — подростка, который чуть не оторвал себе палец, неудачно передёргивая затвор. Она подошла к Эмме, протянула ей кружку с чем-то тёплым. Не чай. Что-то травяное, горьковатое. — Выпей. Ты вся натянута, как струна. Эмма взяла кружку, сделала глоток. Жидкость обожгла горло, но потом разлилась тёплой волной по уставшему телу. — Мы их убили, — тихо сказала она, глядя в кружку. — Трех голодных оборванцев. И я даже не почувствовал… ничего. Как будто пришлось пристрелить бешеных собак. Разве так должно быть? Дженна вздохнула, прислонилась к стене рядом. — Нет. Не должно. Но у нас нет роскоши чувствовать. Не сейчас. Может быть, потом. Если будет потом. А сейчас… сейчас ты обеспечила, чтобы эти люди, — она кивнула на смеющихся в комнате, — могли чувствовать радость. Облегчение. Чтобы у меня был кто-то, кому пришивать царапины, а не пулевые ранения. Чтобы наша дочь спала за мешками с песком, но спала. Это — твоя цена. И твоя награда. Эмма посмотрела на неё. На тёмные круги под глазами, на тонкую, упрямую линию губ. На руки, которые сегодня снова спасали, а не убивали. — Когда это закончится… — начала она. — Когда это закончится, — перебила её Дженна, глядя ей прямо в глаза, — мы сядем, и ты выплачешь всё, что копилось. А я буду держать тебя. И мы попробуем вспомнить, каково это — быть просто людьми. А не солдатами. Не выживальщиками. А пока… пока мы делаем то, что должны. Она взяла её руку, сцепила пальцы. — И делаем это вместе. В ту ночь, после того как все разошлись, а Софья, измотанная впечатлениями, крепко уснула, они лежали, прижавшись друг к другу, и слушали тишину. Она снова была обманчивой. Но теперь она была их тишиной. Выстраданной, оплаченной кровью. — Они вернутся, — прошептала Эмма в темноту. — Не эти. Другие. Настоящие. — Знаю, — прошептала в ответ Дженна. — Но мы будем готовы. Насколько сможем. — А если не сможем? — Тогда мы будем держаться друг за друга до самого конца. И это будет не поражение. Потому что мы не сдались. Мы любили. Мы боролись. Мы были семьёй. Эмма обняла её крепче, чувствуя, как что-то твёрдое и незыблемое встаёт на место глубоко внутри. Страх никуда не делся. Усталость — тоже. Но поверх них теперь лежал слой чего-то другого. Не надежды в её легкомысленном понимании. А решимости. Решимости стоять. За этот островок тепла и света в мире, погружающемся во тьму. За эту женщину в своих руках. За будущее, которое, возможно, никогда не наступит, но ради которого стоит сражаться сегодня. За окном снова пошёл снег, заметая следы дня, кровь на снегу, страх. Завтра будет новый день. Возможно, последний. А может, просто ещё один шаг к тому «после», о котором они мечтали шепотом, по ночам. Но сегодня они были вместе. И это было всё, что имело значение.