The Inevitability of Oversight

Энакин опустился в кресло напротив Гирта и оглядел сладости, которые тот принёс на этот раз. Это было печенье — аккуратно оформленное, почти изысканное. — Знаешь, — сказал он, чуть склонив голову, — тебе вовсе не обязательно приносить такую… утончённую еду на мои сеансы. Меня никогда особенно не волновало, насколько аппетитно выглядит то, что я ем. Он прошёл долгий путь — от рабства, где еда считалась удачей сама по себе, до жизни джедая, где давали всё необходимое, но ничего лишнего, и, наконец, до существования инвалида, способного питаться лишь через трубочки. Если еда была вкусной, он не возражал. А как она выглядела — было ему безразлично. Гирт приподнял бровь и усмехнулся уголком рта: — Значит, всё-таки нравятся? Энакин бросил на него сухой, но тёплый взгляд: — Не особенно. Целитель разума негромко рассмеялся — звук его смеха напоминал короткое щебетание какого-то мелкого зверька. — А вкус тебе нравится? — уточнил он. Бывший ситх посмотрел на выбранное печенье, поднёс к губам и откусил кусочек. — Меня трудно чем-то оттолкнуть, — признался он после короткой паузы, проглотив. — Отлично, — ответил Гирт с лёгкой улыбкой. — У меня, между прочим, договор с местной пекарней. Они делают хорошие скидки на дорогие изделия. — Понятно, — кивнул Энакин. — Если так удобнее, у меня нет возражений. — Вот и хорошо. Скажи, если захочешь чего-то другого. Энакин снова кивнул, хотя сомневался, что это когда-нибудь понадобится. Посвящённые редко получали сладости, но выбор пищи у них был достаточно широкий. Честно говоря, здешние лакомства его более чем устраивали. Он просто не хотел, чтобы Гирт тратил силы и деньги на что-то излишне дорогое, ведь Энакин давно привык обходиться без изысков. Что бы ни принёс дралл, это не обязательно должно было быть произведением искусства, чтобы порадовать посвящённого. — Итак… насчёт прошлой недели… — осторожно начал Гирт. Бывший ситх вздохнул и сразу перешёл к делу. Он начал вспоминать: что произошло, на чём он так упрямо зациклился, что помогло ему успокоиться, что упустил из виду и почему. — Хм, — произнёс целитель разума, когда Энакин закончил. — Похоже, это было нелегко. Но, судя по всему, ты многое сделал правильно. В конце концов, он ведь, кажется, ничего не заподозрил, так? — Честно говоря, не знаю, — признался посвящённый, слегка покачав головой. — Хотел бы надеяться, но я не настолько наивен. — Тем не менее, тебе стоит сосредоточиться не только на том, что пошло не так, но и на том, что ты сделал хорошо, — мягко сказал Гирт. — Ты не выдал себя и не растерялся перед ним. Насколько я понимаю, ты держался достойно. Это заслуживает похвалы. Не каждый способен с таким самообладанием встретиться со своим обидчиком. Энакин фыркнул: — Не похоже, чтобы у меня было много… апломба. Хотя, по иронии, ведь он сам недавно говорил Оби-Вану почти то же самое — что важно видеть и хорошее, и плохое. Просто… ему по-прежнему казалось, будто он где-то допустил ошибку. Это ведь был не юный падаван и не учитель с благими намерениями. Это был Палпатин. Энакин должен был быть безупречен. Ошибок они не могли себе позволить. Гирт покачал головой. — Но ты справился. Возможно, не идеально. Возможно, последствия ещё дадут о себе знать. Но пока ты сделал больше, чем ожидал сам — и лучше, чем большинство тех, кто сталкивается со своими мучителями. — У большинства людей, — заметил Энакин, — когда они встречаются со своими обидчиками, обе стороны хотя бы находятся на равных. У них схожие воспоминания, похожий взгляд на произошедшее. Дралл вздохнул. — Возможно. Но ты всё же встретился с ним