The Inevitability of Oversight

Глава 18 Следующие несколько дней тянулись для Энакина мучительно медленно и в то же время пролетели слишком быстро. На следующий день после Падения Дуку он решил устроить еще одну игру в «прятки» со своими сверстниками по кендо (он чувствовал потребность в дополнительных тренировках помимо практики на световых мечах, да и пребывание среди других детей помогало, хотя он не мог точно определить, как и почему). Энакин был впечатлен тем, как все подтянулись. Койра не смогла прийти из-за обязанностей падавана и занятий, но остальные, похоже, приняли его предыдущие уроки близко к сердцу, и теперь ему приходилось использовать более продвинутые методы, чтобы их выследить. Это его успокаивало: знание того, что у этих детей теперь больше шансов выжить, если всё снова полетит к чертям. Не то чтобы его заботило выживание самих джедаев. Эти конкретные учения могли бы и кануть в лету, он бы и слезинки не проронил, но вот люди, составлявшие Орден, — это совсем другое дело. Если джедайские догмы должны уцелеть ради того, чтобы выжили хорошие люди, следовавшие им… что ж, да будет так. Он смирится с этим, даже если не сможет заставить себя этому радоваться. Затем, за день до возвращения в Сенат, он отправился на сеанс к Гриту. Он знал, что дралл обеспокоен его душевным состоянием. Сессия началась с осторожных, прощупывающих вопросов. Как Энакин себя чувствует? Как справляется с учебой? Как ладит с товарищами по группе? И так далее. Чем дальше они продвигались, тем большее облегчение испытывал Грит, и Энакин счел это хорошим знаком. Наконец они перешли к самой сути: Грит спросил Энакина, почему тот так сильно себя ненавидит. Энакин почувствовал, как остатки позитива испаряются, и посмотрел на разум-целителя. — Во мне заключено столько всего, что я ненавижу, — тихо сказал он. — Столько всего, что я *должен* ненавидеть. Он видел, что Грит хочет что-то вставить, но тот промолчал, и Энакин продолжил: — Я предал свой народ и убил их — всех, до последнего невинного, даже тех, кого любил больше всего. Затем я взял то, что зародилось в тот момент, и использовал это как источник силы, чтобы уничтожить еще больше людей и миров. Я преступник высшего разряда, приносивший боль почти каждому, с кем соприкасался. Разве моя ненависть не оправдана? Дралл пожал плечами. — Оправданность зависит от общества, в котором ты живешь, так же как и понятия «должен» или «не должен», — Энакин не упустил тонкое замечание по поводу своего недавнего «должен ненавидеть». — В одних обществах считается в корне неправильным лишать жизни любое существо, от букашки до разумного человека. В других культурах совершенно нормально убить родителей или братьев ради выгоды. Для наших целей не имеет значения, оправдана ли твоя ненависть; важно то, что ты её чувствуешь, а значит, её нужно признать и проработать. — А теперь предварительный вопрос, над которым я хочу, чтобы ты подумал: помогло бы тебе знание того, что твоя самоненависть оправдана, принять её и двигаться дальше? Или же это оправдание — лишь повод оставаться в негативной колее? — Вопрос Грита прозвучал резковато, но Энакин чувствовал, что он был искренним. Он не ответил. По правде говоря, он не знал, помогает ли ему оправданность двигаться дальше. Признавать свои ошибки — это ведь хорошо, верно? Но если так, почему это знание лишь тянет его на дно?.. Был ли **Грит** прав? Скорее всего. Он почти всегда был прав. Но это не значило, что Энакину хотелось это озвучивать. Наконец целитель снова заговорил со вздохом: — Энакин, я думаю, проблема в том, что ты считаешь, будто *заслуживаешь* этой ненависти. Энакин нахмурился еще сильнее. — Так и есть. — И ты считаешь, что никогда не сможешь это искупить? — Нет, — он думал, что это и так мучительно очевидно. — То есть ты готов вредить себе и сдерживать свой рост, тем самым влияя на своих друзей, семью и коллег, просто в качестве наказания? Пытать себя без какой-либо иной цели? — Почему я не должен быть наказан? Это не пытка. Разве мы не так учимся? — И не кажется ли ему, или они ходят кругами? Дралл глубоко вздохнул. — Я думаю, ты приравниваешь наказание к справедливости. — А в чем разница? — Он не был уверен, действительно ли хочет ответа Грита. Для него это было еще одной очевидной истиной. Целитель снова покачал головой. — Наказание должно быть функцией правосудия: оно существует для того, чтобы удержать кого-то от причинения вреда — не только самого правонарушителя, но и всех, кто знает о ситуации. При правильном использовании это менее болезненный посреднический инструмент, позволяющий не страдать от более тяжелых «естественных последствий» своих действий. Это обучающий механизм, который защищает неопытных людей и поддерживает структуру общества — его закон, без которого оно не может функционировать. — К примеру, допустим, ты украл что-то в магазине сладостей, и тебя не поймали и