За баром

Штат гудел разбуженным ульем недели две. Шутки сыпались на голову с аккуратностью грецких орехов, зато вопросов никто не задавал. Кто-то проигрывал спор, кто-то выигрывал, а кому-то доставляло неописуемое удовольствие наблюдать строящего равнодушный вид Саске и смущенно-радостного Наруто. Потом замолкли, исчерпав запас язвительности и юмора, стихли. К удивлению Саске, вечно пышущая гордостью Сакура только пожала плечами и сказала, что догадывалась. — Тогда зачем предложила встречаться? — спросил он. — Думала, получится. Теперь штат интересует только одно: когда новоиспеченная парочка съедется. — Нам не надо съезжаться, — отрезает Саске, застегивая куртку. Наруто молчит, опустив голову, и его, очевидно, жалеет примерно каждый. То, что он сам прячет улыбку в высоком вороте, никто не видит. Они шагают по малиновому мареву апрельского рассвета. Серая лента асфальта блестит от осевшего тумана, шелестит листва живой изгороди одного из домов. Наруто касается плеча Саске своим плечом, бросает до невозможного ласковые взгляды, и становится светлее. Саске кажется, на него смотрит весна синью чистого неба, но это Наруто улыбается. Сонный и взъерошенный, похожий на кота, вылезшего из шкафа. Они пересекают квартал, сворачивают за угол, ныряют в яркую зелень двора и останавливаются у подъезда. — “Нам не надо съезжаться”, да? — вид у Наруто довольный до ужаса, аж прибить охота, но Саске сдерживается. — И в чём я не прав? — хмыкает. Как только начали работать, решили съехать от родителей. Минато и Кушина поддержали сына и, превозмогая волнение, делали все, чтоб не нагонять лишнюю панику. А вот Саске повезло меньше, и без помощи брата, хрен бы он выбрался. И хрен бы он выбрался, если б у матери не было большой любви к Наруто, предложившему арендовать квартиру на двоих. Тому хватило пары улыбок и честного слова, что он присмотрит за Саске, а Итачи влип со своим “я буду наведываться”. И отец отступил. То, что Итачи бывал у них полтора раза в год и то по приглашению, остаётся всеобщей тайной во благо спокойствия и мира во всем мире. Несколько лет они живут вместе, делят расходы, быт, временами треплют друг другу остатки нервных клеток — ради встряски, если признаться. Гостят у родителей по несколько дней: Саске — вынужденно, прогибаясь под угрозами отца и просьбами матери; Наруто — с удовольствием, когда совпадают выходные. Правда, когда у Саске шарики за ролики заехали и в его жизни появился бар в “Ото”, пришлось временно вернуться. Сам он этого не хотел, но Итачи приволок домой за шкирку и сказал: “Договор был такой: ты снимаешь жилье с Наруто. С Наруто ты поругался на ровном месте, будь добр, живи теперь здесь”. “Поругался” — не то слово. Саске долго терпел, но не вытерпел и сорвался. Оказалось очень сложным делом, смотреть на парня, в которого влюблен, и упрямо называть его другом. Даже когда он без конца трещит о Сакуре. Даже когда о нем без конца трещит Хината Хьюга. Семья намеренно или нет подливала масло в огонь. Отец говорил, что Саске его снова разочаровал. Итачи спрашивал о случившемся, пытаясь объяснить самому себе, как два лучших друга разошлись в разные стороны. А мама без задней мысли хвалила Наруто: “Такой хороший мальчик, он так к тебе добр”. Да, мама, Наруто очень добр и ко мне, и ко всем остальным, в нем бесконечно много любви и света, но мне причитается ровно столько, сколько и дворовому коту, прижавшемуся к ноге теплым боком. В “Ото” его звали долго и настойчиво, обещая рост, новые возможности и развитие семимильными шагами, и Саске, не долго думая, согласился. Но Наруто и сюда влез без мыла: приходил, просил вернуться, извинялся, хотя сам не понимал за что. Саске тоже не понимал и отворачивался — от него и от накатывающих чувств. Призывал слетевший к херам контроль и обещал себе: если выдержит, станет сильнее. Не выдержал. Уютная двушка в десяти минутах ходьбы от “Конохи” встречает тишиной и бледно-желтым светом лампочки. Утро расцветает алым и золотым за стеклом, исчерченное проводами небо медленно набирает синевы. Саске замирает у окна, уставший от работы и размякший после душа. Дойти до кровати сил нет, глаза слипаются, но он стоит и смотрит, как просыпается день. Вокруг талии обвиваются крепкие руки, Наруто касается губами кожи возле уха, втягивает запах его волос. — Ну и чего тебя накрыло? — тихо спрашивает Саске, переплетая их пальцы. — Заткнись и не мешай, — выдыхает Наруто, обнимая крепче. Саске откидывает голову на его плечо, закрывает глаза и думает: “Не уснуть бы”. А хочется. С Наруто вообще всего хочется. Пригревшись, Саске не сразу понимает, что стоит только на чистом упрямстве и благодаря не менее упрямому телу за спиной. Хриплый смех опаляет шею. — Пойдем уже. Саске с трудом выговаривает что-то нечленораздельное и позволяет вести себя до спальни, бывшей его и ставшей общей. Кровать под весом двух тел чуть проседает матрасом, шуршат простыни, разбуженные движением. Наруто теснее прижимает Саске к себе, шипит и смеётся, когда его несильно кусают за нос. — Спи давай, — хрипло