Как кричат стены

В собственной комнате однозначно легче думается, или, по крайней мере, так должно быть. Пространство знакомое, стены молчат, воздух не давит чужим присутствием. Холодная постель держала в подобии здравого рассудка, будто якорь, не давая снова сорваться в бесконтрольную панику. Этот холод был ощутим, почти болезненный, но именно он напоминал: сейчас он здесь, сейчас с ним ничего не происходит. Хитоши обнимает себя за плечи, сжимая пальцы так сильно, будто боится рассыпаться, пытаясь унять истеричный, сбивчивый ритм сердца. Оно билось слишком громко, слишком быстро, казалось, его стук заполняет всю комнату и вот-вот станет слышен кому-то ещё. Мысли упрямо возвращали его назад. Чувство было до пугающего знакомым, будто он снова вернулся в первые дни нахождения в больнице. В то время, когда сам выход за пределы палаты казался чем-то невозможным. Когда он боялся лишний раз показаться в коридоре, столкнуться взглядом с кем-то живым, настоящим, существующим. Боялся говорить, боялся молчать, боялся быть замеченным. Тогда его буквально вырвали из той хрупкой зоны комфорта, которую он с трудом, почти отчаянно, сумел выстроить вокруг себя. Он помнил, как просто возвращался домой, обычный вечер, привычная дверь, и вдруг у порога стояли люди, которых он не знал. Чужие лица, слишком ровные движения, слишком спокойные. Отец успел лишь попрощаться — это воспоминание было обрывочным, смазанным, будто вырванным кадром. Потом его уже уводили. В дороге ему не разрешали говорить, затыкая любые попытки издать звук — жестами, взглядами, самим присутствием. Они не трогали, не били, не повышали голос, но забрали у него самое важное, что у него тогда было, — возможность говорить. Возможность быть услышанным, возможность существовать не только внутри собственной головы. Сейчас Хитоши даже не мог вспомнить, сколько ему было в тот момент. Возраст стёрся, растворился, но он знал, что цифра уже была двухзначной. Слишком большой, чтобы не понимать, что происходит что-то неправильное и слишком маленький, чтобы суметь этому противостоять. Ехали они долго, или ему так казалось. Дороги он не разглядывал, то ли окна были слишком тёмными, то ли страх не позволял поднять голову. Он помнил не образы, а ощущения. Они въелись глубже. Ужас, тянущий изнутри. Постоянное, липкое чувство тревоги, которое не отпускало ни на секунду. Желание расплакаться, сорваться, закричать, попросить, чтобы этот абсурдный, жестокий цирк наконец закончился. Хотелось обратно домой — туда, где отец сказал бы, что это ошибка, недоразумение, что всё сейчас прекратится. Что угодно, лишь бы не быть одному, неизвестно где и неизвестно насколько далеко от дома. Тело реагировало раньше мыслей. Желудок сжимался от напряжения, боль накатывала волнами, голова кружилась, будто его медленно выталкивали из реальности. Он боялся, что если позволит себе расслабиться хотя бы на мгновение, то исчезнет совсем. Из транспорта он выходил будто полуживым. Ноги подкашивались, дыхание было рваным, поверхностным. Даже крошечная возможность вдохнуть свежий воздух казалась спасением, почти наградой. Один из мужчин, что сопровождал его ещё от дома, взял его за руку и потянул вперёд. Не резко, не грубо, но достаточно сильно, чтобы не оставалось сомнений. Он до сих пор помнил холод этой ладони и слабый синяк на запястье. Помнил, как это ощущение врезалось в тело, словно метка. Высокие двери казались нереальными, слишком большими для него. Внутри здания было светло — не уютно, а ослепляюще. Свет резал глаза, вызывал тупую боль в висках. Его усадили в просторной комнате, где уже находились другие дети. Чужие. Молчаливые. Напряжённые. Ему велели молчать и ждать, пока его позовут по имени, после чего просто оставили. Без объяснений. Без уверенности, что за ним вообще вернутся. Сердце продолжало бешено колотиться, отдаваясь в ушах глухим гулом. От вида незнакомых людей тревога только усиливалась, будто его сознание искало угрозу в каждом движении, в каждом дыхании. Он снова был один. Даже среди людей, ещё более одинокий, чем когда-либо прежде. Тогда он боялся даже дышать неправильно, вдруг сочтут