не наказали. Это может привести либо к эскалации, либо к возмездию. Выберем эскалацию. Тебе это сошло с рук, и позже ты грабишь хозяйственный магазин, затем банк, затем преступный синдикат… и в итоге вещь, которую ты крадешь у синдиката, оказывается взрывчаткой, которая тебя убивает. Или возьмем возмездие: синдикат узнает, кто ты, и приходит за тобой и твоей семьей. Естественные последствия за крупные кражи гораздо серьезнее, болезненнее и масштабнее, чем если бы тебя просто поймали и наказали в первый раз, чтобы ты научился не воровать. Энакин вскинул бровь. — Это кажется мне довольно упрощенным. — Это пример, — Грит пожал плечами. — Он и должен быть простым, чтобы проиллюстрировать концепцию. Тем не менее, ты понимаешь, что я пытаюсь объяснить? Энакин на мгновение задумался. — То есть… если бы меня наказали в первый раз, когда я убил в гневе… или даже когда впервые использовал Темную сторону… вы хотите сказать, это бы всё остановило? Дралл покачал головой и поудобнее устроился в кресле. — Нет, не обязательно, хотя при правильном подходе могло бы помочь. Если тебя наказывают только ради самого наказания — это, честно говоря, не более чем пытка, о которой я говорил ранее. Это суть мести, а не правосудия. Эти два понятия в нашем обществе путают слишком часто, чтобы люди могли рассуждать здраво, но я отвлекся. — Я хочу знать вот что: как-то, что ты сдерживаешь себя и намеренно ненавидишь, помогает тебе — или хотя бы позволяет — учиться и расти? Особенно если ты планируешь хранить эту ненависть до конца жизни? — **Грит** многозначительно приподнял мохнатую бровь. Энакин нахмурился. — Я причинял людям боль. Я заслуживаю боли в ответ. Разве это не то самое естественное последствие, о котором вы говорили, раз меня не наказали вовремя? Грит покачал головой. — Естественные последствия редко соразмерны преступлению. Возвращаясь к нашему примеру: заслуживает ли тот, кто украл безделушку, быть взорванным или смотреть, как мучительно умирает вся его семья? Соразмерно ли это преступлению? Энакин не смог сдержать дрожь. Он был уверен, что Грит не хотел задеть эту тему специально, но слова пробудили тяжелые воспоминания. Он убивал людей — целые города — за что-то, украденное у Империи. Часто это были сущие пустяки, которые в долгосрочной перспективе никак не могли ей навредить. Раздача наказаний, которые, честно говоря, совершенно не соответствовали преступлению, была для него обычным делом, и удушение Силой некомпетентных офицеров было лишь верхушкой айсберга. Вейдер был карающей рукой Императора. Он был там, чтобы никто не смел переступить черту, демонстрируя запредельную жестокость… и, возможно, Энакин начинал понимать, почему это не лучший способ правления. Если наказания никогда не соответствуют проступку, как люди поймут, где проходит грань между «добром» и «злом»? Даже если эти понятия субъективны для общества, закону невозможно следовать, если он не соблюдается последовательно. И посыл Грита наконец дошел до него. Впервые он увидел, почему причинение боли в гневе — из мести, как сказал Грит, — не было правосудием, каким бы приятным оно ни казалось. Это игнорировало законы, игнорировало последовательность и фокусировалось лишь на желании одного человека причинить боль другому просто потому, что больно ему самому. Это лишь поддерживало укоренившийся круговорот боли. Ох. Но это все еще не означало, что он заслуживает прощения. Напротив, это казалось весомым аргументом против него. — Это моя плата за то, что я совершил. Я украл столько жизней, почему я не должен расплачиваться за это до конца своих дней? Грит любопытно склонил голову набок. — Неужели ты искренне веришь, что сдерживание собственного роста — это лучший способ заплатить за их жизни? И это даже не учитывая твою уникальную возможность предотвратить всё это. Неужели это ничего не значит? Разве грехи одной жизни обрекают следующую? — Вы хотите сказать, что я не должен ненавидеть то, что натворил? — Разум-целитель вечно рассуждал о «должен» и «не должен». Обычно Энакин не пытался поймать его на слове, но сейчас он был раздосадован тем, что впервые за долгое время Грит, казалось, не слушал. Или, может быть, он просто не понимал, а Энакин хотел, чтобы тот понял. Ему это было даже необходимо. Тот факт, что он только что осознал смысл предыдущих слов Грита, лишь усиливал эту потребность. Брови дралла слегка нахмурились, а нос дернулся от раздражения. — Энакин, можно ненавидеть поступок, который совершает человек, не ненавидя при этом самого человека. Что? В этом не было никакого смысла. А он-то думал, что уловил нить рассуждений Грита. Видимо, всё-таки нет. Должно быть, целитель верно прочитал выражение его лица, потому что пояснил: — Позволь мне спросить: твой сын всегда делал то, что ты от него хотел? Энакин моргнул. — Нет, — коротко бросил он. — Но ты все равно его любил? Бывший ситх хранил молчание, пытаясь