Искренний.

*** Мой милый друг Артур сегодня подарил мне несколько клеëнчатых тетрадей и десяток ручек, дабы тоска не взяла меня в заточении. Здесь меня часто спрашивают, что привело меня сюда. Я написал много историй, но какая моя? Полагаю, пока у меня есть время, я должен поведать вам еë. Ненавижу дневники ровно так же, как люблю прокручивать свои диалоги с другими людьми в голове долгие годы или писать свои мысли на салфетках. Не берусь толковать истину, ибо еë не существует, но даже если она есть, я еë не знаю. Я лишь предлагаю посмотреть на Новелль-Мезон 560-х годов через мою оптику. Меня зовут Романо Варгас. Я родился в семье си́бущей, представителей покорëнных народов Астрии, в мировой столице притонов, карательного образования и антидепрессантов или, как называли его городские чиновники, городе серебряных монет "Аргенти". В детстве мои родители развелись и "поделили" меня и моего младшего близнеца, потому что к тому моменту настолько возненавидели друг друга, что в жизни не смогли бы оставить обоих другому. Чем старше я становился, тем безнадëжнее становилась реальность вокруг меня. Мне было десять, когда началась Южная Война 542-ого года. Все вокруг обезумели, и я вместе с ними. Единственное, что меня спасало - книги. Когда мир вокруг меня становился похожим на одну большую сюжетную дыру, я уходил искать их в выдуманные. В свою восемнадцатую весну я расплатился наследством моего отца с бандитами, именующими себя "Портовыми волками", пересëк океан и приплыл в порт Новелль-Мезона, бросив мать и брата на произвол судьбы. Я поступил в какой-то коллéж на какую-то программу просто чтобы получить какое-то образование. Выбрал я его очень просто: по удобному столу, на котором можно было спать и писать во время пар. Я не был тусовщиком, но и не отличником. Я просто писал. Писал, бегал за редакторами, чтобы они напечатали хотя бы три четверостишья на полях своих газет, снова писал. Затем я решил побыть самиздатом. Не знаю как, но я продал свои первые сто пятьдесят книг за несколько месяцев. В основном их покупали такие же мигранты, как я, порой за чисто символическую сумму. Было приятно слушать отзывы как скептиков, так и новоприобретëнных поклонников, а самое главное, что людей, читавших мои романы. Их передавали из рук в руки, их обсуждали, меня стали узнавать. Впервые мне показалось, что меня полюбили. Тогда я и встретил Артура Кëркланда, моего лендлорда. В общем, я уже пересказал вам типичную статейку про меня в абстрактном глянцевом журнале года так 561-ого, добавив чуточку правды, до которой вы бы и так догадались, если у вас хоть немного работает мозг. Кстати, в том году всë и началось. Я уже был самым известным си́бушем современности. Не буду врать, я этим пользовался. Деньги и слава дурманили мою голову хлеще любого алкоголя или веществ. Я спускал все авансы на самую разную дурь. Сигареты, выпивка, препараты. Меня не волновало ничего кроме этого. Я покупал и употреблял дрянь, чиркал, что попало, отдавал рукопись, получал плату и по кругу. Сбылась моя мечта. Я стал популярным и известным. Меня покупали, меня скармливали толпе, а я был и не против. Новель-Мезон тех лет был проблемным подростком. Конфликтным, пошлым, матерящимся через слово, будто он вчера узнал, чем занимаются взрослые наедине. Собственно, ему было без разницы, что обсуждать. Он хотел информационный шум, он был зависим от него, при том от любого. Почему юбка платья императрицы Австрии стала на целых полсантиметра короче, с кем, если не с женой, провëл ночь мэр, смысл книги какого-то больного си́буша - всë это абсолютно никого не волновало. Но с лëгкого пера моих коллег по мастерству писать - журналистов, эти вопросы превращались в проблемы мирового масштаба. Собирались консилиумы, дискуссионные клубы, эксперты разных областей тратили своë драгоценное время на такую чушь. За это я и ненавидел, как я их тогда называл, "журнашлюшек". Но оглядываясь назад, я понимаю, что мы с ними не такие уж и разные. Я, как писатель, должен осмыслять этот мир. Они же, в свою очередь, делали его бессмысленным. И вот, в очередной раз поругавшись с Артуром, я вышел из его кабинета, оскорблëнный и униженный. Мы всегда общались на астри́, может то было