лицом к лицу. И сделал это спокойно — по крайней мере, внешне. Ты поступил так, как считал нужным. И в этом нет ничего смешного, Энакин. Он чувствовал себя немного неловко от всей этой похвалы, которой его осыпал другой. Энакин всегда ненавидел, когда его хвалили за то, чего он, как ему казалось, не заслуживал. Впрочем, он уже давно не ощущал, что заслуживает похвалы вообще — не с тех пор, как пал. Может быть, Палпатин отнял у него и это? Способность искренне гордиться собой, а не просто испытывать облегчение от того, что ему удалось избежать очередного поражения? Не то чтобы Вейдер когда-либо показывал эту неуверенность, но теперь, оглядываясь назад, Энакин понимал… Для Вейдера, если что-то удавалось, это воспринималось как должное. Если нет — значит, он был неудачником, обязанным немедленно это исправить. Не существовало никакого «молодец», даже если Император произносил эти слова. «Хорошо» означало лишь одно: сегодня его не станут наказывать, унижать или лишать воли. Он ведь не вырос таким. Мать хвалила его за каждый успех, радовалась каждому его достижению. Оби-Ван делал это реже, но всё же — делал. Энакин помнил несколько таких случаев… пусть и немного. Не так часто, как с матерью. Может быть, именно там, в этом контрасте, зародился его изломанный взгляд на похвалу? Наверное, это стоило изменить. Возможно, следовало начать с простого — признать, что Гирт, пожалуй, прав. — Спасибо, — услышал он свой голос. Это простое слово далось ему с таким же трудом, как когда-то — попытка открыто говорить о своих чувствах. — Пожалуйста, Энакин, — мягко ответил Гирт. — Я бы не сказал этого, если бы не считал правдой. — Знаю, — кивнул тот. Он с трудом удержался от привычного желания отмахнуться от мысли о том, что Палпатин был тираном. Он просил Гирта не употреблять это слово, но целитель разума вежливо отказался, объяснив, что правду нужно называть по имени — избегание её не изменит сути. Энакин понимал, к чему тот ведёт, и решил не спорить. Всё равно было немного не по себе… но становилось легче. — Итак, мы уже обсудили события прошлой недели, — продолжил Гирт, — и, похоже, ты справляешься с ними достаточно хорошо. Возникают ли у тебя какие-либо последствия? Энакин слегка поёрзал в кресле. — Ну… мне снились довольно неприятные кошмары, — признался он. Не такие ужасные, как тот первый — в ночь, когда за ним пришла Асока, — но всё же тяжёлые. Гирт слегка сгорбился, его уши поникли. — Я этого боялся, — тихо сказал он. — Это одна из причин, почему я был против. Когда ты открываешь своё сознание навстречу глубокой травме, всегда есть риск, что ты ещё не готов к этому. Он поднял лапу, предупреждая возможный протест Энакина: — Но, как ты сам сказал, полностью «готовым» к такому не будешь никогда. Я понимаю. К счастью, ты делаешь всё, что нужно, чтобы справляться с этими снами. Терапия, обсуждение, попытки понять, почему психика их порождает — всё это помогает глубже осознать самого себя. Он наклонил голову чуть набок. — Хочешь поделиться тем, что тебе снилось? Энакин чувствовал себя зажатым, словно в ловушке. Нет, он действительно не хотел говорить о своих кошмарах. Чтобы объяснить их, пришлось бы затронуть слишком многое — то, о чём он предпочёл бы больше никогда не вспоминать. И всё же где-то в глубине он понимал: именно это и есть часть проблемы. Он уже усвоил, что игнорирование не решает ничего… а сейчас он именно это и делал. Он не мог позволить себе продолжать в том же духе — особенно теперь, когда тень Палпатина снова маячила где-то на горизонте, словно предчувствие. — Нет, — произнёс он ровно. — Но я всё-таки расскажу. — Только