это осмыслить, но в конце концов кивнул, потому что — опять же — разве это не очевидно? — Почему ты его любил? — спросил дралл. — Он… семья, — медленно ответил Энакин. — И что? — небрежно отозвался Грит. — Я знал родителей, которые презирают своих детей, видят в них лишь рабов или слуг и издеваются над ними ради забавы. Заслуживают ли такие родители любви своих детей? Энакин покачал головой, на его лице по-прежнему читались недоумение и настороженность. По крайней мере, ему никогда не доставляло удовольствия причинять боль своим детям, даже когда он не знал, что они его, и он был рад, что не попадает в эту категорию. Но это не отменяло того факта, что он всё равно причинял им боль. — Полагаю, что нет, — всё же ответил он. — И все же они были семьей. — Тогда они были предателями. — Это понимало даже самое примитивное разумное существо, черт возьми, даже Джабба в какой-то степени. Хатту было плевать на мораль как таковую, но он признавал важность семьи, если судить по его попыткам вернуть сына во время Войн Клонов. — Возможно, — согласился Грит с кивком. — Но суть в том, что твой сын не всегда поступал так, как ты хотел, но ты мог закрыть на это глаза, чтобы увидеть его потенциал — ту жизнь, с которой он родился. Могу поспорить, ты видел в нем добро и хотел его поддержать, — сказал Грит с мягкой улыбкой. — Поначалу меня больше интересовала его сила, — тихо признался Энакин, испытывая стыд. — Он был могуществен, и я хотел, чтобы он был на моей стороне… но потом я понял, что он — связь с… ней. Моей женой. — Он глубоко вдохнул, пытаясь справиться с болью, которая всегда приходила при упоминании о ней. — Но судя по тому, как ты о нем говоришь, я полагаю, ты начал любить его за то, кто он есть, а не за те связи, которые он олицетворял, — настоял Грит. Путешественник во времени задумался, понимая теперь, к чему клонит его целитель, и озадаченно нахмурился. — Да. Он был таким светлым, чистым и решительным… сильным и трудолюбивым… Я очень его люблю… любил. — Почему? Энакин не знал, что Грит хочет услышать. Это же был Люк. Разве мог Люк кому-то не нравиться? Даже Император хотел заполучить его. После нескольких долгих секунд раздумий он вздохнул. Ему вспомнился давний совет Грита: возвращаться к их первым занятиям по определению своих чувств, когда он чувствует разочарование от обсуждаемой темы. Он думал, что стал в этом лучше, но прямо сейчас чувствовал, что терпит фиаско. Поэтому он откинулся на спинку сиденья и задумался о своих чувствах к Люку. Впервые за долгое время это не помогло. Он всё равно не мог найти причину, по которой любил сына. Он просто любил. Можно любить человека, не любя его поступки. Что ж, Грит довольно ясно изложил свою позицию, хотя… — Я… не совсем уверен, как на это ответить. Я любил сына просто потому, что он мой сын. На Татуине семья… очень высоко ценится. Если ты плохо относишься к своей семье, то ты — как я уже говорил — предатель, который не стоит большего, чем рабовладелец, — ну, всё было несколько сложнее, но всё же. — К тому же, я… не думаю, что смогу относиться ко всем так, как к своему сыну. Особенно к самому себе. — Вполне понятно, — кивнул дралл. — Но я веду к тому, что ты любил его, несмотря на то, что он делал. Ты не ненавидел его за его поступки. Правда. И честно говоря, в его жизни был период, когда он ненавидел практически всё — особенно то, что напоминало ему о временах джедайства, или любого, кто осмеливался ему противостоять. С логической точки зрения, он не должен был чувствовать к Люку ничего, кроме ненависти. И всё же та искра Энакина, что каким-то чудом осталась жива, почти мгновенно вцепилась в Люка… и, скорее всего, так было бы в любом случае. Грит был прав. Поступки Люка не влияли на любовь Энакина к сыну. Сможет ли он научиться этому? Научиться любить (или хотя бы не ненавидеть) себя, вопреки своим чудовищным деяниям? Нет, он не думал, что способен на это. — Я… я не могу так любить себя, — услышал Энакин собственный протест, всё еще чувствуя, что сама эта мысль просто не укладывается в голове. Он просто не мог. Он этого не заслуживал. — Монстры не заслуживают чего-то настолько чистого. Мы не заслуживаем любви и не должны быть любимы. Рот Грита сжался в тонкую линию (непростая задача для грызуна), и он, казалось, с трудом сдержал раздраженный вздох. Что ж, по крайней мере, Энакин был не единственным, кому этот сеанс давался нелегко. — Игнорируя тот факт, что мы уже обсуждали, почему ты не монстр — хотя бы потому, что ты пытаешься изменить свою жизнь, — я также хотел бы напомнить тебе о наших беседах о психологии раба и психологии свободного человека. Все разумные существа рождаются с определенными абсолютными правами: право на жизнь, право на выбор и право использовать их для поиска своего счастья. Ты не «заслуживаешь» право на жизнь. Точно так же ты не «заслуживаешь» право любить или быть любимым. Это просто