Искренний.

Кабинет Артура у него дома (бывшая комната Альфреда), корабли в бутылках, семейные фото, музей имени Фредди (кубки, дипломы, футболка университетской сборной по футболу), хозяин вышел на пару минут, сдавшись после очередного раунда боя за правки, естественно для того, чтобы достать чай для успокоения, потому что нам обоим его так не хватало. Я лениво рассматривал каталог магазина техники, делая вид, что понимаю значения чисел характеристик, как вдруг заметил, как акаряшка паразитирующая проникла в дом в перерыве на еду и роется в артиевском стеллаже. — Эй, Ал, чего ищешь? — Тебе какое дело? — Я обед готовил. — Номер Бонфуа. Франциск Бонфуа. В сороковые в Гамии впервые появилась “Журналистика инкогнито” — прекрасный формат, когда можно было кинуть свой текст в урну около главного офиса редакции (затем урны появились во всëм Новелль-Мезоне, а позже в каждой провинции Гамии), некоторые выпускали в специальных рубриках, где авторов не писали. Помню пятидесятые, когда я тратил свои последние деньги на метро от общежития до ближайшей урны и обратно, чтобы посмотреть, как сборщик собирает письма, молясь всем богам, чтоб моя заметка попала в выпуск. Славные времена были. А потом пришëл Франциск, и для него анонимность звучала как смертный грех. И до него публицисты особо не церемонились, главный вопрос в отношении политика, менеджера, художника — публичной личности любого ранга был: “А не гей ли он?”. Но он превратил это в “А получилось ли у меня к нему подкатить?”. Он лез всюду и всегда, у него не было ни принципов, ни морали, ни политических позиций — и за это ему смотрели в рот. Потому что кто ещë отправлял и привозил гуманитарку чуть ли не по всему миру, писал про войну в пустыне как о чëм-то важном и страшном, а потом рассказывал, какая на ощупь борода мухариба. И в море лжи и околесицы встретились два одиноких корабля: Франциск и Скотт, и поженились они, и было у них… детей не было, к счастью. Откуда я знаю, что они женаты, если на “свадьбу” меня не позвали? Артур. Он видел этот подписание договора “о союзе двух сердец” в первом ряду, и описывал мне всë, от неправильной бутоньерки Бонфуа до того, что в тот вечер Скотт пил виски с льдом из вина. (И звал это дорогим идиотизмом, ибо зачем разбавлять двенадцатилетний виски алкоголем с градусом ниже, если можно пить так?) Бервальд звал Бонфуа гегемоном безнравственности, даже ему было не плевать на него, но это и немудрено, Бонфуа обвиняли в шпионаже и приставаниях к гëтским солдатам студенческого возраста и запретили въезд на пятьдесят лет (не знаю, что именно стало поводом, официально причин не оглашали, но я особо и не вникал, в трудовом гëтском народе принято считать, что он просто подлец, который лапал вчерашних школьников, а лично я не верю, что такой несмышлëнный в такте человек способен на шпионаж), когда тот приезжал в пятьдесят шестом прямо перед Северной войной, я придумал слово изящнее — журнашлюшка, потому что Франциск нечестно выиграл тендер на свой журнал благодаря связям, но имели ввиду мы одно и тоже. Впрочем, многие спишут это на легенды, потому что доказательств либо не было (как со случаем в пятьдесят шестом, хотя те, у кого в гëтской армии были знакомые, как Марк и Бервальд, смотрели на него с отвращением), либо грех был чудовищно мал (потому что деньги с журнала были не запредельные, а материал довольно качественный), для большинства он был хорошим человеком — освещал чудовищную халатность в приютах, жизнь людей в закрытых странах и конечно же личную жизнь какого-нибудь министра энергетики. — Тьфу, “Бонфуа”. Телефонная книга справа снизу под зелëной папкой. Альфред переписал номер себе, убрал всë назад, будто никого и не было, и уже собирался уходить. — Стоять. Сюда иди, — я поманил его рукой и показал каталог, — ты же разбираешься в этом всëм, какой обогреватель лучше для квартиры квадратов тридцать-сорок, чтоб воздух не сушил и не гудел? — Чувак, я радиотехник, а не консультант! — Ну, радиотехник — корни: “радио” и “техник”, значит, по технике знаешь, — он посмотрел на меня как на предводителя плоскоземельщиков, но всë же окинул взглядом буклет и обвëл одну модель. *** — Алло, вы позвонили в службу поддержки северян с национальными комплексами, что вас беспокоит? — я был далеко от него, но я практически видел, как тот, держа в руках несколько толстенных папок, вынул свой шиворот-навыворот-фон, довольно мелькнул своими зелëными уверенными глазами в зеркале и ответил, не отвлекаясь от дел. Судя