Искренний.

Это было проклятое утро (вернее, время, когда я встал). Утро перед показом “Когда цветëт каперсник”. Я встал, и в моих глазах замерцали цветные звëзды, такие же яркие, как огни ночного города, что я видел накануне. Вот только утром это было уже не чудо, а лишь очередная головная боль. Выпив таблетку от похмелья, я стал собираться. Идти не хотелось, я не был там нужен. На съëмочной площадке я был тем парнем, которого никто не слушал, а затем и вовсе перестал ходить, и никто не заметил. Но Артур… его глаза блестели слишком ярко, так ярко, что свет от них размазывался болотом в моих кристалликах глаз. Альфред даже радовался, что про него забыли на фоне премьеры. Поэтому я, как хороший друг, залил в себя пару чашек эспрессо, будто я был тягачом, а кофе — бензином. Я влез в брюки и рубашку (этого я не помню, но фотографии того дня говорят об этом), которые сохранились ещë со времëн, когда я работал в магазине мебели и спал на мягких кожаных диванах, нехотя вставая, дабы обслужить редких клиентов. Накинув пиджак выглядел я, будто работал охранником в деревенском магазине за бутылку ягельмайстиля. Таких держали в основном одинокие сибушанки, у которых не было мужа, чтобы отпугивать подобных им алкоголиков, которых не волновал отказ торговать из-за долгов. Но я был не чересчур трезв и не чересчур ужасен, чтобы думать об этом, поэтому вышел на улицу именно так. Доковыляв пару поворотов и перекрëстков до Первого Кинотеатра (того самого, в честь которого назвали одну из крупнейших улиц, а также тот самый злополучный клуб “Кино”). Все делали вид, что ждали меня. Я делал вид, что торопился к ним. Люди — актëры, журналисты, фотографы сливались в отборный неразличимый компост. Я не узнавал никого из них, но они говорили со мной как с закадычным другом или старым знакомым. Из них выделялся лишь Бервальд Оксеншерна — северная дылда в очках (которые, к слову, идеально шли ему), постоянно щурящийся даже в них, будто все вокруг источали чересчур яркий свет. Мы прославились примерно в одно время, и Арти был агентом нам обоим, поэтому он всегда нависал над моими успехами тенью виселицы. Я бросался на его творения с кровожадностью косатки, смакуя каждую ошибку, вгрызаясь острыми зубьями в каждую букву. Он же знал, что он слишком толстокожий, чтобы я мог ему навредить, поэтому ему не требовалось как либо отвечать мне, чтобы удержаться на плаву. Для меня это было экзистенциальной враждой, я не мог смириться с мыслью о том, что мы могли быть равными. Бервальд представал предо мной словоблудом, что дурачил всех вокруг своей необыкновенной противностью. Мне было отвратно от него и его подхода к писательству. Как можно вообще давать ответы на вопросы в интервью журналу, а не в книге?! Или употребить слово “обкорнать” в сказке для детей?! Наверное, в этом и есть та самая северная загадка, которую он в себе хранил. А он никогда не признавал, что я был так же важен, как он, и также влиял на него, он лишь проплывал мимо меня горбатым китом, изредка развеивая собой мои абзацы — те, что я (как я думал) писал прочнее бетонных стен, а с ними и мою уверенность в себе. Однако нам пришлось мириться друг с другом, поэтому к шестьдесят первому наши распри стали анонимными, нам пришлось “позабыть”, что я называл его детские книги «извращением, написанным для взрослых извращенцев взрослым извращенцем», а он отзывался обо мне как о «провинциальном ребëнке с хрупким эго, убеждëнным в том, что его талант станет известным, почему-то прославившемся на деле». Мы, конечно, были правы, но не по статусу было двум “состоявшимся взрослым мужчинам” (уж не знаю, где Артур увидел это в нас) кидаться друг на друга из-за объединëнных смыслом текстов. Поэтому мы и делали вид, будто это таинственные чëрные анонимы клеветали честные имена Бервальда Оксеншерны и иногда бросались на Романо Варгаса, а не мы использовали колонки статей как переписку. Зато можно было вообще не сдерживаться, никто же не докажет, что это ты. Перекинулись парой безопасных фраз. Таких стерильных, что у меня чуть глаза не заслезились от