если ты действительно чувствуешь, что готов, — быстро отозвался Гирт. Энакин глубоко вдохнул, стараясь отдать Силе всё напряжение, злость и страх, цеплявшиеся за него. — Мне… придётся это сделать, если я и дальше собираюсь… сталкиваться с ним. Дралл выглядел не слишком убеждённым, но мягким жестом пригласил его продолжать: — Если ты уверен… Бывший ситх собрался с силами и начал. — Для начала… я шёл по коридорам Звезды Смерти. — Что? — насторожился Гирт. По выражению его лица было ясно: он не до конца понял, но почувствовал, что речь идёт о чём-то серьёзном. Энакин вздохнул. Придётся объяснить. — В будущем Император приказал построить боевую станцию. Первоначальный проект был больше, чем некоторые луны, но его сократили — до размеров небольшой луны. Глаза Гирта широко раскрылись. — Передвижная… боевая станция таких масштабов? Энакин кивнул. — Она способна уничтожить целую планету. Губы Гирта побледнели — дралл явно побелел под мехом. Энакин понял, что нужно уточнить: — Это не просто концепт. Она была построена. И я сам видел, как она уничтожила Альдераан. Целитель разума сглотнул и отвёл взгляд, пытаясь осмыслить услышанное. А Энакин, в свою очередь, изо всех сил старался не вспоминать, как держал принцессу — свою собственную дочь — в тот момент, когда её родная планета взорвалась у неё на глазах. Наверное, именно поэтому она появилась в его сне — там, на Звезде Смерти. Очень… мило со стороны его подсознания. — В любом случае, — продолжил Энакин после короткой паузы, — мне во сне было столько же лет, сколько и сейчас. Но я был в костюме. — В скафандре жизнеобеспечения, о котором ты рассказывал? — уточнил Гирт. Энакин утвердительно кивнул. — Этот костюм… он определял меня. Он поддерживал жизнь — и одновременно превращал в раба Императора. Сомневаюсь, что найдётся хоть одно разумное существо, которое не знало бы его — по виду или по звуку. — Звуку? — переспросил дралл. Он, похоже, быстро пришёл в себя, что само по себе впечатляло. Впрочем, Энакин ожидал подобного от целителей разума. — Да, — тихо ответил он. — Мой респиратор издавал очень… узнаваемый звук. — Понимаю, — кивнул Гирт и откинулся на спинку кресла, жестом приглашая продолжать. Одновременно он потянулся за датападом со стола рядом. Энакин на мгновение задержал на нём взгляд, прежде чем продолжить: — Я никогда не видел себя настолько… большим, когда носил его. Даже в снах. Гирт поднял глаза и слегка кивнул, показывая, что внимательно слушает. — Во сне я следил за одним из гранд-моффов. Он командовал Звездой Смерти, — произнёс Энакин после короткой паузы. Дралл чуть склонил голову набок. — Почему он, а не ты? Разве ты не был заместителем командира? Этот вопрос задел. То, что Император доверил управление станции Таркину, а не Вейдеру, всегда оставалось болезненной темой. Энакину не нравилось, что даже теперь, спустя столько лет, это всё ещё тревожит его. Он понимал, почему всё сложилось именно так, но раздражение от этого не исчезло. Возможно, именно этого и добивался Император. — Я дал понять своему генералу… насколько мне отвратителен сам проект, — произнёс он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Поэтому именно он должен был командовать станцией, а я — подчиняться ему. Он сделал короткую паузу. — К тому же, под моим надзором были похищены чертежи станции. Это стало наказанием. Простым и понятным. Уверен, Император поступил так хотя бы отчасти из-за этого. — Он часто наказывал тебя таким образом? — мягко спросил Гирт. Энакин отвёл взгляд. — Когда мне везло. На мгновение воцарилась тишина — густая, как воздух перед грозой. Затем бывший ситх