по звукам, он был где-то на улице. Страшные, резкие, гудки или что-то вроде, — E-excusez moi, сеньор, больше не буду ходить по проезжей части! И не надо так на меня кричать, не понимаю вашего интеллигентного языка, — тупейшая отмазка, я знал, что он чудовищно хорошо разговаривает, — Прости, так о чëм ты? — сохраняя спокойный голос спросил он. — Пойдëм на премьеру новой пьесы Оксеншерны. У меня два лишних билета, но это не значит, что я хочу идти с тобой. И это уж точно не значит, что я северянин. — Два лишних? А кто тогда третий? — Второй лишний билет для меня. Я не стал бы тратить деньги на… это. — Ммм, как скажешь, ты о премьере семнадцатого или восемнадцатого? — Восемнадцатого в восемь. — А если у меня планы? — Я выброшу билеты, мне они не нужны. — Мои планы всë равно только что чуть не отменились, и я никогда не был в Кастрюле, так что пошли. “Кастрюля”. Так Гранд-Драматик звали люди, далëкие от “высокого искусства”, которые просто называли, что видели, дабы ориентироваться по городу. — Как хочешь. Тяжело дышишь. Чуть под машину не попал? — Ага. — Ты идиот? — Я из Капперии, — объяснился он, пожимая плечами и продолжая беззаботно идти. И что правда, то правда. Сибуши нарушают правила дорожного движения чаще, чем пьяные вильны, при том что пешеходы, что водители, поэтому главный город сибушей — Капперия славится не только искусством, природой, климатом или архитектурой, но и количеством аварий на дороге. Дедушка говорил, что это от того, что сибуши следуют приливам и отливам внутреннего моря, а уж никак не разметкам на асфальте. Но у меня никогда не было с этим проблем, так что либо у меня внутри нет моря, либо дело в плохой транспортной инфраструктуре. — С добрым утром, кстати. — С утром. — Восемнадцатого в семь в фойе? — А? Да-да. Я не помню, как выглядит Гранд-Драматик, но я помню, как мне полегчало, когда он сбросил. Казалось, ни ломка, ни то, как мне достались эти билеты, ни то, что Жуан был поклонником творчества человека, который придумал персонажа-крысу “Лилипутка-проститутка” для детской сказки, ничего не имело значения. В конце концов, меня обвиняли в пропаганде зоофилии за “Городского минотавра”, потому что в конце он нашëл себе человеческую любовь в лице женщины. Бомонд тех лет был тусовкой озабоченных зубрил со странностями — что с нас взять. Пустота и тишина в тëмной комнате стала не давящей, а какой-то умиротворëнной. *** Да-да, в семь. Анекдот. Договорились как-то северный и южный сибуш прийти на час раньше. Северный пришëл между первым и вторым звонком, а южный прямо перед третьим. Оделся я откровенно печально: всë то же самое, что и на “Когда цветёт каперсник”, вот только пятно от вина с рубашки так до конца и не вывелось, поэтому я придумал гениальное решение — постирать еë с красной кухонной (чистой!) тряпкой. Я был до смерти пьян, мысли были лихи, врать не буду, но результат был более чем удовлетворительным, пятно уже не было такой уж проблемой на фоне того, что вся ткань порозовела (от стыда за хозяина). Он же, в свою очередь, сиял необъятно, в Аргенти такого бы отпиздили, а то ярче Солнца светит своим веснушчатым хлебальницем, а для мудаков вроде меня это невыносимо. — Милый цвет, — легко ему было говорить. Всë-то в нëм было по уму, был бы он (ум) у меня, он бы давно меня свëл. У него рубашка была цвета синего, такого же глубокого, как небо ночное. — Выстиранная ярость. Я хотел было что-то ответить, но третий звонок ударил нам по ушам, как школьникам. В Новелль-Мезоне вообще редко в театрах звонили настоящие колокола, что удивительно, ибо даже в скромных театрах Аргенти они были. (Хотя я сравнил, конечно, астрийскую театральную традицию и гамскую. Кстати, по традиции правый подлокотник был мой, но Жуан под красивые разговоры про ярость просто занял его.) Но даже если этот звук был бездушно симулирован электрикой, мы не могли позволить себе говорить во время представления — сердце каждый раз бьëтся как в первый, когда ты переступаешь порог театра. “Виндштадт” повествует о маленьком выдуманном городе на одном из многочисленных островов Гëтии (которые зачастую просто камни в море), в котором самые холодные ветра и самая страшная зима на свете, а у всех жителей замëрзшие сердца. Главная героиня, Лея, была рождена там из остатков Рокового Гиганта, из тела которого в гëтской мифологии была создана Земля, а конкретно из куска самого горячего органа — сердца (хотя самый горячий орган — это печень! И, честно выражаясь, я не понимаю, почему на этом