Волчья сирень

Какаши смотрел на два покатых, невысоких холма и силуэт в резиновых полусапогах, уверенно шагавший в сопровождении Конан. Небо оставалось ровным и серым, как асфальт, но у горизонта чуть светлело и розовело. Как бы Какаши ни пытался увериться, что решил отдохнуть в санатории, привести нервишки в порядок, самообман никак не получался. Сделав шаг в сторону, чтобы угол обзора не мешал ему наблюдать за чуть ссутуленной, беззащитной спиной, Какаши ругал себя за выброшенные сигареты. Вид и человек, идущий вверх по дорожке, угнетали. Курить хотелось страшно. Не от этого ли пейзажа — а именно таким, усреднённым, был больничный психиатрический мир — Какаши всё сильнее чувствовал инородность. То ли себя для этого места, то ли наоборот. В этой крошечной комнатке, где и не было ничего, кроме кровати, тумбочки и делающего сразу всё неудобным угла, за которым скрывался туалет, всё намекало на то, что Какаши безумен, притом настолько и очевидно, что все подготовились к его безумствам. А сам он при этом болен настолько, что даже примерно не может объять степень своего недуга. Кровать прикручена к полу, тумба с двумя выдвижными ящиками — и тоже недвижимая. Это скорее поощряло выкинуть какой-нибудь фортель, чтобы не обмануть чужие ожидания. Какаши посмотрел на светодиодный плоский светильник, вделанный прямо в потолок. У окна открывалась только верхняя горизонтальная фрамуга, и то под острым углом, а чтобы её отворить, сначала пришлось почувствовать себя идиотом. Когда Какаши подцепил ручку крючком, найденной в шкафу штанги, он уже было решил покинуть эту психушку по-английски. В дурдоме не должно быть дурдома, иначе как здесь можно стать здоровым, — постановил Какаши. Он глубоко вздохнул, почесал за ухом и вспомнил напряженный взгляд медсестры. Скорее всего, вернее совершенно точно, Конан предупреждала и про время подъема, и про пижаму, но бесцеремонная побудка в семь стала внезапностью. Не успел Какаши проморгаться, как подмышку ему запихнули градусник. Какаши жалобно посмотрел на медсестру, но та, вернувшись с рейда по другим комнатам, изучила цифры на пиликующем устройстве и скомандовала тащиться на взвешивание. Ну Какаши и встал. Как вчера лег – в одном исподнем. Девушка сделала шаг назад и уставилась на него как на прокаженного: «Почему вы не в пижаме? Оденьтесь!» Какаши тут же принялся извиняться. Оказывается пижама лежала на тумбе, а он этого не заметил. Потом в конце коридора его, уже в пижаме, взвесили, прошерстили голову на наличие блох и вшей, потом неприятно попережимали руку манжетой тонометра. Как только случилась возможность удрать, Какаши, поджав хвост, ей воспользовался. Но тут в нос с потолка потёк свежий воздух, наполненный осенним гниением земли, запахами умирания и принятия. Природа готовилась к обновлению через глубокий сон, похожий на смерть. И всё в ней было спокойно. Комната наполнялась сырой, холодной погодой и умиротворением. Какаши прикрыл глаза. Мысли тут же покинули его разгоряченную стыдом и сомнениями голову. Какаши заправил кровать, и начищая зубы в крохотном санузле, попытался вспомнить, что там ему вчера рассказывали про общие душевые. Вдруг тут и моются в пижамах? От греха подальше Какаши пошарил в тумбе и выяснилось, что в нижнем ящике был еще один комплект одежды. Переодевшись, Какаши понял, что в нем бушует волчий аппетит, а завтрак вот-вот закончится. Вряд ли его оставили бы без еды, не приди он в положенные часы, но лишней идиотской ситуации совсем не хотелось. Видимо, и впрямь сами ландшафты и свежий воздух оказывали на Какаши «благотворное влияние», как и гласил официальный сайт. Хотя Какаши точно знал, что большие открытые пространства ему не очень подходят — они для травоядных, — но яркое чувство голода, вне обострения, ему давно было незнакомо. Спустившись по лестнице на первый этаж, Какаши не пришлось путаться в направлениях. Во-первых, их было всего два, для проверки второго надо было поворачивать за угол, а во-вторых, запах столовой, её гомон и звяканье не направили бы по нужному пути только мёртвого. Ну и широкий, в две створки, проём чуть наискосок уже был перед глазами. Ненавязчивое раздумье, в коем Какаши находился от силы несколько секунд, одна из медсестёр очень кстати приняла за замешательство и подошла с вопросом, не