медленно продолжил: — В любом случае, во сне за нами по коридорам шла толпа… мёртвых. — Он сделал паузу. — Я узнал их. Это были люди, которых я убил. Гирт нахмурился. — Ты мало рассказывал о том, что тебя заставили сделать при том человеке. — Что тебя заставили сделать… что ты решил сделать… что случилось… и через что тебе пришлось пройти? Энакин сглотнул и признал: целитель разума был прав. Он не был готов к этому. И до сих пор не готов. И, вероятно, никогда не будет. Казалось, это повторяющаяся тема в его жизни. Он улыбнулся с горькой насмешкой, решив просветить дралла. — Я сам выбрал то, что меня заставили делать. Не обманывайте себя. Я был плохим человеком, и хотя часть этого объясняется тем, что меня обманули и манипулировали мной, в конечном счёте выбор сделал я. Я знал правильный путь и всё равно свернул в другую сторону. Я решил уничтожить джедаев. Всех джедаев… даже… — он на мгновение замолчал, собрался с духом и продолжил. — Даже юных падаванов. Они… возглавляли орду мёртвых. Целитель разума молча смотрел на него несколько секунд. — Они часто появляются в твоих кошмарах? — спросил он. Энакин встретил взгляд. — Да. — Ты сожалеешь о своих делах? Бывший ситх снова глубоко и медленно вздохнул. — Мне потребовалось много времени, чтобы признаться себе: да, я сожалею с того самого момента, как всё это произошло. — Это хороший знак, — тихо сказал целитель. Он покачал головой. — Сожалею я или нет — я сделал это. Я отнял жизнь у тех, кто мне доверял, и… — голос его захрипел, оборвался. Магистр Скайуокер… их слишком много, что нам делать? Ага! Неужели он не справился с этим?! Ха! Кого он обманывал? Такое просто так не переживёшь. Нельзя просто перестать быть монстром. Монстр навсегда остаётся монстром. Убийца навсегда остаётся убийцей. Ситх… — Энакин! Гирт стоял прямо перед ним, не касаясь и не приближаясь слишком близко — умный болван. Несмотря на это, Энакин подпрыгнул и чуть не выпустил Силовой толчок. — Послушай меня, ладно? — тихо и печально сказал Гирт. — Это часть обучения исцелению. Нужно научиться распознавать моменты, когда ты переусердствуешь и зайдёшь слишком далеко. Если это для тебя слишком — ничего страшного. Не все способны быть сильными постоянно; ожидать от тебя того же не только нелепо, но и вредно. Часто бывает так, что лишь после того, как ты сломаешься, можно заново собраться и стать лучше, сильнее. Когда ты осознаёшь, что совершил ошибку, и поклянёшься больше её не повторять, тогда обретёшь истинную силу. — Всё не приходит сразу, — продолжал он мягко, — и если ты не можешь преодолеть что-то прямо сейчас, потому что ещё не хватит сил — скажи мне. Я не начну думать о тебе хуже из-за этого. Энакин сглотнул и отпрянул. Гирт обращался с ним лучше, чем он этого заслуживал. Лучше, чем с таким монстром, как он сам… — Я заслужил это, — послышался его голос. Ему стало плохо от воспоминаний о глазах детей: испуганных, кричащих, преданных, разочарованных. Он видел, как в них гас свет. Он тер ладони о штаны и рубашку, пытаясь избавиться от запаха, но всё ещё ощущал его — запах гари. — Энакин! — Гирт повторил твёрже, но всё так же нежно. Его лапы покоились на подлокотниках кресла. — Ты уже и так слишком много себе причинил из-за этого. Он покачал головой. — Этого недостаточно. Они доверяли мне — они знали меня — и я хладнокровно их убил. Я взял световой меч и… — голос сорвался. И внезапно его стошнило; он перегнулся через край стула и почувствовал, как тело реагирует на воспоминание, которое он так и не мог отпустить. Как они могут тебя простить? — прошептал в голове голос Сидиуса. Нежная, неуклюжая лапа