острове есть остаток “самого горячего органа Рокового”, но так холодно, к тому же всем до рождения героини было плевать, а остатки Гиганта в мифах всегда наводили какую-то смуту в окрестностях, где они были, а тут люди успели развиться до первых машин, а сердце Гиганта только сейчас стало влиять на них хоть как-то.), и должна она страдать. Сначала всë более-менее, она пытается растопить их сердца, они просят еë отъебаться, затем в неë влюбляется какой-то мужик, и он ей говорит: “Люблю, не могу”, а она ему: “Я тебя как всех в этом городе люблю”, и он спускает на неë псарню. И вот Оксеншерна решил, что мы, зрители, наверное, проголодались после невероятно детальной сцены насилия. Хотя нет, после такого Оксеншерна решил сам поесть (потому что поедание паштета из куриных сердечек собаками пробуждает аппетит), вернулся и решил закончить акт на этом. В антракте мы просто ходили по коридору. Жуан разглядывал стены, отделанные как чешуя (что довольно мерзко), и был подозрительно тихим. Второй акт — третий круг страдания. Сначала актриса героини, томная умирающая лебëдушка с одним лицом на все спектакли (Оксеншерне она подходила идеально, что неудивительно), ходит по сцене в декорациях города, дети-мудаки кидают в неë камни, а потом актëр героя смотрит, страдает, он называет это наказанием за свою любовь, и в конце второго акта жители деревни еë убивают. В третьем акте у неë весëлые приключения по суровой гëтской мифологической загробщине, которые, конечно же, писались в кристально чистом от веществ в сознании, а потом она перерождается в фëн (тëплый ветер в горах). И, наверное, лавиной разрушает этот городок к троллям каменным, потому что фëн — херня опасная. Но это Бервальд-фантазëр это не указал. Актëры вышли на поклон, Жуан с благоговением выдохнул: “Это было про всех нас.”, слëзы покатились по моим щекам (я три часа сидел с Жуаном и вдыхал его прекрасные мятные пары), и всем показалось, что я так растрогался этой шизофазией. *** Вышли мы потасканные, подавленные, я — с привычным разочарованием, он — с тихим экстазом. На улице уже стояла холодная ноябрьская ночь — не ледяная, но обещающая зиму вскоре, не студеную, но жестокую для таких, как мы. В такие часы хотелось согреться и нажраться, как настоящий дикий кабан. И, словно прочитав моë желание вместе со сравнением, Жуан сам стал вспоминать про мамин каштановый суп, про то, как он грел его суровыми зимами и циклонами, про то, что вкуснее материнской еды ничего в его жизни не было. Моя мама готовила ужасно, еë еда была больничной, поэтому мне оставалось только скрипеть зубами, слушая его ностальгические рассказы. Решение пойти в “Желаю Джелато” было спонтанным, зимами там подавали прекрасные каштановые зупы, хоть и от каштанов там был только запах, но они и стоили дëшево, и варились на бульоне, основой которых были невыброшенные кости и обрезки овощей, которые уваривались в течении нескольких часов, превращая кипяток в нектар волшебных цветов. К вдове Марии-Анне (которую все звали Марианной, потому что иметь два первых имени — это, почему-то, странно) в тот вечер приходил старик Хулио — родной брат еë покойного мужа, несмотря на то, что он был младшим, он выглядел так, будто застал ещë времена цинги, потому что в его рту было больше золота, чем в диадеме какой-нибудь графини разорившегося рода. Он частенько захаживал: чинил проводку, таскал барные стулья или просто вспоминал былое за бокалом спиртного. И тогда я заметил нечто аномальное, что совершенно не вписывались в мой “журнал наблюдений за Жуаном”. Его взгляд на Хулио был жутким в своей пристальности, почти враждебным. Он словно увидел неизвестный объект, который по умолчанию должен нести угрозу. Это было поразительно, ибо до этого ни в словах, ни в деле, ни в глазах у него не было ни капли того же. Наверное, вы бы сочли меня параноиком, потому что он ничего не предпринял, но в тот момент я не мог не думать об этом. — Жуан? — Что? — Ты… — смотришь на случайного мужчину взглядом психа? Нет, это было бы грубо, — капризный. (От марс. caprice — чудак, каприз, причуда, капризный — чудной) — Какое открытие, — он даже не обернулся, и это было почти обидно. — Мано, ты не знаешь его? — он кивнул в сторону Хулио, — а то впервые вижу. — Деверь хозяйки. — Деверь? — Qui. — И часто он здесь? Я раньше не замечал. — Не особо. В основном пьëт и чинит что-то. — И всë? — Наверное.. Мне-то откуда знать?! — в чëм был смысл этих реплик? — Не серчай, Мано. Я просто подумал, ты наблюдательный, можешь рассказать что-то новое, в отличие от меня. Иногда я совсем забываю о людях вокруг. — Я тебе кто, эхо-радар? — огрызнулся я, но всë внутри откликнулось с желанием пролепетать: “да, я наблюдательный, скажи ещë раз”. — А кто ты мне? — Se hai una bocca, mangia e non dire sciocchezze. (Сев.