вопрос биологии. Энакин моргнул. Точно, они говорили об этом. И он пытался изменить свое мировоззрение, но всё равно ловил себя на том, что соскальзывает обратно. Он не был уверен, удастся ли ему когда-нибудь полностью избавиться от этого. Но на это у него был ответ: — Я… не думаю, что любовь — это так просто. Любовь… сложнее, чем считает большинство людей, — заключил он. Слишком сложно, чтобы просто решить, что он может любить себя, и сделать это. Разве нет? Улыбка Грита приобрела печальный оттенок. Казалось, он был не прочь перейти к более глубокому обсуждению этой новой темы, а значит, считал, что его основной посыл был услышан. Вероятно, он был прав, но Энакину потребуется время, чтобы эта мысль устоялась в голове — идея о том, чтобы научиться не ненавидеть себя, несмотря на содеянное. Научиться принимать то, что он заплатил свою цену и всегда будет платить, и что ему не нужно наказывать себя еще сильнее… Это всё еще казалось неправильным. Он отложил это для будущих раздумий и сосредоточился на новом пути — обсуждении «любви» в целом и её определения. — Я обнаружил, — сказал дралл, — что «просто» и «легко» — это два разных понятия. Они могут пересекаться, но иногда самые простые вещи оказываются самыми трудными. — Любовь может быть сложной в применении, но я пришел к выводу, что сама по себе она проста. Это всего лишь химические процессы в организме и нейроны, вспыхивающие в мозгу. Даже когда мы начинаем раскладывать её на определения, она остается простой концепцией. Например, по моему опыту, я наблюдал два типа любви: ту, что вращается вокруг тебя, и ту, что вращается вокруг другого человека — или людей. Какую бы любовь ни испытывал один к другому — платоническую, романтическую, братскую, родительскую — всё можно свести к этим двум категориям. — В любви, вращающейся вокруг тебя, всё строится на том, как другой человек помогает тебе стать лучше или облегчает твою жизнь. В любви, вращающейся вокруг других, всё направлено на то, чтобы поддерживать их и вдохновлять быть лучшей версией себя. Отношения, которые работают лучше всего, обычно содержат равное количество обоих типов. — В какой-то степени это применимо и к самому себе. И именно здесь некоторым это кажется сложным, хотя концепция не так уж запутана. Тебе нужно любить себя так же сильно, как ты любишь других, иначе отсутствие этой любви — или даже ненависть — мешает твоей способности любить или, в некоторых случаях, даже нормально функционировать. В этом была правда, даже если Энакин не хотел её признавать. Разве он сам не думал только что о том, как ненависть — как Темная сторона — мешала его способности любить? И ему следовало догадаться, что Грит найдет способ подвязать это к своей мысли. — Но каждый тип любви может превратиться во что-то иное. Чувства и эмоции постоянно меняются и принимают новые формы, растут или угасают. — Это, кстати, подводит нас к еще кое-чему, что я хотел бы обсудить, если позволишь. Энакин уже чувствовал, что позже ему предстоит долгая рефлексия, но всё же кивнул. Возможно, смена темы пойдет на пользу. Хотя, зная Грита, это наверняка будет очередная головоломка для ума. — Ты раньше рассказывал о своих отношениях и о тех, кого любишь. Понимаешь, ценить кого-то за то, что он помогает тебе стать лучше, — это важно. Но если дело доходит до того, что ты фокусируешься только на собственных ощущениях рядом с ними или на том, какая дыра останется в твоей жизни после их ухода… значит, что-то не так. Энакин надеялся, что не слишком побледнел. Он уже упоминал свою жену раньше и знал, что Грит хотел поднять эту тему, но до этого момента избегал её. Это было не то, что ему давалось легко для глубокого обсуждения. Он любил её так сильно (и до сих пор любит), но, хотя он и надеялся, что был для неё хорошим мужем, даже ему приходилось признать: его внимание почти всегда было сосредоточено на том, что она давала ему, и на той зияющей пустоте, которая образовалась в его жизни после её смерти. Конечно, он хотел для неё лучшего, но теперь, когда он задумался об этом — особенно в самом конце, — это было лишь потому, что он хотел лучшего для самого себя. Он знал, что она делает его лучше, но мысль о её потере толкнула его на убийство детей… Это не могло быть здоровым. Были ли у него когда-нибудь здоровые отношения с женой? Не об этом ли хотел поговорить Грит, когда сказал, что хочет это обсудить? — Первый шаг к созданию такой, более здоровой любви — это узнавание человека. Чем больше ты кого-то знаешь, тем яснее видишь его потенциал. Потенциал его счастья, его способностей, его достижений. И хотя только время покажет, верно ли ты судил, ты можешь ненавидеть поступки даже тех людей, которые причинили тебе самую сильную боль, но при этом продолжать любить их самих. Не всегда легко отделить личность от её действий и ценить потенциал вместо проступков, но попытка того стоит. Энакин обдумывал эти