нужна ли помощь. Удалось уточнить про душевые и последующий распорядок дня. Как оказалось, тут могут и оставить голодным — «можете совсем опоздать», — как выразилась девушка, а общие душевые были на втором этаже. Провожая Какаши до столовой, его дополнительно заверили: «не волнуйтесь, в душевых мы ставим наблюдателя». Какаши улыбнулся и помотал головой: — Слава богу, теперь-то я спокоен. В столовой народу уже и впрямь почти не было: только лязг стекла и разговоры санитарок, перекрикивавших шум воды, да три парня за одним из нескольких столов. На тележках громоздились кучи посуды, а из окошка выдачи на Какаши посмотрели недобро. С облегчением Какаши сел у окна с приоткрытой створкой. Пока мягкая котлета по куску катилась в горло, оставляя на языке жирный след, разговор у парней за столом разошёлся. Сначала они поглядывали в сторону Какаши, потом, видимо, это им надоело, и они полностью сосредоточились друг на друге. Какаши от них тоже отвлёкся и, дожёвывая завтрак, похожий на обед, засмотрелся, как санитарка возила тряпкой по полу в дальнем углу. У входа вдруг обнаружился внушительно подкачанный мужик, который удивительным образом сливался с обстановкой похлеще любого хамелеона. Какаши от неожиданности замер. Но тот, увидев, что Какаши доел, кивнул и ушёл. Оставалось надеяться, что это был не банный смотритель. Потом Какаши чуть не порезал губу о край пластмассовой ложки и призадумался, есть ли на свете что-то безопасное. От пятого способа убийства самым безопасным столовым прибором его отвлёк шёпот. Парень с длиннющим хвостом, не таким уж густым, что парень и сам осознавал, зачёсывая волосы повыше и распушая их поближе к корням, пригнулся к столу. Выкатив глаза на собеседников, он делал широкие пассы, как ведьма, заговаривающая своё зелье. Хотел Какаши или нет, но слух контролировать не выходило, а парень и впрямь привлекал к себе внимание. Он как будто говорил по секрету. Речь шла о подсобках в кабинетах врачей. — Нельзя туда попадать, понятно, не? — устрашал златовлас. — У них там операционные, ага! — Да ладно! — гоготнул парень с зализанными назад абсолютно белыми волосами. Он походил на лемура. Под глаза ему так и просились размазанные круги макияжа — и на фоне «Раммштайн». — Харе гнать! — Да инфа сотка, дебил! Все уже знают, ага! — Да… я правда такое слышал, — вступил третий — но только про острое отделение. Лоботомию там регулярно проводят, но это исследование тайное, и в корпусе места мало. — Да херня! — лемур скривил недовольную мину. — Ну и ладно! — пушистый хвост аж заходил ходуном, когда его владелец двинул кулаком по столу. — Отвернёшься хоть на минуту от мозгоправа, а он тебе дрель в мозг как запихнёт! Ж-ж-ж — и всё! Станешь как Сасори. После упоминания имени лемур вдруг напрягся: — Сасори же сразу такой был… — Да ты его при поступлении не видел. Нормальный чувак был. А потом первый раз на приём сходил — и всё, — для убедительности знавший первоначального Сасори цыкнул. — Хидан, — третий парень положил руку на плечо уже совсем насупившемуся лемуру, — ты не бойся. У твоего же врача нет в кабинете подсобки. Да и ты тут давно. — Да хер его знает, я внимания не обращал. — Да точно есть, ага! Не верю, что ты такой тупой, если тебе часть мозга не отрезали! Тайна превратилась в шутку, и Какаши решил не слушать дальше. Пока он убирал со стола и относил поднос, а потом выходил из столовой, Хидан рявкнул на хвостатого — оказалось, что того зовут Дейдара. А стоило Какаши выйти, как за его спиной раздался оглушительный хохот. В коридоре оказалось людно. Каждый до определённой точки так или иначе двигался по единому маршруту: пройти мимо большой маркерной доски, кинуть взгляд на неё и определиться с направлением движения. Кто-то шёл сразу к закрытым или, наоборот, распахнутым настежь дверям врачебных кабинетов, кто-то шмыгал за угол к процедурному и таблеточным кабинетам, парочка пациентов вернулась в столовую — видимо, с предложением помочь с уборкой. Доску вчера ему обозначили как «табло расписания». Какаши встал супротив проведённых по линейке столбцов и тут же нашёл свою фамилию: через линию от неё была фамилия врача, а ещё за одной — номер кабинета. Времени на приём было выделено аж час, и, очевидно, это соответствовало отметке «первично» в четвёртом столбце. Какаши