скрытностью, может тем самым канатом, крепко связывающим нас уже долгие годы. А может, это позволяло нам не выбирать выражения, когда наши отношения поднимались до наивысших точек. Ноги несли меня на выход из этого поганого здания, пока я не столкнулся с каким-то парнем с бумагами. Все листы разлетелись кто-куда. Я выругнулся на капперском, на что получил "извините" на том же языке. Взглянул на собирающего листы - действительно, саузбуш. Он смотрел на меня очень пристально. Мне стало неудобно, и я пошëл дальше, кинув оскорбление назад. Но я всë равно чувствовал этот взгляд на себе, потому ускорился. Улица центрального района, залитая ярким майским солнцем, встретила меня своей обычной суетой. Магазины дорогой одежды, на которую обычные люди копили, чтобы быть в ней похороненными, пекарни, в которых хлеб стоил дороже, чем поход в ресторан на моей Родине, офисы, аренда которых - половина выручки. Что меня всегда шокировало в Рю-Блю, так это то, что кто-то действительно всем этим пользовался. Что ещë больше меня шокировало, так это то, что у Артура был офис именно на Рю-Жюн, и он пускал меня туда не из жалости, а по делу. — Эй! — услышал я голос того парня за своей спиной, — А я думаю, на кого ты похож! — Сразу на "ты"? Хм, и на кого же? — переспросил я. Я был откровенным хамом, но сам удивлялся, когда встречал нахала, подобного ему. — Романо Варгас! — произнëс он, как ответ на главную загадку человечества, — Мано, знаешь, я твой фанат. — Если ты действительно мой фанат, ты должен знать, что я Романо. — Правда? А мой шеф зовëт тебя по другому, — только один человек называл меня так на то время. — Арти? — легко догадался я. Я, в свою очередь, был единственным человеком, называвшим сэра Кëркланда так. — Так зовëшь? При нëм? И он отзывается? — Ну, типа. — А я думал у вас отношения капитан и юнга. — В каком смысле? — разозлился я. — В смысле, что он главнее, — пояснил он, — я помню, как ты переехал сюда, твои первые отзывы. Ты называл слог современных бестселлеров "мëртвых языком", персонажей "уродливыми статуями, слепленными Джованни, если бы его в детстве головой роняли", а авторов "самодурами-псевдоэрудитами, мастурбирующими на словари мифологем". Все в моëм доме считали тебя закомплексованным городским сумашедшим, из-за которого и пошли стереотипы про си́бушей. — А ты? — А я желал тебе сделать всех. Я радовался как за себя, когда ты подписал контракт с агентством, а потом и с издательством. А потом... Ты стал меняться. Больше никакого конфликта, никакого отступничества, ты стал частью того, против чего боролся. Я понял это, когда увидел твоë фото на светском вечере с тем, кого ты раньше называл своим идейным врагом, — сказал он с такой тоской по неслучившемуся, что мне стало даже стыдно, — впрочем, может оно и к лучшему. Может, я просто не знал тебя, и ты никогда не был протестом. — Знаешь, ты вообще носишь дешманский протëртый костюм не по размеру, думая, что выглядишь так солиднее, иначе я не могу объяснить, зачем ты носишь это зелëное нечто в такую жару, но я не говорю это с таким лицом, будто ты мне должен! — что всегда было моей негативной чертой - я слишком часто хотел кого-то обидеть, ибо меня задеть было проще простого. Парень без бумаг остановился и многозначительно замолчал. Не буду врать, тогда я был рад, потому что надеялся, что он просто пошлëт меня. — Моя мама сшила его моему папе, перед тем, как умереть. А потом и он умер, — ответил он. — Может, ты и ценишь это. Но для людей это просто уродский костюм. — А что для тебя? — спросил он, продолжив идти за мной. — Просто костюм... Не более, — мой талант был в том, чтобы подбирать выражения. Порой самые мерзкие. Но я ответил то, что ответил, — я не изменился. Просто.. Стал известнее. И он больше не шëл за мной. *** Я не хотел идти на ту вечеринку, но после встреч с Артуром всегда хотелось упороться и приблизить свою смерть. Кто еë устраивал? Я не то, что не помню, я вовсе и не знал. Зато я прекрасно знал, что там найдëтся дорожка и кредитка, а этого мне было достаточно. Проснуться под мостом на другом конце города? Меня устраивало. Пока было ещë мало людей, я выпил несколько коктейлей(в основном представляющих из себя немного разбавленные разные виды