Как кричат стены

Воздух в комнате был спёртым, пахнущим лекарственной тоской и пылью, оставшийся тонким слоем на стенах. Не успев нормально зайти, Хитоши тут же наткнулся на хмурый, как осеннее небо, голос Кацуки. Ну конечно, без этого ядовитого ворчания не обходилась ни одна их сомнительная затея. Остальные в комнате даже глазом не повели, давно привыкнув к этим внезапным эмоциональным всплескам, которые разрывали тишину, словно тот смог использовать собственную причуду. Ашидо, сконцентрированная до полного отрешения, продолжала выводить замысловатые узоры на медицинских бинтах, туго обмотанных вокруг руки Эйджиро. Она даже не соизволила присесть, сохраняя свою отстранённую, почти монашескую позу. Её патологическое неприятие любого прикосновения было известно всем, но этот радикальный аскетизм Хитоши никогда не понимал. Где та грань, за которой принцип превращается в самоистязание и мазохизм? На измятой кровати, будто на троне из одеял, разлёгся Ханта. Казалось, он был единственным в этом помещении, кто приложил усилия, чтобы понять, какую именно коробку Пандоры они умудрились на время урвать у вечно ворчливой вахтёрши. Между кроватями, по-царски заняв место на пушистом ковре, уселся Бомбочка. Его взгляд опустился на коробку с игрой ровно в тот миг, когда в дверном проёме был замечан Хитоши. От этой тихой неприязни, внутри него что-то ёкнуло — теплое и приятное, как первый глоток чая в особые холодные вечера. Но причина этого щемящего чувства тут же расплылась, не успев оформиться в мысль, оставив лишь смутное, необъяснимое беспокойство. — Кто этот гений, взявший эту коробку и не удосужившись посмотреть, что тут всё на английском? — шипел Кацуки, переворачивая в руках картонную упаковку, будто разглядывая улику. — Чего кричишь, перевожу я тебе, перевожу, — драматично закатив глаза, отозвался Ханта, и в его голосе сквозила усталая покорность судьбе. Поразмыслив, Ханта и правда был единственным, чьи познания в иностранном языке простирались дальше заученных в школьные годы банальностей. В голове у Хитоши мелькнуло очертание шутки, связанная с происхождением парня, но мысль растворилась, не долетев до языка. — В общем, — Ханта взял на себя роль повествователя, обводя присутствующих тяжёлым взглядом, — Мы придумываем персонажа. Расписываем его отношения с игроками поблизости, места, предметы и потребности. Потом придумываем историю, другие её оценивают кубиками. А после того, как история расписана, участник бросает кубики и смотрит в таблице, насколько велика его удача и каков финал. — О, мы будем как в D&D придумывать сценарии! — радостно воскликнул Каминари, и в его ладонях, будто живые, закрутились кубики. Шесть чёрных, пять белых. Хитоши молча пересчитал их взглядом несколько раз. Игра разрабатывалась так, чтобы у них весь сценарий пошёл по одному месту, или же где-то в уголке закатился ещё кубик, лишённый пары? Им такое было не впервой, в прошлый раз, играя в «дурака», они с недоумением обнаружили, что нескольких червонных карт не хватает, зато тузов развелось вдвое больше положенного. Здесь, в этих стенах, предметы имели скверную привычку теряться и появляться вопреки всякой логике. Вероятно такой способностью владели не только предметы. — D&D не D&D — не важно, как-нибудь сами разберёмся, — веско подчеркнула Ашидо, наконец оторвавшись от своего холста из бинтов. Издалека невозможно было разобрать, какой именно узор она изобразила на ткани. Хитоши сомневался, что понял бы замысел даже вблизи — эти линии напоминали скорее карту внутренних тревог, чем осмысленный рисунок. Язык подсказывал колкость: не противен ли ей маркер в руках, не страшен ли грубый край больничной формы, натирающий голую кожу бёдер? Но он сглотнул снова, снова. Лучше не испытывать судьбу и не рисковать тем хрупким, стеклянным доверием, что едва успело возникнуть между ними. Он сам не понял как до этого смог добиться его, а повторить опыт ведь не сможет. — О, Шинсо, а что с лицом? Выглядишь уставшим больше обычного, — заметила она, и её взгляд, острый ни анализирующий, скользнул по его чертам, выискивая ответ самой. — Не выспался, ничего такого, — сухо