скользнула по его спине. Он не хотел, чтобы его трогали — не хотел причинять боль тому, кто решился прикоснуться. Часть его хотела оттолкнуть, старые привычки умирали с трудом, но другая сжималась от жажды того же — утешения. Он жаждал того, чего не заслуживал и не имел права просить. Гирт снова заговорил почти шёпотом, словно любой громкий звук мог причинить Энакину ещё одну рану. Отчасти он был прав. — Не буду лгать, Энакин. То, что ты сделал, было ужасно. Больше чем ужасно. Это был отвратительный поступок. Ну, по крайней мере, он наконец признал правду. — Это не умаляет твоей ценности, — добавил Гирт тихо. Энакин всё ещё дрожал и вцепился в край стула, как будто это удерживало его на месте, но всё же сумел поднять взгляд на целителя. — Что? — спросил он. — Любая жизнь имеет значение. Даже жизнь тех, кто совершил самые ужасные вещи. Все души достойны признания. Это звучало бессмысленно. — Я… полагаю, ты не веришь в смертную казнь, — проговорил Энакин. Он не мог согласиться: Палпатин был слишком опасен, чтобы оставить его живым. Гирт вздохнул. — Раньше я так не думал. Теперь… да, я допускаю её применение. Только в крайних случаях. Если убийца окажется у власти и станет настолько опасен для других и для себя, что жить на свободе нельзя, или если его связи и влияние делают его угрозой даже в тюрьме, и если его преступления особенно отвратительны — тогда, очень неохотно, я могу с этим согласиться. Я ненавижу этот выход. Я презираю его. Но иногда так приходится поступать. Это не означает, что их жизни не имеют ценности; до последнего вздоха я буду пытаться вернуть человеку эту ценность, если сочту, что шанс есть. — Но вернёмся к делу, Энакин: ты был хорошим человеком, — продолжил он, — просто принял несколько катастрофически плохих решений. Знаешь, почему эти решения так ранят тебя? Энакин нахмурился. — Да… — Ты когда-нибудь снова причинишь вред этим детям? — спросил Гирт. Он чувствовал себя униженным. Он едва выжил, совершив это однажды. Одна только мысль о том, чтобы попробовать снова, вызывала у него тошноту. — Никогда, — прошипел он, не замечая усиливающейся дрожи. Затем глубоко вдохнул и попытался выплеснуть накопившиеся тёмные эмоции — их было слишком много — в Силу. — Тогда ты понимаешь то, что мало кто осознаёт по-настоящему: тяжесть порока. Ты знаешь, что он делает с душой, как тянет её вниз и разрушает, какой вред причиняет самому преступнику. Энакин только моргнул и некоторое время смотрел на него, ощущая эту истину до самой глубины. — Гораздо больше, чем может причинить жертвам сам факт убийства, — прошептал он. Это говорило о многом. Гирт кивнул, всё ещё грустно улыбаясь. — Именно. Несколько секунд между ними висела тишина, пока Энакин постепенно успокаивался. — Я… хотел бы никогда не узнавать этот урок, какой бы ценностью он ни был. Дралл не отводил взгляда. — И я бы хотел, чтобы тебе этого не довелось пережить. Я бы хотел, чтобы никому не пришлось учиться так — не потому что урок сложен, а потому что он проглатывается трудно, и след оставляет глубокий. — Это поймут только монстры, — прорычал он себе под нос. — Нет, — голос Гирта заставил его поднять глаза. Его нос вздрогнул от переживания. — Ни один настоящий «монстр» этого не постигнет. У них нет ни сил, ни способности к такому покаянию. Если ты это понимаешь, значит, ты не монстр, — голос снова стал тише, — даже если совершил чудовищные вещи. И он совершил. Он совершил чудовищные поступки. Он сознательно пытался стать монстром — в самом буквальном смысле. Он понимал. Понимал, насколько ужасны были его поступки. Понимал, что никогда не исцелится от них