Как кричат стены

Хитоши никогда не предполагал, что простой стакан с водой способен вызвать такую ледяную панику. Воздух застревал в груди, дыхание сбивалось на короткие, неровные вдохи, взгляд метался, цепляясь за всё подряд и ни на чём не задерживаясь. Ладони мгновенно вспотели, кожа покрылась липким холодом, будто тело заранее готовилось к боли. Он слишком хорошо знал это место, чтобы поверить в просто воду. Мутное пряталось повсюду, в еде, в лекарствах, в голосах персонала, в стерильных стенах. Детям в больнице не оставляли права отказываться ни тогда, ни сейчас. Только подчинение, только то, что разрешено персоналом. Рука дрожала, когда он потянулся к стакану. Пальцы не слушались, будто принадлежали не ему. Он пытался угадать, что именно его заставят проглотить на этот раз, но запах воды смешался с въевшимся медикаментозным смрадом помещения, стирая любые различия. Горло сжалось, слюну пришлось глотать с усилием, как будто даже это требовало разрешения. Прозрачный край коснулся губ. Он помнил правило — чем быстрее выпьешь, тем меньше успеешь почувствовать. Хотя вкус всё равно пробивался всегда. Горький, липкий, сладко-горький, тот самый, от которого к горлу подкатывает тошнота ещё до того, как вещество доберётся до желудка. Язык обожгло, словно в него вонзились сотни микроскопических игл. Сознание тут же начало мутнеть, мир терял чёткость, а в горле встал плотный ком, мешающий даже вдохнуть. Дискомфорт накатывал волнами, одна тяжелее другой, пока зрение окончательно не поплыло. Стакан расплылся в руках, вытянулся, превратился в искажённое пятно. Его мутило всё сильнее, каждая секунда тянулась болезненно долго. Силы утекали, будто их вычерпывали изнутри. Когда стакан выскользнул из пальцев, он уже не услышал удара. Только хмурое, чужое «Аккуратнее.» — и сразу после этого глухой стук, с которым его голова встретилась со столом. Очнулся он в той же позе, но ощущение было неправильным. Комната будто подменили. Белизна стен стала тусклее, пол — не таким холодным, а запах медикаментов спутался с металлическим, неприятным привкусом. Голова болела в месте удара, но слишком слабо, подозрительно слабо. Обычно было хуже, отметив это машинально, привыкший к более жёстким последствиям. Попытка приподняться отозвалась резкой болью в локте, будто сустав до этого выкручивали, будто провинился в чем-то. Он выругался сквозь зубы, собирая остатки сил, и опёрся на вторую руку, лишь бы оторваться от стола. Ноги дрожали, тело не слушалось, словно его собрали наспех и забыли закрепить. Пальцы нащупали пластырь на сгибе руки. Укол, конечно же, иного исхода здесь не существовало. По знакомым ощущениям, он без труда определил препарат — усилитель причуд. После него тело всегда казалось чужим — одолженным, украденным у кого-то более целого, более живого. Как будто его собственное «я» временно вытесняли, оставляя оболочку. Поднявшись, он прошептал проклятие себе под нос, не столько из злости, сколько из бессилия. Покидать это узкое помещение было страшно, но оставаться в нем, было ещё хуже. Хороших исходов от нахождения в таких местах он не помнил, всегда это заканчивалось болями. Коридор встретил его одинаковыми дверями, тянущимися в бесконечность. Он брёл, почти волоча ноги, держась за стены, пока не остановился у самой массивной. Память неприятно дёрнулась — что-то похожее уже было. Тело было ватным, колени подгибались, и каждая попытка толкнуть дверь выглядела жалкой. После нескольких беспомощных толчков дверь вдруг поддалась, скрипнула и распахнулась. Он не успел удержать равновесие и рухнул вперёд, больно ударившись коленями о бетон. Колющая боль прострелила ноги, выбивая остатки воздуха из лёгких. Сзади раздался смех — девчачий, лёгкий, до жути знакомый. От него по спине пробежал холод. — А я-то думала, кто это так долго возится с дверью. За ростом был первый в очереди, а за силой забыл записаться? — имя всплывало где-то на краю сознания, но