количества спирта в воздухе. Впрочем, винить Бервальда глупо, какая-то дамочка явно не знала меры своим цветочным духам. Она проскочила мимо меня, и я даже заметить еë не смог, но почувствовал этот убийственный аромат. Иланг-иланг, мята, цветы юэвого дерева, роза. Я точно помню, ибо я всë это либо ненавидел, либо у меня была аллергия на это. Это были довольно популярные ноты, я называл это сочетание “brûlures d'estomac sucrées” (марс. “сладкая изжога”), по крайней мере, так это ощущалось. Я разлучился с хорошим коллегой, изящно проманеврировал мимо Артура, видеть его не желая. В спину кто-то просвистел мне, пытаясь привлечь внимание. Сначала было приятно встретить хоть одного человека с натуральным количеством харизмы, опыта и мастерства писания, но я был не в том состоянии, чтобы стоять рядом с ним. С Марком Андерсеном, этим бешеным ньюфаундлендом. Его громкий, полный энергии и решимости для побед голос бил в мои барабанные перепонки корабельным колоколом. Казалось, будто он не идëт смотреть фильм, а готовиться покорять новый континент, не иначе. Он, конечно, отлично описывает изоляцию (благодаря тому, что будучи юнгой он дрейфовал в открытом море около месяца с запасом еды на три дня), но тема космоса и апокалипсиса не интересовала меня, а как человека я его не знал почти, поэтому к его персоне во всех сферах у меня отношение нейтрально-положительное. Вот только моë скромное уважение падало с каждой секундой, пока он пытался мне объяснить, почему глаза гуманоидов из его новой книги расположены именно в разные стороны, а не в одну, и почему их шесть, а не больше или меньше. А я и не спрашивал. В любом случае, именно такое внимание (я бы даже назвал это фиксацией) к деталям подкупает, оно и делало его на несколько голов выше того же Оксеншерны. Но ему не нужно было этого говорить, он сам это прекрасно знал и заявлял неоднократно. — Марк, ты клëвый чувак и всë такое, но я пойду переговорю с одним человеком, ладно? Марк не нуждался в долгих объяснениях. Он быстро нашëл себе новую жертву из числа наших общих знакомых. Я же уединился в толпе и дождался момента, когда нас запустили в кинозал. Я минуте на девяностой из двух часов отлучился в туалет. Фильм был просто чудесно, хорошо снят, актëры миловидные и играют тоже хорошо, но что они играли, и что снято. Отчаянные попытки смыть желание блевать холодной водой. Отравление, фильм, ещë и эти мерзотные духи. Почему мужской туалет вообще вонял женскими духами?! Мой изуродованный ум представил пожилую мадам с ослабевшим обонянием, решившую запереться с кем-то в кабинке вместо просмотра. Я бы поступил также, вот только не с кем было. От этой маленькой проделки моего разума в зеркале стало на одного улыбающегося человека больше. Но ненадолго, так как там стало и на одного Артура Кëркланда больше. Он посмотрел на меня так, словно хотел что-то сказать. Я тоже. Однако нас хватило лишь на то, что я прошëл мимо него, сбегая обратно в зал, откуда сбежал немногим ранее. Я уже не видел фильма перед собой. Мышцы отказались напрягаться чтобы лучше разглядеть экран. Оставшиеся полчаса я просто смотрел на разноцветные пятна света на белом полотне. Фуршет в честь премьеры. Даже закуски — безвкусица. Какие-то два мудака растолкались и пролили на меня вино, которое даже во рту было неприятным, не то, что на рубашке. Алкоголь прожигал мой рукав и продувал сквозняком одновременно. Я что-то им прокричал и, окончательно ослепнув от своего недовольства, пошëл просто напрямую в поисках выхода или хотя бы места, чтобы побыть одному. Я опять услышал этот запах. Это был не просто аромат, а симфония моего раздражения. Это были стоны металла, когда его пилят в несколько оборотов в секунду. Это были предсмертные вопли казана, в котором давление стало слишком высоким. Это были крики чайника о помощи. Хотелось заглушить их, хотелось просто перестать ощущать мир вокруг так остро, хотелось не чувствовать также, как не видеть. И в этой бесполезной попытке на меня на полной скорости влетел источник запаха. Предо мной из кусочков крупной мозаики парфюмерных