слова несколько секунд, прежде чем снова взглянуть на своего разум-целителя. — Это звучит… грустно. Грит усмехнулся. — Рад, что ты по-прежнему используешь такие слова для описания эмоций. Молодец, Энакин. Было ли слишком по-детски признавать, что он вспыхнул от похвалы? Когда же он перерастет это… снова? — Но почему ты говоришь, что это звучит грустно? — спросил целитель. — Знать, кем человек мог бы стать, и видеть, как он это выбрасывает — потому что он всегда так поступает, — «Экспонат А»: Энакин Скайуокер, — это кажется… болезненным. К тому же, я знаю, что у меня был потенциал — мне твердили об этом столько, сколько я себя помню, — и я определенно его не оправдал. Вы хотите, чтобы я как-то отделил это от себя? — Даже в своих сомнениях Энакин не мог не оценить способность Грита возвращать разговор к исходной точке. Не был ли это его обходной путь, чтобы помочь Энакину понять, как применить идею любви к человеку без любви к сотворенному им злу? Грит улыбнулся. — Я бы хотел, чтобы ты попробовал. Ты, Энакин, — личность. Жизнь человека — само его существование — это удивительное событие. Человеческое тело — экстремальный пример статистической невероятности, почти невозможной, и всё же ты здесь. И это даже без учета твоего путешествия во времени. Тот простой факт, что существуют триллионы подобных форм жизни, не умаляет того, насколько ты удивителен и какого потенциала можешь достичь просто благодаря жизни. То, как ты можешь сознательно и вдумчиво менять мир вокруг себя — во благо или во вред, — это умопомрачительный дар, если вдуматься. И это лишь вершина гравитационного колодца, когда речь заходит об определении потенциала. — Кроме того, стоит помнить: если кто-то не реализовал свой потенциал сразу, это не значит, что он не сможет сделать этого никогда. В этом и заключается одна из функций прощения — других и самого себя: убрать блоки на пути к своему потенциалу. Признание собственных ошибок необходимо для роста, но цепляться за них и позволять им определять твою личность — значит доводить это признание до крайности. Это создает блок и не дает тебе расти. Зачастую, сдерживая себя, ты не восстанавливаешь истинную справедливость по отношению к тем, кому мог причинить вред (другим или самому себе). Ты позволяешь тем ужасным деяниям влиять на твою жизнь гораздо сильнее, чем они того заслуживают. — Осознание своего потенциала — это великий шаг. Осознание того, что ты разумен, что ты человек и совершаешь ошибки, — тоже великий шаг. Соединить обе эти мысли гораздо труднее, но ты должен понять, что обе они — часть тебя, если хочешь когда-либо реализовать свой потенциал. — Вы говорите, что мой потенциал всё еще может быть реализован… даже сейчас? — Мысль казалась чуждой, и ему было трудно в неё поверить. Грит кивнул. — Да, Энакин. Вот почему я хочу, чтобы ты простил себя. Энакин моргнул. Разум-целитель только что объяснил, почему он должен… и всё же… — Я не заслуживаю прощения. Это меньшее, что я могу сделать, чтобы загладить вину. Оби-Ван, должно быть, знал это, когда отправлял меня обратно. — Раньше это всегда казалось правильным. Та привычная уверенность всё еще была на месте, но внезапно показалась… какой-то диссонирующей. Грит моргнул. — Оби-Ван… отправил тебя обратно. — Ах да, они это не обсуждали. К чести разум-целителя, он выдержал этот метафорический удар, лишь покачал головой и двинулся дальше. — Может ли быть так, что он сделал это, потому что простил тебя? Как сделал твой сын? — Мой сын был невероятным человеком, такие приходят во вселенную раз в жизни, если не реже. — И он так отличался от Энакина, был гораздо больше похож на мать. — Значит, ты восхищаешься своим сыном? Путешественник во времени снова моргнул. Грит довольно часто ставил его в тупик подобным образом. — Да, конечно. — Разве ты не хотел бы тогда быть больше похожим на него? Энакин нахмурился. — Если это ваш способ сказать мне, чтобы я простил себя, то нет. — Но он чувствовал, как внутри него зарождается вопрос: а была ли его позиция правильной? Она просто казалась верной так долго… Но это не обязательно делало её истинной. Не подозревая о мыслях Энакина, Грит немного сник. Затем глубоко вздохнул. — Энакин, прощение себя не делает твои поступки правильными. Это просто значит, что ты их отпускаешь — перестаешь позволять им удерживать тебя от того, чтобы стать лучше. Это обещание, что ты сделаешь всё возможное, чтобы это не повторилось. Это и есть та пытка, о которой мы говорили. Какая польза вселенной от того, что ты не позволяешь себе проявить свои лучшие качества? Потому что, согласно Гриту, справедливость для тех, кого он убил и пытал, заключалась в том, чтобы стать лучшим человеком, каким он только мог быть, — и, надеясь, предотвратить повторение всего этого? Бывший ситх почувствовал, как его глаза расширились; он несколько секунд смотрел на своего собеседника, пытаясь осознать и