полностью. Это навсегда останется пятном на его душе… Оно могло бы уничтожить его, если бы он позволил — и почти уничтожило. Если бы не Люк. Люк, который каким-то образом всё ещё верил в него. Который всегда верил — и, возможно, всегда будет верить, даже если в этой вселенной его вовсе не существовало. Энакин почувствовал, как к глазам подступают слёзы. Он попытался сдержать их, но не смог. Они всё равно прорвались наружу. В нём словно рухнула плотина — не только из слёз, но и из всего, что он держал внутри слишком долго. Он не был монстром. Почти стал им, но не стал. И это… это ощущение осознания, почти искупления, принесло ему странную свободу — лёгкость, которую он никогда прежде не испытывал. Не зная, что делать, он наклонился вперёд и опустил голову на плечо дралла. И заплакал. Он плакал по детям — по всему их несбывшемуся будущему, по дням, которых у них не будет, по радости, которой их лишили, по выбору, которого им не дали. Он плакал по джедаям, обманутым, преданным и загнанным в ловушку теми, кому они доверяли больше всего. Они не были безупречны, некоторые — не святы, но у каждого была своя ценность. И он отнял её. Поэтому он плакал. Он плакал по клонам — тем, кто совершил предательство, не имея выбора. Тем, кто был рабом до самого конца. И он скорбел о себе — о человеке, каким мог бы стать. О свете, которым мог бы быть для других, если бы научился отпускать. Если бы понял, что сила — не в контроле, а в доверии. Если бы поверил правильному человеку, а не тому, кто сделал его рабом. Он мог бы стать великим. Но всё это было утрачено — украдено. И он скорбел об этом. Он даже оплакивал Палпатина — не потому, что тот этого заслуживал (он всё ещё не заслуживал), а потому, кем мог бы стать. Жизни, которые тот мог бы спасти, добро, которое мог бы принести, если бы сделал иной выбор. Потеря этой возможности отзовётся эхом на многие поколения вперёд. Он скорбел по Падме — со всеми её слабостями, страхами и противоречиями, но всё же чистой, сильной, непоколебимой. По женщине, которая сумела остаться доброй в мире, где доброта считалась слабостью. Которая не позволила мраку вселенной утянуть её за собой. Падме была воплощением сострадания, его якорем, и он это знал. Когда её не стало, он потерял направление — и себя. Он плакал по своим детям и по тем годам, которые должен был провести рядом с ними. По всем тем мгновениям, которых не было и уже не будет — когда мог бы сказать, как гордится ими, как любит их. И никогда не скажет. Это осознание ранило сильнее всего. Он оплакивал всю любовь, радость и тепло, которые сам уничтожил своим выбором. Было больно. До невыносимости. И всё же эта боль была другой. Будто из глубины души наконец вырвали что-то гнилое и тёмное, что отравляло его изнутри многие годы. Он чувствовал зияющую пустоту — открытую, но чистую. Боль оставалась, но теперь в ней было что-то светлое, почти освобождающее. Он даже не заметил, что им с Гиртом звонили уже трижды — по одному разу от Сири, Йоды и Оби-Вана. Йода беспокоился: в ясли позвали, где маленькая тогрута вдруг расплакалась и никак не могла успокоиться. Оби-Ван позвонил, почувствовав, что Энакину больно, и хотел узнать, может ли помочь. А Сири сказала всего семь слов: — Что тебе нужно, чтобы я сделала? Судя по выражению лица, Гирт не знал, что сказать. Он не был уверен, чем Энакин готов поделиться — и потому просто сидел рядом, мягко похлопывая по спине несчастного мальчика, который одновременно был мужчиной… и убийцей. Он сидел рядом, пока тот впервые за почти четверть века позволял себе прочувствовать всю глубину своей скорби. А выплеснуть действительно