сиб. “Есть рот, ешь и не говори глупостей”.) — Чего? — Se hai una bocca, mangia e non dire sciocchezze, — повторил я медленнее. — Hablar en común. (Общесиб. “Говори на общем”.) Повторять дважды не нужно было, “Hablar en común” переводилось на аргентиевский диалект как: “нормально разговаривай со мной, блядь”, но вообще еë одну из первых учат в школе, потому что чем выше сибуши поднимались по Вивификанс, а затем и по Райху, тем больше их язык расходился с южным и смешивался. — Ешь уже! И он посолил и поперчил, даже не пробуя, и это было отвратительно, и я мог разглядеть его неприкрытое разочарование от того, что он не мог найти в супе каштанов, кроме тех трëх, что для украшения. Было неловко, ибо то был суп-пюре, и каштаны чувствовались внутри довольно ярко, но он всë равно выглядел так расстроенно, что я просто закинул свои целые плоды ему в тарелку. — Настолько любишь каштаны, что готов есть их целиком и побольше? — Нет, просто я не чувствую их вкус. — Не знаю, довольно яркий. Других овощей многовато, может- — Нет, Мано, — оборвал он, — я вообще никаких овощей тут не чувствую. — Поясни. — Помнишь птичий грипп в пятьсот сороковом? — помню. Мать тогда из больницы не вылезала. Жаловалась, что птичий грипп — болезнь не столь страшная, а всë равно ничего нет, и мрут все как мухи, — Я тогда так переболел, что чуть сам не умер, ещë и мать заразил, и она со своим слабым иммунитетом не выдержала. — Хорошо, что хоть выжил. — Сильным был, все говорили. И вирус всего лишь того, ха… — смешок его был горек,— сожрал весь обонятельный нерв. — И ты поэтому слепой в запахах и во вкусах дальтоник? — Вроде того. Как же жить в эти годы отвратно, потому что нельзя обменяться носами. Мне — евонный, красивый; ему — мой, рабочий (с излишним энтузиазмом). Жуан с ленивым и скучающим зевком позвал: — У меня отопления нет дома. Спать одному холодно. Поехали к тебе, — и с этими словами он стал собираться. *** Утро застало ночной покой врасплох. Тело ныло не похмельным ужасом, но и не сладостью воспоминаний, чем-то вроде ощущения пройденного этапа. Тяжëлого этапа. Очень тяжëлого этапа. Бедный, бедный Жу. Искал источники удовольствия в моëм теле как каштаны в супе. Вот только если не штырит кокаином, вряд ли вштырит чьими-то ручками или чем-там ещë. Пришлось прервать его попытки фразой “забей, полежи, кайфани” и сделать всë самому. Не то, чтобы то было чем-то “волшебным” или “особенным”, “не как со всеми и не как у всех”. Нет, было ничем не лучше, но хотя бы относительно стерильно и чисто, а мы оба были уже в том возрасте, когда качество коитуса определялось не страстью, а плотностью нитей у простыней, тщательной гигиеной, отсутствием клопов в матраце и выпадения прямой кишки. Я лениво зевнул, потянулся за одеждой, аккуратно сложенной на стуле, улыбнулся: никто из нас не проснулся среди ночи с тошнотой от вида другого. В голове был простой план — завтрак без спешки в неторопливом воскресении, показ книг под кроватью. (Изначально я хотел поднять матрац и показать, ибо Жуан спрашивал про то, какой книжный шкаф у меня стоит, и какой стóит поставить у него, но той ночью до этого так и не дошло.) Взгляд скользнул по загорелому телу Жуана, что лежало под одеялом как почва под снегом. Распущенного и без одежды, мог я его разглядеть полностью. Ноги с самыми длинными указательными пальцами, стройные, но крепкие конечности и туловище, татуировка с мужским именем на загривке. Сам он спал, распластавшись раскатанным тестом почти на всю кровать. Он всю ночь выпинывал меня на край, а я отпинывал его обратно. От таких телодвижений его волосы, длиннее и темнее моих, скручиваясь в клоки, заняли собой всë пространство. Склонившись и оперевшись рукой, я стал собирать волосы в кулак, с ворчанием пробормотал: — Один в сапогах на простыни прыгает, другой волосами мне тут всю постель обконкистил, а убирать мне, я ж “хозяин”... И, следуя протоптанным жанровым тропам, Жуан проснулся именно после (или незадолго до?) этой фразы. — Прости, не мог бы ты повторить ещë раз? — фраза такая вежливая, что еë наверняка писали в брошюрах для туристов, когда не расслышал, как пройти до музея. Но тогда он произнëс еë со смертельной интонацией.