аргументы целителя, и собственные мысли. Он открыл рот, чтобы ответить, но снова закрыл его, чувствуя себя немного похожим на рыбу, глотающую воздух. Затем он опустил взгляд на свои руки, крепко сжатые на коленях. Он всё еще не мог до конца принять то, что пытался сказать Грит… в основном по одной веской причине: — Я хотел бы реализовать свой потенциал, но я не могу простить себя, потому что я не могу себе доверять, — прошептал он. У него стояли блоки. Он это знал. Знал десятилетиями. Но они были его якорем, потому что он видел, куда его занесло без них… — Что ты имеешь в виду? — спросил Грит. Энакин наконец поднял взгляд, нахмурив брови. — Не понимаю, как это можно истолковать двояко. Грит просто выжидательно и с беспокойством приподнял одну из своих мохнатых бровей. Через несколько мгновений Энакин решил, что его гордость переживет этот удар и он уступит. — Решения, которые я принимал на протяжении всей своей жизни, неизменно оказывались неверными. Как я могу доверять себе в будущем, когда мой послужной список показывает, что я не справляюсь с трудным выбором? Он ожидал, что Грит ответит чем-то вроде «у всех бывают трудные решения» или какой-нибудь другой банальностью, которая на данном этапе просто не сработала бы. В конце концов, как можно спорить с холодной, суровой правдой? Вместо этого дралл поднес лапу к мордочке, задумчиво постукивая по ней. Наконец, он, кажется, на чем-то остановился. — Ты полагаешься на других людей. В этом и заключается суть системы поддержки. Энакин лишь покачал головой, вспоминая, как мать умирала у него на руках. — Системы поддержки бесполезны. Они просто бросают тебя, когда ты нуждаешься в них больше всего. — Когда он больше всего нуждался в Оби-Ване, того отправили на Утапау, потому что долг всегда был на первом месте. Когда ему нужна была Падме… что ж, она была рядом, но он не видел этого в то время, да и, честно говоря, возлагать такое давление на беременную жену всё равно не казалось лучшей идеей. Он думал, что у него есть Палпатин, и какой же монументальной ошибкой это оказалось. Стоит ли удивляться, что у него были проблемы с доверием к людям? — А как насчет Сири? — спросил Грит. Энакин опустил взгляд. Мог ли он доверять Сири настолько? Грит продолжал: — Она всё еще человек, поэтому, вероятно, не всегда может быть рядом именно в тот момент, когда ты в ней нуждаешься, но в последнее время она была рядом с тобой довольно последовательно. Правда. Но таким же был и Оби-Ван во время Войн Клонов. Оби-Ван, который столько раз приходил за ним… На Мустафар, чтобы убить его. Или чтобы остановить? Или чтобы просто спросить — почему? Всё вышеперечисленное? — А что насчет Асоки? Энакин вернулся в настоящее, и ему потребовалась минута, чтобы осознать сказанное Гритом. В этот момент он не смог сдержать скептического выражения лица. — Ей пять лет. И даже в будущем… она ушла. Брови Грита поползли вверх. — Ты знал её в будущем? Бывший Лорд Ситхов кивнул. — Она была моим падаваном. Разум-целитель внезапно выглядел так, будто осознал сразу несколько вещей. — Понимаю. Значит, она не вернулась? Ну, она вернулась, в каком-то смысле, но всё было уже не так, а потом, годы спустя, когда она поняла, что он не так уж мертв, как она поначалу думала, она попыталась прийти за ним. Вероятно, для всех было бы лучше, если бы его прикончили. — Да, но слишком поздно. Грызуноподобное существо снова заморгало. — Знаешь, я думаю, было бы неплохо сесть и просто пройтись по твоей временной шкале вместе с тобой, от начала до конца. Это почти вызвало улыбку на лице Энакина. — Это… было бы благоразумно. — В любом случае, ты должен быть так же терпелив со своей системой поддержки, как тебе нужно, чтобы они были терпеливы с тобой. Иногда они будут подводить тебя, но это не обязательно делает их недостойными доверия. Если у тебя проблемы, тебе нужно идти к ним, быть настолько открытым, насколько ты можешь, а затем позволить им помочь тебе. — Но только тем людям, которым я могу доверять… На этот раз моргнул Грит. — Ну да. В этом и заключается цель системы поддержки. — А что если… кто-то, кому, как ты думаешь, можно доверять… на самом деле этого не заслуживает? Тишина. Затем: — Это то, что Палпатин сделал с тобой? Энакин кивнул, внезапно почувствовав усталость. — Он был доверенным лицом. Наставником… другом. Я был таким тупицей. — Нет… ты был наивным, — голос Грита был мягким. — А он был мастером своего дела. Теперь ты знаешь лучше. Бывший ситх фыркнул, игнорируя жжение в глазах и заставляя его отступить. — Потребовалась всего лишь целая жизнь и миллиарды жизней. — По крайней мере, ты к этому пришел. Что уже больше, чем могут сказать многие, — ответил разум-целитель. — Но ты сделал это. И именно поэтому я не думаю, что ты заслуживаешь тех мучений, которым себя подвергаешь. Снова тишина; Энакин поднял взгляд на Грита, на чьей пушистой мордочке играла очень теплая