текилы), занюхнул, но цвета всë также вызывали тошноту. Заледенела десна, ощущения обострились, но в плохом смысле. Обострились ощущения духоты и тлена. Что-то было не так. Похоже, даже кокаин не мог помочь мне той ночью. Ноаые люди смешались в одну спиртную неоновую массу. Если описывать клуб семнадцать, то только одним словом. Синтетический. Синтетическая одежда, синтетические наркотики, синтетические звуки инструментов из синтезатора, синтетические эмоции, синтетическое всë. Тревога не покидала меня. Я пытался убедить себя, что порошок из-под полы делал меня весëлым, пусть и на одну ночь, поэтому попытался смешаться с этой массой. А в голове крутились слова того саузбуша и Артура. "Знаешь, твои тиражи упали... ...Нет, их также раскупают и печатают также, но доптиражи перестали быть необходимыми," — упрекал меня он, когда я дал кому-то автограф. "Может, я просто никогда не знал тебя.." — разочарованно вздыхал незнакомец, пока я делал вид, что мажор, сошедший на сию грешную Землю с карикатур на карикатуры, понял мою книгу. "Мано, ты ничем не лучше других. Ты может и драгоценный, но в любом случае просто камень. Если нужно будет, я найду другой и ограню его. А вот тебе нужен хороший ювелир." — цинично высказался он, когда я расписался под "незаменимые всë-таки есть". "..ты никогда и не был протестом." — прозвучало где-то на грани моего сознания, когда я выпивал со своим старым боссом-редактором газеты, что не ставил меня ни во что. "Нет, ты не знаешь, что тебе писать. Забыл, кто твой талант твоим кормильцем? Или хотел, чтобы твоя несчастная жена тянула тебя и твоë 'искусство'? Хотя, помню, у тебя в одно время была девчонка, у которой ты клянчил деньги. Надеюсь, ты помнишь хотя бы еë имя, милая девочка была." — милорд был недоволен мной, но уже когда я флиртовал с какими-то девушками. — Ааа, идите вы все к чëрту! — не выдержал атак с двух сторон я и ушëл в угол, где почти никого не было, даже не глядя на недоумевающих миловидных гарпий. "А что для тебя?" "Просто костюм... Не более." — даже когда я просто сидел, меня не покидали эти грëбанные голоса, раскалывающие мозг и дробящие сердце, печень и почки одновременно. Повеситься в туалете на собственных кишках казалось чем-то расслабляющим. "Это Варгас? Он что, употребляет?" "Ага. Он же под веществами хуйню свою писать начал. Конечно, каждый зарабатывает по-своему, но я не понимаю тех, кто у этого нарика начал покупать книги. Он же буквально по домам ходил, как сектант. Каким долбоëбом надо быть, чтобы открыть дверь такому вообще?" "А он не услышит?" "Конечно нет. Он же уже там." — сначала я подумал, что мне говорили это ранее. Но потом до моего воспалëнного мозга дошло, что прямо передо мной стоял автор столь нелестной характеристики о моих ранних читателях и обо мне. Я встал и подошëл к парочке, обсуждавшей меня. Я стоял и молча смотрел на них. — Что-то не так? — начал первым он. В ответ я лишь набросился на него и стал бить его по лицу. Музыка стихла. Кто-то заступился за него, в итоге меня вышвырнули из заведения. Тусклые фонари вместо неоновых ламп ослепили мне глаза, голова кружилась, я свалился с ног. Яркими теперь были лишь костяшки моих пальцем, окрашенные в красный. Цвета плыли, словно весь мир был нарисован акварелью, и в этой серо-синей смешавшейся краске даже ярче огней светящихся баннеров отличались коричневые и зелëные пятна передо мной. А потом всë и вовсе погасло, кроме этих пятен. Я чувствовал, как касались моих синяков, что они переставали болеть. Были ли то чудеса, свойственные святым? Я прислонил свою ледяную ладонь к его щеке и обжëгся, я чувствовал, как она тает, но я никогда бы не отпустил. До моих ушей доносился голос размеренный и мелодичный, как капанье дождя на асфальт, как журчание горного ручейка далеко на Севере, как взмахи крылышек маленькой коллибри над нежным, только распустившимся бутоном. Меня трясли, меня пытались поднять, а я просто улыбался последним дураком. Затем чужие пальцы подняли моë лицо. Мой ангел-хранитель смотрел на меня. Рябь на акварельном рисунке, которым я представлял мир, успокоилась, и как только я увидел, кто передо мной, я понял, что это не ангел. Это мой суккуб. Он смотрел на меня с отвращением, ему