нот, громких (чересчур) звуков и отражений нарисовался Жуан, ударяя меня своим телом и запахом. (Второе ощущалось гораздо хуже, ибо моë падение от первого он предотвратил, потянув на себя.) Я покраснел то ли от смущения, когда наши тела были слишком близко, то ли от аллергии. Сраная мята в сердце. Ванюша раздавал младшим в Волках мятные леденцы. Я сначала отказывался, но его лицо в те разы до сих пор меня пугает, поэтому брал и позже скармливал Феличиано в те редкие дни, когда он был у нас. — Упс! Давно не виделись, amigo! — Всë также не смотришь, куда прëшь? — Как и ты. Веселишься? — Ага. Веселья полные штаны. А ты, вижу, забылся в плясе. — Ммм, я бы предпочëл взять деньгами, — я был прав, но даже эта мысль меня не утешала, — ты не подумай, я рад конечно, у тебя и Артура праздник и роман попал на большой экран- — Но там всë не так! — вырвалось у меня в унисон с ним. Чëрт. Пусть и на каперском, но слишком громко. Люди вокруг обернулись, — с меня хватит, я ухожу, — закончил я и пошëл к одиноко стоящему диванчику у комнаты персонала возле выхода. Жуан сел рядом. — Так ты тоже тут не в своей тарелке? — Конечно, закуски то безвкусные. — Вот именно! Не знаю, как вы их едите. Ни текстуры, ни вкуса, — у меня сразу возник в голове вопрос, кто “мы”? — Ага. Просто какая-то масса, которую так хвалят все эти суки. Прям как фильм. Нужно не иметь вкуса, чтобы любить это. — Да даже не имея вкуса, это всë равно пустышка. Еда хотя бы удовлетворяет голод. Куда ты то смотрел на съëмочной площадке? — я опять уловил этот запах, который пытался вытеснить из своего сознания. — Блядь, Жуан, можешь отойти от меня метров на тридцать?! Я ушëл от тебя, потому что ты провонял своей подружкой, а теперь ко мне лезешь! Я физически не переношу это. — Подружкой? — Ты хочешь сказать, что не чувствуешь этих женских духов?! — Но это мои! Так вы… Делите запахи на мужские и женские? — кто “мы”? — А для тебя это открытие? — Э-э, нет, просто… Я думаю, это глупо. А что, прям сильно пахнет? — Пиздец сильно. Сколько раз ты прыснулся? Четыре–шесть? — Девять, десять… Не помню. — Да ты ëбнутый. Был бы здесь аллергик похуже меня, он бы уже умер от отëка гортани. — У тебя аллергия? — На мяту. — Ой. — Да похуй. Зато ты в это место вписался. Бесишь, но не смертельно, — у меня в голове мелькнула шальная мысль. Трава в моëм внутреннем кармане пиджака. Выкурить пачку травы на пару с таким же сибушем и быть изгнанным. Творческий перфоманс на вечере антитворчества. Эта идея вызывала у меня зуд. Я обязан был спросить, — Жуан- Меня прервал звонок его телефона. Помню как сейчас, это был Grieg Fällbar Spegel в синем корпусе. Та ещë модель. Фелльбер (Именно фелльбер, никак не “фалльбер”, если так тяжело говорить правильно, говорите по-простому “раскладушка”. А то встречал умников, которые исправляют “раскладушку” на “фалльбер”.), из клавиатуры которого выдвигалось зеркало. Уж не знаю, какого оленьего мха наелись дизайнеры в Гëтии, когда создавали этот телефон, но похоже, своего покупателя в лице Жуана они нашли. — Алло, да, амиго? Нормально, а ты? Мм, да, здесь просто скучно. Не думал, что светские вечера такие утомительные. Слушай, вот не надо опять “я был прав, для чего ты шëл?”! Тут у меня и так рядом такой сидит. Ой, вот как в блевоте вы лежите, вы молчите, а как “я же говорил”, так вы очухались! Ну, кстати, вы подружились бы. Привести четвëртого? — он посмотрел на меня, накручивая прядь волос на палец как мои нервы. Я посмотрел на него, заворожëнный им, — проще, чем комара на болоте найти! Жуан договорил по телефону и довольно громко захлопнул крышку раскладушки, абсолютно не думая, что она уже и без того расхлябана и едва жива. Он обнаружил зелëную нить, вылезшую из рукава его пиджака, и использовал еë как зубную, удаляя остатки еды с фуршета, предвещая что-то получше. Он улыбнулся в зеркало из-под клавиатуры как человек, которого куда-то позвали, и он готов. Странно, но я узнал в этом себя. В состоянии опьянения, когда я терял над собой контроль, я всë равно не мог проигнорировать немытую посуду или пыль в доме. Это