странным, ненормальным, лишним. Глаза метались по чужим затылкам, цепляясь за мельчайшие детали, не из любопытства, а в попытке хоть как-то удержать контроль над собой. Паника подступала волнами, и он делал всё возможное, чтобы не дать ей вырваться наружу, потому что тогда… тогда он не знал, что с ним сделают. Страх накрыл резко, без предупреждения, будто его снова дёрнули за плечо и вытолкнули туда, где нельзя было дышать свободно. Сердце сорвалось на бег, ладони вспотели, а в ушах зашумело так, что мир на мгновение сузился до глухого, давящего фона. Всё внутри сжалось в ожидании чего-то плохого, неизбежного, знакомого до тошноты. А потом голос. Не резкий, не приказной, не враждебный. — Привет. Тебя как зовут? Лепечущий, неловкий голос врезался в голову, как холодная вода в жаркий день. Остро, неожиданно и почему-то просяще. Не требуя, не настаивая, простой вопрос. Хитоши не хватило смелости повернуть голову. Тело будто окаменело, застряв между желанием исчезнуть и странным, почти болезненным вниманием. Заговорить он тоже не мог — ему ведь сказали молчать. Любая попытка нарушить это правило отзывалась внутри липким страхом. Отец твердил, что правила важны и нарушать их плохо, только если это не чрезвычайная ситуации. Это ведь, не она? Он сжимал руки в кулаки до боли, до ощущения, что пальцы вот-вот взорвутся. Ногти впивались в кожу, оставляя следы, но физическая боль была проще и понятнее. Что угодно, лишь бы не контактировать с кем-то новым. Что угодно, лишь бы не быть замеченным. В голове вспыхнула иррациональная, но всепоглощающая мысль, вдруг и этого человека заберут? Или заберут его самого, если он ответит? Может это тест, где его проверяют на способность слушать обычные команды? — О, ты глухонемой? Подожди немного. В горло тут же подкатило неприятное, горькое ощущение даже не от самой фразы, а от воспоминаний, которые она за собой потянула. Этот стыд был старым, въевшимся. До появления причуды он уже был таким, пугливым, замкнутым, теряющимся в толпе. Он всегда старался держаться рядом с кем-то знакомым, будто чужие люди могли причинить боль просто своим присутствием. После причуды всё стало только хуже. Дети хвастались способностями, соревновались, смеялись, а разговоров с Хитоши сознательно избегали. Они боялись, что он воспользуется ими, что заставит сказать или сделать что-то против воли. Ирония заключалась в том, что сам он боялся куда сильнее. Боялся случайно активировать способность, боялся этих оглушающих головных болей, боялся последствий. Поэтому он начал молчать чаще. Сначала из осторожности, потом из привычки. Он пытался влиться хоть в какие-то компании, выбирая не интерес, а безопасность. Эти люди его не привлекали, но они не сторонились, и этого было достаточно. Приятно было знать, что кто-то, кроме отца, не смотрит на него как на угрозу и потому услышать то же самое, теперь уже от совершенно нового человека, было особенно противно. Будто его снова ткнули носом в собственную неспособность быть нормальным. Он сам себя позорил, своим страхом, своей неуверенностью, своим же молчанием. Если бы кто-то спросил сейчас Хитоши, стоило ли ему молчать тогда, он бы ответил — да. Даже несмотря на отвращение к себе. Даже несмотря на желание быть понятым. Даже несмотря на страх испортить первое впечатление. Он бы всё равно выбрал молчание. Потому что именно оно тогда приносило ему хоть какое-то подобие спокойствия. Тишина была безопаснее слов. На его колени положили бумажку. Он вздрогнул от неожиданности, но не отпрянул. Текст был неразборчивым: большие буквы, сильный наклон вправо, пробелы растянуты так, что слова сливались друг с другом. Глазам было больно цепляться за строчки, но он всё равно попытался. Хитоши не любил разочаровывать людей. Он написал своё имя. Медленно, аккуратно, словно от этого зависело что-то важное, в конце добавив, что слышит собеседника. Это маленькое уточнение почему-то грело. Было приятно само желание понять его, подстроиться, не отвернуться сразу. Даже если в тот момент отличить изюм от сжавшегося, почти вросшего в металлический стул Шинсо было невозможно. — О, Хитоши. Милое