тут же устал от этой беседы, хотя до неё ещё было пятнадцать минут, от предвкушения которой он тоже уже утомился. От навалившейся усталости расхотелось идти изучать корпус, потому он добрёл до кабинета с закрытой дверью, оказавшегося буквально в нескольких метрах от входа в столовую. Рядом предусмотрительно стояла банкетка, на которую Какаши и опустился. Все пятнадцать минут, пытаясь отвлечься от стойкого сладковатого запаха еды, он размышлял, как отвечать на каверзные вопросы, и ответы выходили у него превосходно. У себя в воображении Какаши выходил чуть ли не здоровее, чем врач. — Там ничего нет, пойдем–пойдем скорее в процедурку. Нарочито доброжелательно и громко медсестра пыталась отвлечь пациента, от его занятия. Кажется, это был тот третий, сидевший к Какаши спиной в столовой. Парень, встав на четвереньки, усердно копал линолеум. Девушка случайно перехватила взгляд и, видимо подумав, что Какаши взволнован зрелищем, улыбнулась. Наклонив голову, она уточнила: «с ним всё будет нормально, ничего страшного не происходит». Какаши кивнул, а парень перестал копать, поднялся и, тут же схваченный под руку медсестрой, побрёл за угол. Тут несколько раз цокнула щеколда. Через секунду над дверью загорелась лампочка «Входите». Какаши вздохнул ещё раз и вошёл в кабинет. Внутри оказалось очень даже уютное пространство. Какаши сравнил бы его с дуплом белки из детских книжек. Тёплый жёлтый свет, дерево — как будто и впрямь случайно зашёл к кому-то в гости домой. Но, как и во всём больничном, сколько ни прячь, проступали очертания казенной пыточной: два стула — один для записывающего, второй для говорящего — и стол то ли для удобства ведения документации, то ли как физическая преграда от нападения психа на врача. Из-за двери в правой стене донеслось громкое чертыхание. А потом в проёме, за которым точно угадывалась кладовка, образовались знакомые громадные брови. Тут же под ними расцвела лучезарная улыбка. — О! Приветствую! — семимильными шагами пересекая кабинет и протягивая раскрытую ладонь, поздоровался Гай. — Присаживайся! Тебе холодно? Выпуская из пальцев горяченную ладонь, ошарашенный, но сохранивший спокойствие и скепсис перед лицом кладовки Какаши уточнил, что всё отлично. Под радушным взглядом он уселся на стул, больше походивший на кресло, и долго не мог найти место своим и впрямь холодным рукам. В итоге они сами сложились на коленях, как у детей на утренниках. — Тогда почему ты в шарфе? — О… я люблю в нём ходить. — Укутавшись по самые брови? — с доброй ехидцей удивился Гай, поднимая свои безразмерные гусеницы. — Нет, нет! — Какаши поднял руку с колена и неловко ею помахал. — Просто в коридоре сильно пахло едой, а шарф… — опомнившись, он сдёрнул ткань с лица. — Я так спрятался от запаха. Гай понимающе покачал головой. — И как сейчас? Комфортно? Можно проветрить. Какаши посмотрел исподлобья на врача. На Гае расстёгнутый халат смотрелся очень естественно, и всё-таки это был белый врачебный халат. Стоило ли так уж честно разговаривать, даже если помощь ему и впрямь нужна. В кабинете сильно пахло. Его нос различал кусачее моющее средство с отдушкой, и на полках с книгами был спрятан диффузор, откровенно химозно и пошло воняющий сиренью. Какаши разобрал бы ещё много оттенков, но сирень в прямом смысле била в нос и отбивала желание дышать. — Нормально, — еле сдержав чих и надавив пальцем под носом, усмехнулся Какаши. Доктор, кажется, ему не очень-то поверил, но, улыбнувшись в ответ, наконец решил перевести тему. Какаши не удалось долго этому порадоваться. — Тогда расскажешь, что тебя сюда привело? Если что, никакие вопросы я не задаю для праздного любопытства. — В это утверждение Какаши верилось уж совсем с трудом. — Всё, что я спрашиваю, нужно для того, чтобы разобраться в твоём состоянии, понять, как я могу помочь. Если тебя что-то смутит или вопрос покажется странным, сразу говори. За панибратством — сухая, формальная история, как рассохшийся мост над пропастью. Сколько раз он водил по нему экскурсии? Вряд ли Гай сможет его удивить, но чем чёрт не шутит. Вдруг. И Какаши пожал плечами, соглашаясь на условия. Он знал, что разговор быстро ему надоест, но был обязан его продолжать. Давным-давно, в совсем другой жизни, но точно в таком же положении супротив врача, сначала он истошно