было своего рода ритуалом. Даже если я мыл еë ужасно, я всë равно мыл. Так и он, как мне тогда показалось. Совать в рот нить с уличной одежды — действие по гигиене отрицательное. А в сути своей отвратительное. Но он это делал. И это привлекало. – Меня позвали в линханский район. Там мои друзья: Цзясинь и Николь. Они не против, если ты присоединишься. – Проëбывать деньги в азартных играх, — произнёс я вслух, задумываясь. Линханские казино — жуткие места, я часто слышал байки о том, как туда заходили богачи и оставались без ничего. Впрочем, реальных жертв я ни разу не встречал, да и денег у меня с собой особо не было, оставаться на вечере не хотелось, а дома делать было нечего, поэтому идея немного порисковать и проиграться мне нравилась. В любом случае, хуже сделать было трудно. – Будто в Сяо Дзяэнь есть лишь казино и группировки, — доброжелательность исчезла с его лица, — что за идиотские стереотипы? – Прости, редко бываю в той части города. Так чем займëмся там? – Маджонг, блэкджек, покер, думаю, что-то из этого. *** Сяо Дзяэнь уже на подходе встретил нас пробками, гудками и толпами людей. Местные даже не думали торопиться куда-либо, поэтому автоколонны без конца стояли недвижимо. Лезть среди машин прямо по проезжей части было нормой, что мы, собственно, и делали. Пахло жареным мясом, соей и тонной специй, но этот запах всë равно не перебивал женских духов Жуана, шлейф которых рябил в моих ноздрях, пока он тащил меня за руку мимо домов с причудливыми крышами, казино (много казино), аптек народной медицины, питейных заведений и жриц любви, не стесняющихся предлагать себя прямо на людях. Я не знал линханского, однако надписи и люди вокруг были такими знакомыми, что мне чудилось, будто меня отделяет одно слово, чтобы понять их. Мы шли довольно долго, поэтому я успел устать за то время настолько, что Жуан уже волочил меня как чемодан. – У Николь сегодня именины четвëртого имени. — Какого? — Не помню. – Нужно зайти за подарком? – Нет, хорошие чаевые тоже подойдут. – Она работает в казино? Она милая? – Обслуживает гостей. Просто очаровательна. – Мы скоро? Ты мне уже руку растянул, а ещë у меня ноги болят, — почти сразу как я это произнëс, он резко остановился напротив продуваемого всеми ветрами здания. Выглядело не так грандиозно и масштабно как остальные, но сделано было аккуратно. – Мы на месте. Внутренности здания были концентратом всего района. Много людей, что не протолкнëшься. Яркие светодиоды игральных автоматов, бар, сцена. Линханский район славится тем, что на его территории разрешены казино, потому там находилось много людей нелинханской национальности, приезжавших за лëгкой наживой или же минимальным увеселением. Я щурился, вглядываясь в лица официанток и артисток, пытаясь понять, кто из них некая Николь, иногда негромко спрашивая у Жуана, на что он лишь отвечал, что нет. Мы поднялись на второй этаж, где уже было несколько свободных столов. Один из них обслуживал только проводивший предыдущих клиентов джентльмен... Необычной внешности для этого места. Это был парень лет двадцати пяти, по возрасту ближе к Альфреду, чем ко мне. Его внушительное телосложение и высокий рост больше подходили чтобы ломать кости, а не раскидывать по столу. Его широко раскрытые жëлтые глаза в обрамлении пышных ресниц и довольно смуглая кожа также выбивались из стандартов внешности дилера линшанского казино. Он был мулатом. Они обнялись и расцеловались в качестве приветствия. Затем Жуану стало неловко от моего непонимающего взгляда, и он представил его мне: – Точно! Мано, это — Николь. Николь, это —Мано. Я рассказывал тебе о нëм, — мы пожали друг другу руки, Жуан и я сели. – Мано, Мано... — пока я находился в фрустрации от того факта, что накачанный мулат-дилер в линханском казино носит типичное женское марсельское имя, он пытался вспомнить одно из многих имëн, которые ему насаждал Жуан, — неужто Варгас? – Да, я Романо Варгас, — ответил я с ударением на "Ро", — знаешь меня? – Конечно, я даже читал! – Да что ты, — я закатил глаза, привыкший к тому, что так говорили. Мне не нравилось, когда