бросил он, опускаясь на край чьей-то кровати. Чьей именно? Его мозг, затуманенный тревогой, отказался выдавать ответ. Он до сих пор не мог понять негласных правил, по которым Каминари и Эйджиро делили пространство своей общей палаты. Каждый раз, как ни зайдёшь, — новая география: тумбочки менялись местами, кровати отодвигались к стенам, создавая причудливые лабиринты. Когда-то, они вообще умудрились расположить вертикально кровати - гвоздями украденными, что-ли, прибили. Сколько раз врачи, багровели от злости, выкрикивали угрозы расселить их, лишь бы унять этот бесконечный творческий зуд. Как об стену горох. Ханта, не глядя, швырнул через кровать смятую бумажку с таблицей. В таких обычно расписывали характеристики персонажей, но для Хитоши всё, что шло после слова «Name», превращалось в непроницаемую стену текста. Горький осадок наполнил рот: нужно было слушать на тех бесконечных, сонных уроках английского, а не надеяться на сомнительную милость высших сил. К его небольшому, личному облегчению, остальные с таким же растерянным видом наблюдали за брюнетом, который, кряхтя, пытался вытащить укатившийся под кровать кубик. Выпрямившись и поймав на себе внимательные взгляды, Ханта тяжело выдохнул, смирившись со своей участью главного рассказчика и жертвы общей безграмотности. — Сверху, вот тут, — подняв свой листок, он начал водить пальцем по строчкам, будто проводник по лабиринту, — тут запишите своё имя. Ниже, короткое такое слово, пишите свою роль или кто является вашим персонажем. В инструкции предлагали писать профессии, но я не уверен. Рядом с ролью у вас две длинные ячейки, там пишите, какие у вас отношения с человеком справа и слева. Советоваться не обязательно, но не запрещено. Нижние ячейки потом заполним. Тишина повисла на несколько секунд, густая и зыбкая. Другие переваривали информацию, а Хитоши, сам не понимая, что движет его языком, разорвал её. — Бакуго, напиши в роли «проститутка». Тебе замечательно подойдёт, — Слова сорвались с губ, опередив сознание, и внутри всё мгновенно сжалось в тугой, леденящий комок. Идиот. За такое можно было легко получить синяк под глазом, будто ему собственных не хватало. Но где-то в глубине, шевельнулось низменное удовлетворение — задеть, нарушить непробиваемую броню чужого высокомерия, как-либо подняться в собственных глазах, над неприятным ему лицом. — Я вижу, ты много о себе возомнил, святоша, — раздался голос Кацуки. Он не кричал. Он произносил слова с холодной, отточенной чёткостью, и от этого они впивались в кожу, как осколки льда. Хитоши физически ощутил, как скрипят натужно сжатые челюсти блондина, сдерживая дикую ярость. В ушах зазвенело. Возможно, было опрометчиво садиться так близко к нему. Возможно, было глупостью вообще приходить сюда, добровольно заточая себя в эту комнату с живым, дышащим гневом снарядом. Лишь бы только не остаться с ним один на один, когда остальные разойдутся. Эта мысль вызывала приступ чистой, неразбавленной клаустрофобии, хотя, по-ощущениям, Хитоши ей не страдал. — Да правда, напиши это, смешно же будет, — поддакнул Эйджиро своим лёгким толчком в плечо, пытаясь сбить напряжение в шутку. Эйджиро был одним из немногих, кто умудрялся оставаться на относительной безопасной дистанции от извергающейся лавы бакуговского характера. Возможно, его простодушие казалось блондину слишком примитивным, чтобы тратить на него энергию, хотя это не мешало ему травить Мидорию, сколько он помнил. Или, быть может, между ними существовала какая-то негласная сделка, долг или обещание? А может, причина была куда неприятнее и роднила его, Хитоши, с этим человеком — какая-то сладкая, липкая привязанность, от одной мысли о которой подкатывала тошнота. Осознание любой, даже мифической, общности с Кацуки накрывало новой волной жути. Она не могла затмить леденящий ужас перед красноволосой докторшей, но вступала с ним в яростное, подспудное соревнование. — Охуеть как смешно. Не хватает только добавить, что я с этим уродом спать за деньги буду. Тон Кацуки был откровенно саркастичным, насмешливым, но каждый слог падал в желудок Хитоши тяжёлым, неперевариваемым камнем. Почему такая