говорит Саске, укладывая Наруто себе на плечо. В сон проваливаются мгновенно, пока за окном медленно оживает город. Время тянется солнечным лучом по стенам и лицам, щелкает секундной стрелкой, скользящей вниз. Пятнадцать минут второго. Саске открывает глаза и щурится, как сытый кот, касаясь кончиками пальцев лица Наруто. По прямой переносице в сторону, плавно со скулы к виску, вниз по углу челюсти, с подбородка к губам. Саске давно понял: что бы кто ни делал, Наруто не проснется раньше положенного. Выспит свои восемь часов, встанет бодрым, а до тех пор — хоть землетрясение, хоть цунами — хрен он откроет глаза. Саске давно понял. Потому что слишком часто замирал в дверном проеме тогда ещё комнаты Наруто и смотрел, как медленно и равномерно поднимается и опадает грудь, как скользит по золотым волосам солнечный луч, как спокойно лицо, обычно полное эмоций. Стараясь не шуметь, Саске слезает с кровати и выходит в коридор, тихо прикрыв за собой дверь. Половина второго. Если учесть что уснули они к шести, Наруто встанет примерно через тридцать минут. Саске переводит настенные часы. Отлично. Теперь официально полтретьего. Осталось нацепить собранный вид, напустить на лицо серьезность и дождаться пробуждения тела при отключенном мозге. Нехитрый завтрак уже на столе: в пиалах нарезанный тамагояки, дайкон, рис. Наруто, конечно, предпочел бы рамен, но Саске против. Обычно он говорит: “желудок угробишь”, а Наруто смеётся и машет рукой, но послушно ковыряет крупу и откладывает в сторону овощи. Половину овощей в него заталкивают силой или взяв на слабо. Ленивое движение в спальне. Саске оказывается в дверях буквально в одно мгновение и всем своим видом показывает: Наруто, ты идиот. — Выспался, бестолочь? — спрашивает, усмехаясь. Наруто чуть сонно кивает. — Угу. Который час? — Три. Нам выходить через пятнадцать минут. Секунда на осознание — у Наруто округляются и без того огромные глаза. Ой, бля, ради этого взгляда стоит жить и рисковать шкурой. — Куда выходить?.. — тупо спрашивает он, хотя уже все понял. Саске закатывает глаза, сохраняя максимально серьезный вид. — Угадай с двух раз. Наруто буквально взлетает. Кое-как натягивает на себя джинсы, ищет форменную рубашку, мечется, не находя. Конечно, они ж их вчера в корзину для стирки бросили, но Наруто не в том состоянии, чтоб думать — он делает. Хаотичные движения, лихорадочный блеск в глазах, экстремальное ускорение процессов с потерей качества. Из ванной, в которую он убежал со скоростью звука, буквально выпадает с чертовой рубашкой, накидывает на плечи, цепляет резинкой слегка растрепанный хвост. Несется в комнату за телефоном — и вот здесь Саске понимает: история подходит к финалу. Наруто смотрит в телефон, на часы, висящие на стене, ещё раз в телефон. Что-то тыкает пальцем, проверяя, очевидно, рабочий график. А у Саске уже улыбка до ушей. — Учиха! — рычит Наруто. Доигрался хуй на скрипке, видно, музыку любил. Саске ржет почти до слез. — Ты каждый раз ведешься! — Во-первых, ты скотина! Зачем так пугать?! А во-вторых, беги, даттебайо! А Саске не тупой, понимает с первого раза. На бег срываются одновременно, но квартира быстро заканчивается. Валятся на пол. Наруто придавливает всем весом сверху, но Саске быстро меняет их местами, сжимает запястья, тяжело дышит, старается сохранять расстояние. Наруто не старается. Лихо извернувшись, оказывается сверху и смеётся — заразительно, весело, звонко. Саске подхватывает смех, дробит сорванными выдохами и вдохами, ёрзает от неудобства, но чувствует себя таким счастливым, что страшно представить. — Детский сад, — шелестит Наруто ему в губы. Саске согласно кивает: двадцать пять лет идиотам, а беснуются как дети. Наивные дети, у которых ни проблем, ни забот, только бесконечная свобода и вера в чудо. Саске на свое чудо смотрит неотрывно и влюбленно. Наверное, со стороны он похож на пригретую псину, но он себя со стороны не видит. А Наруто не сможет объяснить ему, почему в груди тесно и горячо, почему перед глазами плывет, почему хочется прижаться со всей силы и никогда не отпускать, почему вместо внятных слов — шуршащий выдох на ухо и почти невинный поцелуй в щеку. Мир сужается до разделенного на двоих воздуха, до крепкой хватки на запястьях, до ласкового скольжения светлой пряди по щеке, до робкого прикосновения губ к губам. Саске высвобождает руки, запускает пальцы в мягкие волосы Наруто, притягивает к себе теснее, чтоб голова закружилась, чтоб пространство, взорвавшись, расцвело пестрыми пятнами. Дорвались же. Оба. Голодные до близости, восполняют теперь как могут, наверстывают упущенное за столько-то лет. Позже, сидя на кухне, привычно шутят, перебирают детали работы, заранее ноют, что выходные скоро закончатся, но теперь не избегают случайных прикосновений — ищут их, растягивают в более откровенные. Саске думает: ничего же толком не изменилось, а будто бы изменилось все. Перевернулось с ног на голову, слетел медный купол, и вместо него — лазурно-чистое небо в чужих радостных глазах. И день разливается счастьем.