было что. Энакин не знал, сколько времени просидел так, плача. Он понимал только, что, когда всё стихло, он чувствовал себя опустошённым и шероховатым — словно его бросили на ночь в песчаную бурю. Измотанным, старым, натянутым до предела… но при этом — удивительно лёгким. Легче, чем он когда-либо мог себе представить. Чем когда-либо осмеливался представить. Разве не в этом и был смысл? Наконец он поднял голову. Ему было неловко, и в этом была какая-то детская беспомощность — глупое, уязвимое тело — но внутри он ощущал нечто новое. Силу. Пусть и хрупкую, едва заметную, но настоящую. Он понимал: это не чудесное исцеление, впереди ещё долгий путь, но впервые он чувствовал, что может идти по нему. Это было хорошее чувство. — Лучше? — тихо спросил Гирт. Энакин слабо улыбнулся и кивнул. — Думаю, на сегодня с тебя хватит, — сказал дралл, чуть смягчив голос. — Сможешь ли ты завтра справиться с Сенатом? Если нет — можно без труда сослаться на недомогание. Часть Энакина всё ещё хотела ответить «да» — сказать, что он справится, что сможет держаться. Но теперь он знал цену подобного упрямства. Он видел, что происходит, когда он перегибает палку и заходит слишком далеко, и понимал: сейчас он действительно не справится. Это признание било по его гордости, но он больше не мог позволить себе баловать её. Если завтра он пойдёт в Сенат — рухнет. А этого он не мог допустить. Произнести это вслух оказалось труднее, чем он ожидал. Он и не стал. Просто покачал головой. Гирт молча положил руку ему на плечо. — Я горжусь тобой, Энакин. Очень горжусь, — сказал он с теплом, без тени снисхождения. Энакин не чувствовал себя тем, кем можно гордиться. Он чувствовал себя слабым, обнажённым и уязвимым… но вместе с тем — каким-то образом — сильнее, чем когда-либо прежде. Странная дихотомия. Он снова уловил знакомую мысль: неужели исцеление и есть эта дихотомия? Или, может быть, оно просто требует честного признания внутреннего конфликта? — Мы позвоним в Сенат и извинимся, — сказал Гирт, возвращаясь к делу. — Сообщим, что вы заболели и сейчас проходите лечение. Возможно, придётся остаться в больничном крыле на ночь. Вы не возражаете? Если это означало, что не придётся снова видеть Сидиуса — конечно, нет. Он кивнул. — Хотите, я позвоню Сири? Она поможет оформить вас в крыло, — предложил дралл. Он задумался на мгновение, понял, что нуждается в её присутствии — и снова кивнул. — Хорошо, — Гирт протянул ему печенье. — Думаю, сейчас тебе это пригодится. Энакин не рассмеялся — всё внутри было слишком хрупким для этого, — но губы дрогнули, и он всё же улыбнулся. Он кивнул и осторожно надкусил печенье, пока Гирт отправлял сообщение. — Она уже в пути, — сообщил тот. — Полагаю, говорить сейчас ты не хочешь? Энакин покачал головой. — Хорошо, — мягко ответил Гирт. — Не возражаешь, если я сделаю несколько заметок, пока всё ещё свежо в памяти, и сообщу Мастеру Сио о том, что произошло на этом сеансе? Бывший ситх перестал жевать и задумался, потом медленно покачал головой. — Нет, ты не против? — уточнил Гирт. Он снова покачал головой. — Хочешь, я посижу рядом или подальше? Энакин опустил взгляд. Он не знал почему, но чувствовал: если заговорит, хрупкое спокойствие, которое ему с таким трудом удалось обрести, рассыплется. А он пока не был готов снова погружаться в хаос. — Рядом с тобой? — мягко уточнил Гирт. Он, должно быть, понял его состояние, потому что задавал только такие вопросы, на которые можно было ответить кивком или покачиванием головы. Посвящённый кивнул. Это было бы немного неудобно — кресло не такое уж просторное, чтобы вместить обоих, — но всё же. Он