мерзость? Он не хотел этого, выдав такую шутку. Не хотел быть вплетённым в эту грязную, пошлую историю даже в качестве юмррора. Тошноту лишь усугубляли взгляды остальных — любопытные, подстёгивающие, молчаливо требующие сделать этот шаг в абсурд, чтобы всем стало весело. Страх и брезгливость сплелись внутри в тугой узел. — Вы все будете гореть в аду. Хорошо. И он, к всеобщему изумлённому молчанию, действительно начал вписывать в ячейку предложенную им роль. Хитоши до последнего мгновения верил, что это лишь очередная насмешка, игра на публику. Не может же человек с таким раздутым, болезненным самолюбием просто так согласиться на публичное унижение? Оказалось, может. Возможно, это и был его изощрённый способ остаться хозяином положения — превратить потенциальный позор в свой собственный, извращённый спектакль, где только он решал, что является шуткой, а что — нет. Теперь очередь была за ним. Нужно было придумать что-то своё, и желательно — не настолько убогое. Ощущения внутренней грязи с него уже было достаточно на сегодня. Остальные, судя по склонившимся головам и шелесту ручек, уже погрузились в процесс, а он всё ещё топтался на пороге, не в силах выбрать даже простейшую роль. Креативности в нём всегда было мало, её вытесняла тревога, вечно жужжащая фоном. Хотя ставил ли он себе правильный вопрос? Была ли там, внутри, вообще хоть какая-то способность к выдумке, или все её запасы давно истощились, сожжённые на поддержание видимости нормальности? Взгляд самопроизвольно скользнул вниз, к бумажке на коленях у Каминари. И мгновенно, знакомое тепло спазмом прошло по телу, горло сжалось при виде его корявого, прыгающего почерка. Они так редко что-либо писали здесь, что каждый подобный миг был словно удар хлыстом, отбрасывающим его назад, в первый светлый день, к тому самому аккуратному вопросу, что висели в воздухе, лаская его. В графе «роль» у Каминари было выведено: «пациент», банально, просто и безопасно. Просто играй самого себя. Казалось бы, что может быть легче? Решив подыграть этой незамысловатой логике, Хитоши быстро, почти не задумываясь, вывел в своей графе два слова: «врач-психиатр». Пусть хотя бы здесь, на этом клочке бумаги, в этой выдуманной вселенной, власть и понимание будут на его стороне. Хотя бы на миг он будет контролировать ситуацию, а не она его душить. — Кто-то хочет начать? — на вопрос Ханты тут же метнулось вверх несколько рук, но все, словно по негласному соглашению, позволили Ашидо завести игру. Как она вообще называлась? Хитоши уже забыл название, если его вообще озвучивали. — Хорошо. Расскажи, кто твой персонаж, какие у неё отношения с людьми рядом, и придумай короткую сценку. После этого мы вместе обсудим, что она получила от этой истории, и решим — плохой там конец или... хороший. — Хорошо. Мой персонаж — ветеринар. Знакома с Каминари и Хантой, но первого немного побаивается, ведь не уверена в его ментальном состоянии. Сценка... — Шлепки её босых ног по холодной плитке отдавались в тишине всё громче и громче, с каждой секундой раздумий. Странно, не холодно ли ей стоять посреди комнаты просто так, когда на кроватях есть свободные места? — В больницу через окно заходит кошка, и ветеринара просят прийти, посмотреть на состояние животного и привить на случай надобности. Когда ветеринар приходит, пациент яростно хочет обнять её, но она не любит такие прикосновения, поэтому бегает от него по всей больнице. — Покачиваясь с носка на пятку, девушка достраивала историю на ходу. Вероятно, Хитоши пропустил момент, когда она успела пройти перед ними и прочитать их роли, раз без вопросов угадала Каминари. Или же все уже перебросились парой слов, а этот клочок реальности просто провалился у него между ушей, затерявшись в привычном тумане отрешённости. — Мне ах как захотелось поменять роль на того кота, — прокомментировал Ханта, с трудом сдерживая улыбку. Он приподнял бумажку с правилами, вглядываясь в мелкий шрифт, стараясь найти, что им предписывается делать дальше. — Теперь обсудим, что это дало персонажу? Улучшилась ли её ситуация или ухудшилась? Каминари рядом будто излучал тихий восторг, хотя никаких видимых