меня узнавали. – Вообще, книжки — это не моë. Книги для тех, кто умеет усидеть на месте. Я такое не люблю, — смотря, с какой энергией он жонглировал фишками, сортируя по номиналам, я ему верил, — Жуан меня постоянно в одно время пытался заставить прочесть, — мои зубы обнажились оскалом победителя, когда я увидел раскрасневшегося Жуана. Тогда я ещë не совсем понимал, почему это немое смущение нравилось мне больше любой лести. – Кхм, – он громко кашлянул, пытаясь отвлечь внимание от факта своего фанатства, который все за столом знали, — о, Цзясинь! — крикнул он, вцепившись взглядом в подходящего Цзясиня как за спасательный круг. Вот он гораздо лучше подходил под атмосферу этого места. Стандартная линханская внешность: невысокий рост, бледная кожа (что на Востоке говорило о статусе), узкие глаза. Забавно было осознавать, что именно он был таким же гостем, как я и Жуан, а не Николь. Он присоединился к нам, и ночь началась. Цзясинь (Которого Жуан почему-то называл Сантьягу или же просто Тьягу.) играл практически спортивно. При каждом новом положении он закрывал глаза, вертел кистью руки, словно настраивая радиоволну или меняя абак (не исключено, что молясь), просчитывал все вероятности в голове и исходя из этого делал ставки или же выходил из игры. Одним словом, полная противоположность мне, который пытался понять, что в голове у самой Фортуны. Николь подходил к игре с таким интересом, будто это он играл, искренне растраиваясь, когда его новый фаворит проигрывал. Жуан, в свою очередь, давал о себе знать и был шумным (для меня, не для места), хотя вообще мало заглядывал на стол, больше интересуясь едой, выпивкой и разговорами. Я не мог понять, как он ел эти либо пересоленные, либо адски острые закуски, от которых у меня были ожоги языка вперемешку с обезвоживанием. Выпивка была просто терпимой, по сравнению с едой даже отличной. – Николь, позволь спросить, а почему тебя вообще так назвали? – Вообще, я Педро. Николь — моë седьмое имя. В честь бабушки по маминой линии. – И тебя серьёзно зовут по седьмому имени? — это было необычно, ибо у сибушей было много имëн лишь для того, чтобы пить на именинах чаще. – Обычно нет. Просто один наш общий знакомый сибуш прозвал так меня, поэтому для всех наших общих знакомых я — Николь, — Жуан сделал вид, будто он не знал, кто же дал клички всем сидящим за столом и пропустил его. – А кто ты? — обычно вопрос отсылал к происхождению. – Крупье, — не задумываясь ответил он. Затем он всë же понял, о чем я говорил, и исправился, — плод любви солдата-сибуша и заканки, — поэтично произнëс он, глядя на нас через щель между картами, что стекали в его руках, — а что? Своим ответом он подтвердил моë опасение, которое сформировалось после истории с бабушкой. Закания — колония Марселии, которую Астрия контролировала как раз примерно в те годы, когда он родился. И части, что там размещались, были сибушами. Среди них были как обычные вчерашние дети, проходящие обязательную службу, так и ублюдки. В моей голове возник логичный (как мне казалось) вопрос, который я полушëпотом озвучил Жуану на каперском. – Стоит ли мне извиниться? – За что? – За то, что я сибуш, – Жуан взорвался смехом. – Не думаю. Его тоже заставляли извиняться за это, — ответил Тьягу на идеальном каперском, пусть и с акцентом. Я в тот момент потерялся в собственных мыслях, я перестал осознавать, куда попал. Николь (или Педро?) тоже находился в неком замешательстве, не понимая, над чем смеëтся Жуан. Похоже, каперского, как и отца, он не знал. Тьягу что-то объяснил ему по-линханскому, видимо, переводя наши реплики. И вот, уже Педро согнулся пополам от хохота. На самом деле, довольно безобидного, но из-за своей внешности и акульей улыбки выглядело угрожающе. Так же смеялись портовые волки. Он показал мне крест руками. — Нет, нет, не нужно, мой отец не был чудовищем, у него просто была другая семья, но он старался присылать деньги, — и всë же, мне не нравился Тьягу. Я привык к так называемой мной "языковой доминации". Я знал астри, каперский и марсельский в идеале, мало кто из моих