ухватиться за него не получалось. Голова всё ещё была вязкой, будто наполненной густой жидкостью. Дверь за спиной захлопнулась с оглушительным грохотом, и звонкие когтистые шаги приблизились слишком близко. — Я — Еся. А теперь изволь наконец-то представиться, сталкер. Он пытался собраться, понять, с чего вообще начать. Внутри зудело желание ударить, но тело еле могло себя держать, что уж говорить о размахе. Снотворное он переносил плохо, если в воду добавили именно его. После такого всегда оставалось ощущение, будто из него медленно вытаскивали что-то важное, оставляя внутри глухую, холодную полость. Он протянул руку, чужой, когтистой, почти автоматически, с привычным недоверием. Жест был формальностью, да и прикосновение к ней пугало сильнее, чем хотелось признавать. — Шинсо. И с какого перепуга я уже стал сталкером? — У-у-у, а прямо имя не хочешь назвать? Только по фамилии? Важная шишка, поняла-приняла, — саркастично пропела Еся, после чего плавно, почти призрачно, растворилась в глубине помещения. Она была странной. Требовала доверия, но вела себя вызывающе, почти агрессивно. Да, её врач вызывал настоящий страх и слепой авторитет, но это не означало, что те же качества автоматически переходили к пациентке. С момента того инцидента в лаборатории Хитоши запомнил Есю лишь как человека, идущего на боль добровольно, и как жертву болезненной привязанности. Связывало ли их родство или нечто куда более извращённое — он не знал и знать не хотел. Хитоши глубоко вздохнул, пытаясь смириться с мыслью, что эта тренировка не обещает ничего хорошего. Вероятность того, что Еся будет вести себя адекватно, стремилась к нулю, а подстраиваться под чужой скверный характер он не желал бы, даже под страхом смерти. Повернув голову вглубь помещения, он застыл, и всё внутри него сжалось в ледяной комок. Рядом со стоящей девушкой сидел тот самый человек, против которого он меньше всего на свете хотел стоять. Не потому что тот был плохим. Не из-за разногласий. Из-за всепоглощающего и иррационального страха навредить. Почему Каминари? Почему именно он? В этот миг Хитоши был готов сдаться на месте, принять любое наказание, лишь бы не сделать шаг в ту сторону. Лишь бы не пришлось поднимать руку на того, чья улыбка была единственным искренним светом в этом сером, безжалостном месте. — О, значит, вы знакомы, — поворачивая голову, подметила Еся, пока Каминари, улыбаясь своей обычной, беззаботной улыбкой, помахал ему рукой. Это было похоже на эмоциональные качели, которые раскачивали с бешеной силой, готовя к "солнышку". Стоять, разрываясь между леденящей душу неприязнью, исходившей от девочки, и тёплым, но таким неуместным здесь теплом от мальчика — пытка. В голове уже крутились обрывистые вопросы, жалкие попытки самому понять, зачем тут именно они, какова причина такого адского состава пациентов. Выбрать наиболее вероятный ответ было сложно. Оба его «напарника» явно были в более адекватном состоянии. Если Еся с лёгкостью открыла ту массивную дверь, то и с силой у неё всё в порядке. Он же едва держался на ногах, и это чужеродное, склизкое послевкусие от усилителя всё ещё плавало в жилах. От него что-то требовали, а проскальзнувшая мысль о игре в кукловода вызвала тошноту. — Как слышно? — Где-то из стен, с шипением и треском, раздался ужасно громкий голос, до боли похожий на голос Сотриголового. Звук ударил по барабанным перепонкам, оглушив на секунду. Даже Каминари вздрогнул, а Еся от неожиданности едва не потеряла равновесие. Последующая тишина звенела в ушах ещё громче. — Слишком громко! Так даже немцы не издевались! — прокричала Еся в пустоту, сжимая виски. Беглым взглядом он успел заметить лишь решётку громкоговорителя над дверью, но ощущение было таким, будто за каждым квадратным сантиметром стены притаился чужой, недобрый глаз. А ведь может и не кажется, если врачь Еси будет с ними. — Юная леди, выражайтесь приличнее, — следующие слова прозвучали уже