улыбка. — Я… не знаю, смогу ли я когда-нибудь в это поверить. — Я и не ожидал, что ты сможешь просто отпустить всё это за одну ночь. Это займет время. И это нормально. Но я искренне верю, что ты справишься. И он действительно верил. Разум-целитель — по какой-то странной причине, которую Энакин не мог постичь, — действительно верил в эти слова. У него была такая вера в то, что Энакин исцелится и станет вполне здоровым человеком, с которым приятно находиться рядом. Это просто… не укладывалось в голове. Несмотря на это, он почувствовал какое-то шевеление в груди и обнаружил, что… он тоже хочет в это верить. Затем, на кратчайшее мгновение, он почти смог — почти прорвался сквозь усталость, муку и страх, которые были его постоянными спутниками. Почти. Он снова почувствовал себя опустошенным и измотанным. Плохо ли то, что он, кажется, начал привыкать к этому чувству? Грит, должно быть, понял, что дальше по этой линии размышлений он не продвинется, потому что довольно резко сменил тему. Или, может быть, он просто заметил время. — А теперь, прежде чем мы закончим сегодня, я хочу обсудить стратегию твоей завтрашней встречи с Канцлером. Всё тепло внутри Энакина испарилось; он сглотнул и опустил взгляд. — Стратегию? — спросил он, надеясь, что голос не выдаст его беспокойства. — Знаешь ли ты, как перехитрить манипулятора, Энакин? — спросил Грит. Путешественник во времени моргнул, а затем проницательно посмотрел на своего целителя. — Нужно дать им именно то, чего они ожидают. — Вспомнились слова Квай-Гона из их последнего настоящего разговора с призраком. — И нужно выставить «слабости», которые на самом деле не являются слабостями. Дралл кивнул, выглядя впечатленным. — Именно. Проблема с выставлением «слабостей» в том, что они должны быть правдоподобными. Поэтому нам нужно найти для тебя что-то, что сработает убедительно. Нам нужно представить ему раба с Татуина. — Я… не думаю, что у меня возникнет с этим много проблем, — сказал Энакин, неловко поежившись. Взрослому человеку это бы не сошло с рук, карк его побери! Грит печально вздохнул. — Нет, полагаю, не возникнет. Энакин почувствовал, как его брови нахмурились. — На нашей последней встрече я выдал себя за работника магазина высокого класса… Палпатин, скорее всего, не знает, что на Татуине нет магазинов высокого класса, но это всё равно не… невероятно, даже если он это выяснит. — Ты придумал себе третьего хозяина? — Грит, казалось, обдумывал это. Затем кивнул. — Да, да, я думаю, это сработает очень неплохо. Твой бывший «хозяин» мог быть разыскиваемым преступником из миров внутреннего ядра, кем-то, кто привык к финансовым преступлениям и скрывался там. Он мог научить тебя так хорошо говорить. — А потом он проиграл меня и мою мать на гонках. Это может сработать. — Он не совсем это планировал, но простое добавление еще одного хозяина, чтобы закрыть вопрос, было хорошим решением, которое давало ответы на многие вопросы, которые иначе вызвали бы затруднения. — И он мог бы быть тем хозяином, которого мне напоминает Палпатин. Грит моргнул. — Что? Энакин пожал плечами, надеясь, что выглядит более небрежно, чем чувствует себя на самом деле. Обсуждать это всё еще было неуютно. — Это была идея Магистра Йоды. Он предложил мне сказать… Канцлеру, что он напоминает мне одного из моих бывших хозяев. Дралл потер подбородок, кивнув на это. — Ровно столько правды, чтобы иметь возможность сочинять на ходу, но при этом закрывать дыры в нашей истории. Мне нравится. Путешественнику во времени это тоже нравилось. — Если ты дашь ему понять, что видишь большинство людей его возраста в таком свете, он, скорее всего, даже не примет это на свой счет. Или, по крайней мере, не почувствует, что он такой единственный. — Что касается слабостей, которые ты выставишь и которые на самом деле не являются слабостями… с чем тебе будет комфортно, Энакин? Мальчик нахмурился, раздумывая. — Тот, кто советовал мне, как манипулировать манипулятором, предлагал гонки. Грит поразмыслил над этим всего пару секунд, прежде чем покачать головой. — Если только ты не придумаешь какую-нибудь особо травматичную историю, это звучит слишком обыденно. Думаю, очевидный выбор — твои «хозяева» на Татуине. Энакин моргнул. — Простите? — Ну, ты сам говорил, что твой первый хозяин был не так уж плох, и ты не кажешься на него обиженным. «Второй» хозяин будет списан с самого Палпатина — это позволит легко вызывать нужные эмоции и при этом поможет тебе не терять связь с реальностью, напоминая, где ты находишься и с кем говоришь. А о «третьем» хозяине у тебя явно остались ужасные воспоминания, но это было так давно. — Не слишком ли это… рискованно — выставлять самого «Палпатина» в качестве слабости? Грит кивнул. — Потенциально — да. Решать тебе, но, насколько я понимаю, чтобы обмануть Палпатина, тебе придется демонстрировать очень правдоподобные эмоции. К тому же, он наверняка попытается