доказывал, что здоров, потом, разочаровавшись в своей возможности объяснять и обидевшись на глухоту и предвзятость врачей, огрызался. Что ему следовало делать теперь? Он так ничего и не понял за свою упрямую жизнь, только то, что жизнь его была неправильной, если дела его теперь таковы. Нет, Какаши всё так же претило открываться незнакомому человеку. От вопросов про образование, работу, первые признаки заболевания хотелось вскочить и крикнуть: «Да что вы знаете, чтобы называть меня больным? Лучше молча проводите свои эксперименты с дрелью!». Но вместо этого он терпеливо давал ответы, незаметно вытирал ладони о штаны, делал вид, что задумывается при вопросе о симптомах. Симптомы — какое пустое, ничего не описывающее слово. Вот о чём он думал. Как он спал или спит, как у него с аппетитом, чувствует ли он вкус еды, может ли получать радость от того, что её всегда приносило? Конечно, может. Только делать то, что её приносит, быть тем, кто позволяет себе её искать, — не может. Больше не может. По ходу беседы взгляд Гая становился всё внимательнее. Тот всё больше молчал, кивал и меньше улыбался. Теперь он окончательно походил на свой кабинет — располагающее к себе тепло, в котором бежит подстрочник холодных, невыводимых выводов. — А отец? — чем дольше шла беседа, тем больше Гай в вопросах переходил на слова, которые использует сам Какаши. Стратегия вызывала уважение — Гай не пытался давить и осуждать через скрытые личные смыслы обыденных слов. Какаши пожал плечами и одёрнул себя, вновь поднимая нос из платка. — Да ничего. Думал, что я придумываю. Детские игры. — Не пытался тебя понять? — Да какое это имеет отношение? — Какаши чудовищно устал. Он уже с трудом сидел, будто в капкане, и дёргал попавшейся в ловушку ногой. — Может, и пытался… — рот пополз в оскал. Какаши облизнул губы. — А как понял, так и не пережил. Гай промолчал, всё так же сочувственно и внимательно глядя на сбитого в ком раздражения и желания бегства Какаши. — Ты готов начать лечение? Какаши закрыл глаза. Сердце мерно стучало и разгоняло по венам вой. — Да, — открывая глаза и возвращая уже спокойный взгляд врачу, согласился Какаши. Гай улыбнулся, а потом, размашисто написав несколько слов на латыни в разлинованном листе, протянул его Какаши. — Отдай в таблеточный. Там тебе выдадут первую утреннюю порцию. Какаши взялся за лист и ничего в нём не разобрал — только сокращение «mg». Около одного слова миллиграмм казалось чересчур, а у второго — маловато. И то и другое настораживало, как и то, что препаратов было два, что как-то не вязалось с понятием монотерапии, которое в начале беседы объяснил Гай. Но в итоге сейчас Какаши только и хотелось послать все эти закорюлины к чёрту, не чувствуя с ними никакой общности. — Эй, ты куда? — хохотнул Гай, останавливая уже поднявшегося из кресла пациента. — Давай расскажу, что и для чего. — Вот уж не нужно, — махнул листком Какаши, удивлённо поднятым могучим бровям. — А диагноз пока предварительный, но наша больница как раз тебе подходит — не сдавался Гай, как будто Какаши выразил хоть малейшую заинтересованность. — Пока больше симптоматическое лечение. Вернее, на депрессивное состояние твоё. — Да понял я, — терпение у Какаши исчерпалось. Пусть зарубит, в конце концов, на своём огромном носу под своими чёрными гусеницами, что «спасибо, не надо» значит ровно то, как звучит. Но Гай опять сделал вид, что грубоватый ответ его полностью удовлетворил и ничуть не задел. Он встал из-за стола и попрощался, напомнив, что завтра Какаши обязательно должен к нему прийти и рассказать «как там со сном». У самой двери Какаши уточнил, скоро ли начнутся занятия в лесу, на что Гай расплывчато ответил, что всё будет зависеть от его, Какаши, самочувствия, но противопоказаний нет, так что вполне скоро. — Любишь природу? — скорее риторически поинтересовался Гай и, расплывшись в улыбке, добавил: — Надеюсь, что там мы увидим твой нос. Какаши поправил шарф, чтобы не сильно резал переносицу, и, улыбнувшись в него на прощание, вышел из кабинета. Конечно, он любил природу — она то и дело его звала. Он и сейчас точно определял лес на юго-востоке, совсем близко. — И ещё, — Гай снова окликнул Какаши, — постарайся оценивать своё состояние немного со стороны. Будь к себе внимателен, как к самому дорогому человеку.