на нормальной громкости, но с тем же металлическим, бездушным тембром. — Объясняю задание. Слушайте внимательно, повторять я не хочу. Сейчас мы проверим вашу выносливость в радикальных условиях. Под влиянием причуды Шинсо, вы сможете использовать свои способности на пределе и за ним. Ваш привычный лимит будет временно… отодвинут. Усилия, однако, потребуются значительные и ощущения будут соответствующие. Вербальная коммуникация между вами станет невозможной, но подмечу: любая ваша мысль будет услышана тем, под чьим контролем вы находитесь. Ваши прикреплённые врачи наблюдают. Они остановят эксперимент в крайнем случае. Какие-то вопросы? В голове у Хитоши чётко и ясно сложилась одна мысль: это пиздец. Другого цензурного выражения не подобрать. Он знал, на что способны причуды этих двоих. Но управлять ими, подталкивая к лимиту, за которой будет потеря сознания, боль, а может, и нечто худшее? Да он сам недавно валялся в отключке, лишь от перегрузки из-за причуды. Какой доводить других до такого состояния? Это звучало как то, чем он не желал заниматься никогда. Слишком много ответственности за чужие жизни. За Есю, возможно, было не так страшно — она казалась практически не убиваемой и даже мазохисткой. Но Каминари… Он помнил истории, как тот падал за секунду от перегрузки, как потом лежал несколько часов в палате в состоянии «идиотизма», лишь потому что мозг получил слишком сильный разряд током от себя же. Жалкое и беспомощное зрелищем, от которого сжималось сердце. Не хочешь снова довести до такого. Стало холодно и тошно по новой. Контролировать обоих, заставить сражаться? Они что, думают, он будет играть в куклы, дергая их за ниточки? Иного выхода он не видел. Может сдерживать контроль на слабом уровне, чтобы те смогли и сами двигаться тоже был хорошим выбором? Или подстроить всё так, чтобы Еся «случайно» споткнулась и вышла из строя в первые же минуты, не успев дотронуться до Каминари. Мысль казалась коварной, но здравой. Верно — ничего, значит вариант именно так поступить был не плохим. — У меня есть какие-то правила, или можно свободно… работать? — спросил Хитоши, поймав себя на том, что говорит до того, как слова в голове соединились в осмысленую мысль. Он смотрел не на громкоговоритель, а в пространство перед собой, пытаясь сохранить остатки самообладания. — Мы сообщим дополнительные условия по ходу. Пока что — не покидай бетонную платформу, чтобы не мешать другим. Начинайте. Голос смолк. Тишина, наступившая после, была густой и давящей. Еся тут же метнула на Хитоши взгляд, полный хищного любопытства, а Каминари неуверенно поднялся на ноги, по-прежнему улыбаясь, но в его глазах уже читалась тревога. Вероятно до этого они уже обсудили работу причуд друг друга. Еся полностью осознаёт что ей почти ничего не угрожает, лишь будь всегда начеку, чтобы не словить случайный разряд током по одному из хвостов. К Каминари были те же требования, может лишь с большим усилием. Часть с внимательностью прошла рядом с ним, вообще не хотя работать совместно. Хитоши закрыл глаза. Он должен был почувствовать их, а сейчас единственное на что соглашалось его тело, было лечь и больше не вставать когда-либо. Усилитель развязал его способность, сделав её острой, почти болезненной. В прошлый раз, он смог без разговора с человеком промыть ему сознание, пожалуй сейчас он попробует так же. Мысленно потянулся к пространству вокруг, в поисках тепла чужих тех. Он ощутил не просто очертания, а плотность, комки бесконтрольной энергии. Два ярких, пульсирующих сгустка — живые, сложные, наполненные движущимися жидкостями и токами. Еся ощущалась как клубок колючей проволоки — напряжённая, острая, опасная. В слепом омуте, он бы побоялся подойти к кому-то, чьё сознание было настолько защищённо, но сейчас его не спрашивали. Просто нужно стереть её контроль над телом, подчинив себе. Каминари был как тёплый, мерцающий огонёк, обёрнутый в хрупкую оболочку. Внутри слишком