собеседников мог похвастать таким арсеналом. Поэтому я секретничать на своëм мог, а они нет. Тьягу же видимо знал все языки, что я, так ещë и линханский, что позволяло ему шушукаться с Николь о своëм, не давая нам понимать. Не думаю, что они обсуждали что-то важное, они потом хихикали как девочки, но мне будто крылья подрезали. Положение нужно было исправлять. Я, попросив у Жуана что-то на астри, проверил реакцию Сантьягу. Он не понял. Уверенность вернулась ко мне вместе с удачей. В моих руках была пара королей, и я был готов прервать линханскую гегемонию. – Так ты и впрямь Романо Варгас? — удивлëнно спросил Тьягу, расценивая меня. – Ты тоже читал? — удивился я. Не то, чтобы я имел что-то против, но мои книги вот вообще не были рассчитаны на таких, как он. – Один наш общий знакомый сибуш заставил, — Жуан нервно отпил из своего бокала от ненавязчивой фразы Цзясиня, — в детстве я тоже пытался писать сочинения, но никто, даже я, не оценил. Повышаю на тридцать, — между делом бросил он, пополняя банк. Я поддержал ставку, Жуан пошëл в отказ ещë раньше, — тогда и понял: есть рождëнные для рек, а есть рождëнные для моря. На линханском звучит красивее, но суть та же. – К чему это? – Мне не суждено писать. Тебе — играть. – А, так вот к чему это хокку. Раз так, ещë сотня, — ответил я на новую вскрытую карту, уверенный в своей победе, — что, вскрываемся, Тьягу, или уже пас? – Ты первый, Мано, — ненавязчиво напомнил Николь, которому самому стало интересно это маленькое противостояние. Я уже смирился с тем, как они меня назвали. – Точно. Каре на королях. – Впечатляет. Стрит-флеш, — обида и разочарование, которые я испытывал, проиграв на самом деле ничтожную сумму, что-то около одной моей стипендии в университете, заплетались в моëм языке, выскальзывая лишь бранью. Жуан понимающе похлопывал по плечу, пока Николь в приподнятом настроении собирал карты, откладывая их в сторону ради маджонга. Увидев кости, все присутствующие весело присвистнули, кроме меня. Я знал, что эта игра популярна, но никогда не проявлял интерес. У меня она ассоциировалась с редкими моментами, когда я заставал Узкоглазого пьяным и отдыхающим со своими. — Знаешь, что это? — спросил Жуан. — Конечно знаю, я ж не вчера родился. Ну, вернее, примерно представляю... Какие правила? Николь активизировался, будто для его полного пробуждения нужен был лишь маджонг и просьба объяснить правила. — Смотри, это как покер, только не с пятьдесят двумя картами, а со ста тридатью шестью костями и вообще по-другому, — так и начались увлекательнейшие объяснения. Стена, игрок-восток, ветра, масти, разбор стен — всë это летело сверху вниз на меня антициклоном. Он говорил об этом как о эпическом сражении, что не способствовало восприятию. Когда я наконец понял, что он мне говорил (но не его страсть), мы приступили. Пропишу и здесь, потому что Николь заставил меня повторить несколько раз, чтобы убедиться, что я понял. Первый ходит игрок-восток, напротив него запад, справа север, слева юг. В свой первый ход он ставит на кон одну свою лишнюю кость. В следующие ходы всë также, но теперь игроки уже забирают со "стены" (Читайте, как "колода".) тоже по одной фишке, либо же забирают выброшенную фишку, если могут собрать одну из комбинаций по возрастанию: чоу — три фишки одной масти по возрастанию; пау — три одинаковые фишки, конг — четыре одинаковые фишки, при объявлении даëт право взять ещë одну фишку. Забрать фишку из сброса можно вне своего хода для комбинации, если забрать еë хотят несколько человек, забирает тот, у кого сильнее комбинация или маджонг. Маджонг — четыре группы и пара, после него все открывают руку и считают очки. В этот раз я уже не стремился выиграть и держался довольно отстранëнно от игры, наблюдая над ветеранами, в то время как они лишь набирали обороты. Педро то и дело подгонял всех, пытаясь заманить на свою территорию спешки и перехватов, где кости летали как пули. Как игрок-восток он не был намерен на спокойные и размеренные партии, где побеждает тот, у кого было чуть больше удачи и маленьких преимуществ, что по каплям