то моë состояние было чуждо, но тем не менее он также заметил во мне что-то знакомое. Почему же я назвал его демоном? Иначе зачем ему конский хвост? Сирены также приманивали моряков своими голосами. Но если то и так, то к нему я поплыл бы, даже если бы залил свои уши воском, зная, что если слишком сближусь, он растерзает меня и моë сердце на части. Но кем бы он ни был, его усталый и немного тоскливый взгляд тушил и раздувал лесной пожар внутри меня одновременно. И чего бы он от меня ни желал, я желал его. *** Проснулся я в беспамятстве, в чужой квартире, а главное, в чужой постели, по-свойски обнимая чужого человека. Я поднял одеяло. К счастью, мы оба были в одежде, при том в уличной. За окном рассветало, значит около четырëх утра. Лучше бы я проснулся под мостом. Летом там тепло, единственное, там часто собираются алкоголики, наркоманы и комары. Собственно, меня легко можно было бы отнести и к алкоголикам, и к наркоманам, и к кровососам, вопрос в том, приняли бы они меня. Мне показалось забавным, что я на мгновение подумал, что мы могли переспать. В конце концов, бумажник, в отличие от меня, работал. Я осмотрел комнату. Спальня, которая зал, который кухня, была выполнена в стиле нового си́бушского шика. Убогие стены, заплесневевшие в одном углу, без намëка на подобие обоев. Кстати, постель была кривым и маленьким диваном с чехлом, пыль с которого подсвечивали утренние лучи солнца. По двум сторонам стояли два кресла-кровати с такими же отвратными чехлами. Маленький стол, старый жëлтый холодильник, который возможно когда-то был белым, на удивление отсутствие тараканов(не исключено, что они сбежали, ибо есть им было нечего), письменный и кухонный стол в одном лице. Милое жилище, одним словом. Сам бы я в такое не вернулся никогда, но у многих такое вызывает тëплые чувства, особенно когда они оттуда съезжают. Вспомнил, как за такую квартиру в наследство от тëти мой сосед по комнате всем своим родственникам глотки рвал. И получил ведь. "Племянник, наследство, рвать глотки..." — три слова, которые стали для меня роковыми тем утром. Мой взгляд зацепился за ручку и листы возле выключенного из розетки пузатого телевизора на тумбе. Я встал. В глазах потемнело, меня сразили жажда и похмелье. Я заварил кофе три в одном, положил на стол ручку и листы, и текста сами стали приходить ко мне в голову. Так я и написал свои первые заметки для "Любимого дяди". Я попросил моего Арти привезти мои черновики из моего дома сюда, чтобы я дословно цитировал, что я тогда написал. Прошу простить мне нецензурную брань. Вот наш главный герой. Роберт Тэтчер - бедняк из знатного рода, жадный до денег мудак. Он, как и три его кузена(тоже жадные до денег мудаки), являются ближайшими наследниками миллионера Шона Тэтчера, умершего от оспы. Они вместе организовывают его похороны, чтобы выполнить условие для получения доли. Всем четверым достаëтся поровну, кроме Роберта, ведь доля его мëртвой матери достаëтся ему. И своей любимой и единственной сестре Шон завещал... Ключ? Нет, не от яхты, машины, погреба или чего-то ещë, просто ключ. Перед похоронами, когда гроб стоял в гостиной, он отпиздил своего старшего кузена, и они разъебали крышку гроба. Старший съебался, а вот долбоëб на главном герое остался. Он заметил, что в гробу(помимо стрëмного вонючего трупа) лежит дорогая шкатулка. И естественно, блять, она открывается именно этим ключом. А внутри камней хватит, чтобы город отгрохать, но это не булыжники. Ну, и потом он начинает прыгать по писькам всех, чтобы никто не узнал о ней, и он смог забрать еë себе. Когда моя рука уставала, я смотрел на спящего незнакомца, и мне было легче от мысли, что он это прочитает, от воспоминания, как он был рад, когда узнал меня, от осознания, что когда он спит, его лицо не выражает тоски и беспокойств. Я ненавидел себя за то, что я не хотел уйти из ублюдского дома из-за парня, чьë имя я не знал. Часам к семи утра, когда ему уже нужно было вставать, я убрал всë на место, свернул листы к себе в карман и стал обуваться. У него зазвонил будильник. Он с едва открытыми глазами перевëл его на несколько минут позже, а я в это время ушëл. Когда он проснулся, от меня осталась лишь замоченная в раковине чашка из-под кофе.