много силы, аж страшно что одно неловкое движение и оно разобьёт тонкую оболочку, с которым тело не способно совладать. Он сделал первый, пробный шаг к телу Еси. Сконцентрировался на небольшом участке левой ноги, представив е ослабленную, рыхлой, словно она сейчас исчезнет из их реальности. И оно сработало, насколько это можно назвать успехом. Нога Еси медленно, по сантиметрам, проваливалась в пол, будто в трясину. Девушка вздрогнула и резко отпрыгнула в сторону, на ещё физически полноценную ногу. Её глаза сверкнули в полумраке не испугом, а азартом. Она ничего не делала, но смогла уже пройти через резиновое покрытие пола. — Ого! — донёсся до него её голос, уже не через уши, а прямо в сознание, искажённый и неестественный. — Так вот как ты работаешь, куколд! Чего молчал что умеешь и так, я бы попросила состязание с тобой, чтобы набить быстрее морду! — Мысли слышны. Значит, и мои тоже. — сам себе заявляет Хитоши подавляя паническую мысль о том, что все его уловки уже могли быть услышан ею. Он перевёл внутренний взгляд на Каминари. Тот стоял неподвижно, смотря то на свою ладонь, с которой уже начали срываться мелкие, беспорядочные искры, то на оживлённую девушку. Лимит, при котором он терял сознание от перегрузки, был ему плохо знаком. Как вообще сила электричества измерялась? Если он будет командовать не точными значениями, его ведь поймут, так ведь? — Каминари, — мысленно попробовал обратиться к нему Хитоши. Жёлтые глаза тут же устремились на горящие фиолетовые зрачки, значит слышит хорошо. — Скажешь если я переусердствую, будем аккуратнее. — в ответ пришла волна смущения, страха и… решимости. Каминари кивнул выглядя более спокойны, доверяясь Хитоши. Внезапно из динамика раздался женский голос, холодный и методичный. Снова та красноволосая особа, как хорошо жилось, пока он забывал о её присутствие в его жизни: — Условие первое. Пациент С102 должна постоянно двигаться. Остановка более чем на пять секунд считается отказом от эксперимента всех троих участников. Пациент А003 должен обеспечить выполнение условия, используя пассивно силу пациента В004. Продолжайте. Сердце Хитоши упало в ту же секунду, как до мозга дошла расшифровка кода. Он не уверен, но буква, вроде как, значила опасность пациента, дальше даже размышление не поможет. Но они ведь все в разных группах, разберётся. Его план всё равно рухнул в одно мгновение. Он не мог просто вывести Есю из игры. Он должен двигать её, и для этого нужно было использовать Каминари. Заставлять того атаковать, провоцировать, быть мишенью, да хоть сдохнуть, лишь бы работал. Еся, услышав знакомый голос, широко улыбнулась. Её тень дрогнула, и исчезла с места, чтобы через мгновение материализовавшись уже за спиной блондина, пройдя будто насквозь пола. Мгновение и в сторону девушки летят ослепительные лучи, больше из рефлекса, чем из чистого рассудка. — Поводить меня не хочешь? — её мысленный смех раскатился эхом в его черепе, по ощущению она уже заражала всё его сознание. — Или ты больше по послушным щенкам, а не ящериц с собственным достоинством? Хитоши почувствовал, как по его спине стекает холодный пот, вместе с злостью. Он был зажат, но всё равно кулаки чесались воспитать это зелёное нечто. Она не умела общаться, да что уж, она будто специально давила на всё что могла, лишь бы вывезти на эмоции. Может та специально била по самым уязвимым местам, чтобы выполнить задание. Получалось конечно замечательно, желание заставить Каминари ударить её посильнее зашкаливало. Честно говоря, если бы не напуганный блондин, с дрожащей рукой, он бы так и поступил Он глубоко вдохнул, заставляя злость в руках утихнуть. Придётся подстраиваться под правила девушки, избегая наплывающих эмоций и головокружение. Он снова сосредоточился на энергии её тела. В мыслях было не провалить её, а пойти по удобной траектории. Левая нога снова становиться полупрозрачной, заставляя шагнуть в правую сторону. Повернув Каминари