собирались в ручей. Затем право первого хода передалось Сантьягу, намечавшему стратегию на всю игру. Жуан же пытался уследить, чтобы я тоже был вовлечëн (в том числе по тому, что я, если бы подключил своë упрямство и невежество, мог насолить этим двоим) наметал амбициозные, наглые, доходившие до маниакальности планы вдолгую, привлекая к себе внимание. Или это я слишком часто обращал его на него? Уже не помню, но помню его лицо. Как тогда, когда я писал, а он спал. Моя рука и его тревоги казались невесомыми. Снова это противоречивое чувство посетило меня. Я списал это на то, что слишком расчувствовался из-за лëгкого опьянения. *** Наконец, гейм закончился, и мы, ещë немного поболтав, разошлись. Мы пили не так много, как я привык, но было весело. Не то, чтобы я проникся атмосферой и колоритом Сяо Дзяэня, да и по сути это был очередной кутëж. Но, что отличало его от других, я узнал что-то новое, не заскучал, мне не хотелось напиться ещë раз сразу после. Цзясинь и Николь были интересными людьми. Оказалось, Цзясинь был наследником довольно влиятельного клана, который даже владел издательством. Небольшим, печатавшим в основном на линханском, поэтому я и не слышал о таком раньше. Доверия он у меня не вызывал, но если выпить рисового пива и не думать, он был приятным. Особенно очаровывали его истории, как тот играл в маджонг с семьëй в детстве. Николь же создавал впечатление человека, которому хотелось дать денег, но и поговорить было о чëм. Одним словом, один из лучших вечеров за шестьдесят первый год. Что по игре, то в последний раз Востоком был я, а в выигрыше за вечер оказался Жуан (И Николь, но тот по определению не мог не заработать.). Я перехватил у Цзясиня кость на кону, которая была нужна ему для Конга, собрав тем самым маджонг и завершив игру победой Жуана, который обогнал Тьягу именно благодаря тому, что тот не собрал тот Конг. — Ну вот, всë не так, как ты думал, — сделал вывод Жуан, когда мы вдвоëм шли по мокрой от лëгкого дождика плитке, довольный и сытый как аллигатор на водопое. Он издал громкий звук, что-то между свистом и победным кличем. — Я пришëл, чтобы проиграться, я проигрался. Как неожиданно, — сыронизировал я, но увидев чужую реакцию, добавил: — и приятно. Гораздо лучше, чем фильм. — Не очень-то, значит? Он ведь был ужасен. — Лучше чем многое, что я видел. А ты как? — Я хорошо отдохнул. Так бы лежал один. Хотя я бы проспался. — Ага, я тоже. А я… Понравился им? Ничего не сказал лишнего? — Нет, им всякое говорят. Хотя в основном Николь, Тьягу поперëк говорить боятся, у него в конце концов есть влияние. — А как вы друг с другом, ну… — Общаемся? Познакомились? Не знаю. Я просто однажды набрëл на Сяо Дзяэнь в казино, где однажды оказался Николь, а рядом сидел сбежавший из дома Тьягу. — Сбежавший из дома? — в Тьягу стали прослеживаться знакомые знаки. Как дорожные в чужой стране. — Не думаю, что это со скандалом. Он просто в один момент решает уйти, а через пару дней решает вернуться. А все закрывают на это глаза, пока это не вредит клану. — И часто он так делает? — Обычно нет. — Какой восточный побег из дома. — Кстати, а как же твои черновики по "Любимому дяде"? — и впрямь, из-за побега от Артура, похмелья и премьеры я забыл о чëм-то действительно важном. Я не написал ни абзаца для "Дяди" после той ссоры. — Я... Я забыл, — ответил я даже не ему, а самому себе, — я вообще... Бросить хотел писать. — Но почему? Я так ждал, что будет дальше! — Аргх, но ведь Арти прав, хуй кто это издаст... — Я уважаю сэра Кëркланда, но он тоже порой ошибается по личным причинам. — Хочешь сказать, он обиделся? — Нет, нет, я ни на что не намекаю! Он просто часто не замечает или не хочет замечать чего-то. — А ты у нас всë видишь? — Просто поверь мне. Я читаю с трëх лет, у меня глаз намëтан. — С трëх?! А я только с четырëх... Вот ты подонок. — Зато начитанный. — И красивый, — я не осознал, как сказал это вслух. Я не осознал, что именно его присутствие заставляло меня фокусировать свой взгляд. — Что? — Костюм. Красивый. — Но ты говорил, мне не идëт. — Он сам по себе... Хороший.