отгородить себя от тех людей, что причиняли тебе боль в прошлом. Поскольку он будет пытаться отгородиться, по сути, от самого себя, это может быть даже… забавно. Что ж, это и правда звучало забавно. Ради такого стоило пойти. — Нам нужно будет придумать имя и более подробное прошлое для «второго» хозяина, но, думаю, это хорошая основа. Несмотря на нервозность из-за предстоящей встречи с Палпатином, наличие этого плана — плана, который действительно мог сработать — немного умерило его напряжение. — И если тебе понадобится еще одна «слабость», почему бы не представить ситуацию с матерью так же, как в прошлый раз? Вы разлучены, ты одинок, скучаешь по ней, не можешь с ней поговорить и так далее. Мы обсудим с Магистром Йодой, как скрыть от Канцлера тот факт, что она на свободе и вы всё еще общаетесь. Ты… думаешь, сможешь придерживаться этой легенды? Энакин обдумывал это несколько секунд, прежде чем кивнуть. У него всё еще были болезненные раны, связанные с матерью, поэтому он предпочел бы выставлять «хозяев» в качестве слабости, но всегда полезно иметь запасной план. К тому же, большинство мыслей о ней не были теми, что могли бы вывести его из равновесия. (Он отогнал воспоминание о том, как она умирала у него на руках, и о… последовавшей за этим резне. Он будет держаться подальше от этой линии размышлений). — В остальном придерживайся своего обычного распорядка дня, и всё будет в порядке. — А если он спросит об Ордене? Грит задумался. — Говори ему правду. Просто не упоминай сеансы у разум-целителя. И помни: на прошлой неделе ты съел что-то, что тебе не подошло. Это тоже может стать потенциальной «слабостью», ведь он может выставить это как оплошность Храма, который не защищает своих, или что-то в этом роде. — Неизвестная аллергия? — спросил Энакин. — Неплохо, — кивнул целитель, — хотя это должно быть недавним открытием, иначе странно, что они не заметили этого раньше. Я посмотрю, какие орехи используют здесь в еде. Выберем какой-нибудь редкий вид и исключим его из твоего рациона. Это подкрепило бы игру. Он чувствовал себя всё лучше и лучше по поводу всего этого… неужели чудеса не кончаются? — И твое поведение, когда ты начнешь чувствовать, что его присутствие подавляет тебя, будет…? Энакин слабо улыбнулся. — Сжимать мячик-антистресс и мятная конфета. — Последнее напомнит ему, что теперь он чувствует вкус и что он больше не в том костюме. Он больше не Вейдер, сколько бы раз ни Падал. Он больше не подчиняется этому человеку. Разум-целитель кивнул с довольным видом. — И ты помнишь коды? — Да, — ответил Энакин. Затем Грит заставил его пройтись по всем цветам, просто чтобы убедиться. — Хорошо, — кивнул целитель и глубоко вздохнул. — Я даю тебе последний шанс отказаться, Энакин. Тебе не обязательно это делать. — Дралл посмотрел на него своими глазами-бусинками, полными искренней заботы. От этого улыбка путешественника во времени стала еще более настоящей. — Я должен настоять на этом, Целитель. Грит вздохнул. — Да, я так и думал. Что ж, хорошо. Есть ли что-нибудь еще, что нам нужно обсудить? — Ну, я давно не видел D40, — нерешительно произнес Энакин. Его это немного беспокоило. — Верно, — сказал разум-целитель. — Потому что в последние пару раз всё было немного иначе. Ты хотел бы увидеть её сегодня? На самом деле — нет. — Нет. Не думаю, что она мне больше нужна. Дралл выдержал долгую паузу. — Да, я вижу. Хорошо, я обсужу это с Магистром Сио и Магистром Йодой. Только учти: если ты перестанешь пользоваться дроидом, это насторожит Совет. Они могут увидеть в этом улучшение твоего психического состояния и захотят вызвать тебя на допрос. Я не уверен, как долго мы с Сио и Йодой сможем еще тянуть время. Ах. Точно. — Они хотят знать о Сидиусе. И, честно говоря, они были крайне терпеливы. — Это была правда. Как бы Энакину ни не хотелось этого признавать даже самому себе. — Может быть… Мы скажем им, что я всё рассказал Магистру Йоде? — предложил Энакин. Тогда Йода смог бы сам это преподнести, и Энакину не пришлось бы об этом беспокоиться. Делало ли это его трусом? Убегал ли он? — Хмм, — только и сказал Грит, явно не будучи в этом уверенным. Тем не менее, он решил не давить, к облегчению Энакина. Вместо этого он произнес: — Хорошо, я попрошу его прийти на следующий сеанс к Магистру Сио. Но на сегодня, я вижу, с тебя хватит. Придумай биографию для своего нового «хозяина» после ужина и пришли её мне и Магистру Сио. А сейчас можешь идти. — Спасибо! — сказал Энакин, поспешно вставая и кланяясь. Он был уверен, что успеет сделать всё домашнее задание, придумать биографию «второго» хозяина и выполнить все поручения сегодня вечером, а потом сбегать на гоночный трек. Блирш наверняка будет рад его видеть. И Энакин тоже будет рад там оказаться. — Удачи, Энакин, — крикнул ему вслед разум-целитель. — Спасибо, — отозвался Энакин уже на выходе. Хотя он знал, что ему нужна не удача, а только Сила.