имя. Ты добрый человек, раз тебе выбрали такое имя. Я Каминари, рад знакомству. Тогда в жизни Хитоши появился день, который он с точностью мог назвать роковым. Не из-за трагедии — из-за последствий. Человек перед ним сделал больше, чем многие, кого он знал годами. Он уделил слишком много внимания, слишком много простоты, слишком много искренней доброты. Настолько, что сладость этого отношения будто застряла где-то под рёбрами и ощущалась даже спустя годы. С того дня и до сегодняшнего Каминари повторял ту же ошибку, что и тогда — в зале ожидания, где они ждали своего приговора на вечные муки. Он продолжал давать Хитоши надежду. Продолжал быть рядом. Продолжал принимать его таким, какой он был, и, сам того не замечая, помогал выпускать напряжение, копившееся годами. Хитоши стал увереннее. Он действительно смог перебороть страх нового. Но если быть честным, в каждый момент настоящей паники он мысленно возвращался именно в тот день, когда его забрали из дома. К истоку. К первопричине. И сейчас — снова. — Тоши, я слышал, тебя освободили раньше. — без стука в комнату врывался Каминари. Непрошеный, но ожидаемый гость. Хитоши дёрнулся всем телом, прежде чем успел осознать, кто именно появился в проёме двери. На короткое мгновение паника снова вспыхнула, резкая, почти инстинктивная, но она тут же дала трещину. Лишь от одного его вида, страх немного отступил, будто не выдержал прямого взгляда. На него больше не смотрели пустые стены, не давили собственные мысли. Вместо этого были те самые жёлтые глаза. Тёплые, живые. Те, что не отворачивались, не лгали, не искали повода уйти. Те, что слушали, даже когда он молчал. — Ты себя хорошо чувствуешь? Эйджиро смог уговорить вахту отдать ему какую-то настолку. Не хочешь с нами пойти? Денки сел перед заправленной кроватью, небрежно, почти по-домашнему, опустив голову на постель. Этот жест был слишком привычным, слишком личным и оттого опасным. Он не вторгался в личное пространство, не тянул силой к себе, не требовал чего-то, просто был рядом. Взглядом он искал чужие глаза, спрятанные за прижатыми к груди коленями, и в этот момент Хитоши едва не сорвался. Горло сжалось, дыхание сбилось, он был готов разрыдаться прямо там, на месте, без причины и оправданий. Плачут слабые, так он привык думать. Он не был таким, так ведь? Он держался всегда, но сейчас желание дать волю слезам было пугающе сильным. Ещё несколько секунд назад его разрывала паника, казалось, что за ним всё ещё наблюдают изнутри, из-под кожи, из самых тёмных уголков головы. Сейчас же спокойствие накрыло слишком резко, будто кто-то выключил тревогу одним взмахом. Даже сердце не успело перестроиться, продолжая бешеный марафон, словно не веря, что опасность действительно миновала. Иногда Хитоши ловил себя на мысли, что Каминари что-то скрывал. Дело было не в улыбках или шутках, его электрозаряд будьо не был единственной причудой. Где-то там, глубже, пряталось нечто иное, что-то вроде «визуального успокоения». Способность быть якорем, возвращающий в реальность. Вероятно, это работало лишь на одного человека, а от осознания этого становилось ещё страшнее, но теплее одновременно. — Да… Я не против с вами пойти. — слова дались Хитоши с трудом. Они будто застревали по пути, цеплялись за ком в горле. Самым сложным было не выдать вместе с ними ни единой слезинки, не позволить напряжению пролиться наружу. Выходить к людям не хотелось, совсем. Особенно в таком состоянии, когда внутри всё ещё дрожало, а спокойствие казалось хрупким, как стекло. Но отказать было тяжело, почти невозможно. С первого знакомства Хитоши болезненно трудно было говорить блондину «нет». Не потому, что тот настаивал, вообще наоборот. Потому что Каминари был одним из немногих, кто оставался, даже когда ответа не было. Он ждал, находил другие пути, мог принять молчание ща ответ. Хитоши поднялся с кровати медленно, прислушиваясь к себе, к собственному телу, будто проверяя, не исчезнет ли внезапно эта хрупкая опора. Страх не ушёл окончательно, он просто отступил, спрятался, позволив сделать шаг вперёд. Нужно воспользоваться этим шансов, пока оно не добралось до него снова.