спиной к ней, Хитоши будто давал зелёный свет чтобы напасть, пока контроль над телом ещё частично был в её руках. Он разрешил энергии внутри парня вырваться наружу, но не смертельной дугой, а мелкими разрядами, которые ударили именно в сторону летящей на него девушки. Искры осыпали лицо, как линия быстрых пуль, больше мешая яркостью и дезориентируя. Еся взвизгнула — не от боли, а от неожиданности, — и метнулась назад, быстро пытаясь провалиться под пол. Пока девушка скрылась, единственное что он мог придумать, заставить Каминари накапливать в себе энергию, в надежде сдержать до нового появление девушки. Цена такого контроля была ужасна, Хитоши чувствовал, как с каждым таким действием его собственная голова раскалывается от боли, а в теле нарастает слабость. Усилитель давал силу, но выкачивал из него больше, чем у него было. Кажется он даже начал ощущать электрический ток под собственной кожей. — Показатели В004 ниже ожидаемых, — раздался другой голос, более твёрдый, уже незнакомый. Видимо врач Каминари, никогда о нём не слыхал. — Увеличь нагрузку, мы должны видеть его реальный предел.» Мысли Хитоши были полны отчаяния, он сам не был способен так резко поднять силу, куда уж другим. Они хотят заставить Каминари бить на полную, довести до отключки. В этот момент Еся, словно услышав его раздумья, резко вышла из своего укрытия нацеливаясь на сжавшиеся руки Каминари. Рефлекс сжал сердце Хитоши в ледяные тиски. Он не подумал, он действовал в слепоте. Всё его сознание, вся воля сфокусировалась на мальчике, который замер в непонимании. Хитоши не просто разрешил высвободиться энергии — он почти сломал рычаг сдерживающий силу. Раздался оглушительный треск. Не искры, а ослепительная, жёлто-белая молния вырвалась из ладоней Каминари, ударив о чешуйчатом теле Еси. Воздух затрещал, запахло озоном. В голове два голоса закричали, то ли от боли, то ли он неожиданности. Ладно, Еся точно от боли, ведь ни она, ни Хитоши не успели активировать её причуду, до того как разряд тока пройдёт через длинные конечности. Несколько секунд, и Еся, ослеплённая вспышкой, затормозила, пошатываясь, ели держалась на ногам, ощущая как из носа уже лился поток холодной крови. Ладонь словно отделилась от тела, даже Шинсо не мог ощущать её, но девушка, каким-то чудом, поднесла пальцы к носу, вытирая струйки текущей крови. У Хитоши что-то треснуло внутри, когда он почувствовал голод. Он чувствовал чужую слюну, кислую до невозможности, бурлящий желудок и то, как чешутся чужие руки от гнева. Контроль утекал сквозь пальцы, зато Хитоши до сих пор слышал мысли - или Еся в самом деле в слух зарычала, подобно голодному волку? Ноги пытались унести тело подальше от угрозы, но куски разума, разбивающееся на мелкие осколки, пытались обезопасить сбитого с толку Каминари, отняв слабый контроль тела и пытаясь выкрутить с ним что нибудь. Сердце стучал где-то в пятках, дышать становилось до ужаса тяжело и больно, словно ребра сломали. Глаза не видели, размывшись, но Хитоши нутром почувствовал жуткую боль в щеке. Когти рвали мягкую ткань, вскрывали сосуды и тянули вниз, от скулы до, практически, подбородка. Воспаленному мозгу не составило труда вообразить картину, как Еся, облоченная в шкуру человека, со звериой дикостью кидается на Денки в единственном ударе, который может совершить. Ноги косятся у них всех. Каминари, итак шатающийся, летит спиной на пол, Еся, совершив рывок, валится практически на него, а Шинсо ничего не может сделать с чувством захлеба слюной, когда тоже рухает на пол. Потеря контроля здесь ему стоила практически всего. Хитоши не знает, как в будущем будет смотреть на девушку с длинными ящериными хвостами, пугаясь ядовитого смеха и как будет рассматривать лицо Денки, наверняка водя глазами туда сюда по шраму, пока он не заживёт. Ужас, страх, вина, бессилие - всё смешалось в одну кучу, заплетая не мыслимые узлы. Не обрезать, не распутать, не выбраться - как в цепях.