признаков включённой причуды Хитоши подметить не мог. Такая банальная история, её почти можно было представить в реальности, если бы у них вообще была возможность увидеть какое-либо живое существо со стороны. Но он так приятно завёлся от неё? Так мало ему было нужно для счастья — даже эта призрачная, выдуманная близость к чему-то пушистому и нормальному. Становилось почти завидно. Так хотелось и самому уметь радоваться мелочам, но сердце согревало уже чужое, отражённое счастье, даже если разделить его в полной мере он не мог. Взгляд сам собой потянулся к блондину, к его оживлённому лицу, и на миг в груди стало тепло и пусто одновременно. — Слишком реалистичная сценка, надо будет как-нибудь перед врачами её устроить — смешно будет, — оживлённо воскликнул Денки, выпрямляясь из своей полусидячей-полулёжачей позы. Как только знакомый голос достиг ушей, Хитоши резко, почти судорожно, перевёл взгляд обратно на свои колени. Он уже слишком долго задержал его на блондине. Больно некрасиво это ощущалось — будто высматривал жертву из кустов. — Если так подумать, то у неё сразу всё пошло наперекосяк. Её вызвали как профессионала, но считай, сразу же на неё напали. Так что, наверное, ситуация ухудшилась. — С чего бы? — резко вклинился Эйджиро, стукнув кулаком по одеялу. — А фактически, за время погони она могла увидеть больше и познакомиться с местным хаосом. Ведь если Каминари как пациент бегает, значит, держат они нас не ахти как. Кто-то из нас вообще врач или нет? — На вопрос брюнета Хитоши тут же, почти рефлекторно, поднял руку, второй рукой переворачивая свою таблицу, чтобы все видели запись. — О, как раз! Ашидо могла Шинсо увидеть, а если он врач Каминари, то должен остановить. Можно будет даже давить на него: мол, плохо следишь за пациентом. Тут скорее просится, что она улучшила своё положение. — Отрицаю. Я тоже могу считаться пациентом больницы, — цокая языком, вставил Кацуки. В руках он медленно начинал мять свою бумажку, продолжая рассуждение. — Мой персонаж ведь спит с этим самым врачом, что значит — персонаж отвлечёт врача, не давая тому возможности помочь ветеринарше спастись от Денки. Так она по дороге может и какие-то личные вещи потерять, ну, там, кошелёк, ключи от машины... А такие проститутки, как мой персонаж, довольно падки на такое. Ветеринар теперь заперта на неопределённое время в больнице, пока не найдёт ключи. Это ухудшает положение Ашидо. — А если... о кошке в общем вспомнить? — осторожно, словно пробуя воду, встревал Хитоши, начав наконец улавливать причудливую логику их коллективного безумия. — Её же можно посчитать «объединителем»? Ведь из-за её странного появления ветеринар стала частью больничного микрокосма. Ашидо превратилась в центр локального культа, в недостающее звено. Так что, наверное, тут ответ нейтральный. Она и выиграла, попав в такое... сообщество, но и теперь заперта там, а это делает ситуацию хуже. — Подожди-ка, — снова встрял Денки, хватая Хитоши за плечо. Тот внутренне вздрогнул, но не отдернулся — прикосновение было резким, но не агрессивным, просто ещё одним проявлением всепоглощающей энергии Каминари. К его счастью, он не был тем самым ветеринаром из сценария Ашидо, но это не остановило Хитоши подпрыгнуть на месте. Живот свело от этого внезапного движения. — А что с её личными границами? Её чуть не схватил в охапку незнакомый я. Она была в шаге от тактильного контакта, который она ненавидит. Это для неё было точно травмирующим, даже если она внешне держалась. Страх и отвращение — это ухудшение её душевного состояния. Тут уж точно всё плохо. — Позитивные вы люди, конечно, — прокомментировал Ханта, всё не поднимая взгляда от заветной бумажки с правилами. — Что там у нас выходит? Три ухудшения ситуации, одно улучшение и одно нейтральное. Ты получаешь один белый, один... условно белый за влияние и три чёрных кубика. — Уже было протянув руку к кучке пластика, он остановился, спохватившись, что так лишь сделает ей неприятно. — Они пока тут полежат. У тебя есть компромат на врача и подобие репутации в больнице. При этом тебя унизили, обокрали, и уверенность пропала. Неплохой старт. Кто следующий?