попытался было подняться, хотя двигаться не хотелось, просто чтобы уступить место и сохранить ощущение близости. Он собирался сесть на пол, пока Гирт займёт кресло. — Нет-нет, не вставай, — поспешно сказал целитель, протягивая лапу. — Мне самому будет удобно на полу. Честно. Энакин нахмурился, но не стал возражать. — Клянусь, я не преувеличиваю, — добавил Гирт с лёгкой улыбкой. — У нас дома редко бывает мебель, на которой можно сидеть. Даже старейшины предпочитают пол. Хмурый взгляд Энакина не смягчился, но он всё же откинулся на спинку кресла, доедая остатки печенья. Гирт подошёл и спокойно опустился на пол перед ним. Постепенно напряжение стало спадать. Тело расслабилось, дыхание выровнялось. Он позволил себе просто быть — впервые за долгое время. Завтра ему не придётся идти к Сидиусу. Не придётся надевать маску силы, которой у него сейчас не было. Хоть на короткий миг он сможет взглянуть на обломки своей жизни и не пытаться их склеить — просто признать, что они есть. Он сидел так несколько минут, молча, в тишине. Довольный. Уставший. Настоящий. Ждал Сири. хХх Шив Палпатин стоял у окна, глядя на вечерний Корусант. Вечер выдался свободным: сначала он собирался отправиться в путь, но затем его посетило видение. Смутное, неясное — и всё же несомненно реальное. Он видел круглую, погружённую во тьму комнату. Очертания были расплывчаты. Внутри разговаривали дети — он не мог различить ни слов, ни лиц, но чувствовал, что они доверяли тому, кого видели. Затем вспыхнул световой меч — синий клинок, озаривший тьму. Он сверкал вновь и вновь, пока дети, пытаясь спастись, в ужасе разбегались, но тщетно: один за другим они падали, поражённые с холодной решимостью. Фигура обернулась, оставив за собой их безжизненные тела. В этом видении Палпатина не было. Всё происходящее доходило до него, словно сквозь помехи в самой Силе. Он не знал, кто именно стоял перед детьми, хотя подозревал Вейдера. Это казалось верным — и в то же время совершенно нелогичным. Зачем Вейдеру посылать ему такое? Видение? Воспоминание? Всё это больше походило именно на воспоминание. Но и это не имело смысла, ведь дети явно были юнглингами-джедаями. Как бы ни радовало его их поражение, Палпатин знал: ни один джедай не опустился бы до подобного, не став предметом обсуждения всей галактики. Наиболее вероятным оставалось, что это было видение событий, которым только предстояло свершиться. Или же — отголосок далёкого прошлого. Эта мысль становилась всё более убедительной. Если где-то существует ситх, способный перемещаться во времени, — найти его не должно быть сложно. И всё же выследить такого оказалось почти невозможно. Неужели современные ситхи утратили древние методы сокрытия? С учётом Правила Двух это вполне возможно… Как досадно. Особенно потому, что ему не удалось обнаружить ни одного ситха в истории, кто подходил бы под это описание и остался бы неупомянутым. Возможно, стоило поручить графу Дуку проверить возможные следы — конечно, когда время придёт. Ведь это был лишь вопрос времени. Но что-то здесь всё же было не так. Что-то ускользало от него — и он ненавидел упускать подобные вещи. В последнее время это случалось всё реже. Если бы только видение — или воспоминание — было яснее. Если бы он мог различить хотя бы очертания комнаты… или лица этих детей. Услышать, о чём они говорили, когда с таким доверием обращались к той фигуре… Ему предстояло вновь обратиться к артефактам и архивам ситхов — отыскать среди них знания, которые не породят новых вопросов, а принесут ответы. И он их найдёт. В конце концов, он был Дартом Сидиусом. А Дарт Сидиус не проигрывает.