Как кричат стены

В помещении было темно и до ужаса тихо. Окон не существовало в принципе, а единственный намёк на свет лежал за его спиной — слабый, почти издевательский, просачивавшийся из-под двери. Лежал неподвижно, с приоткрытым ртом и широко раскрытыми в темноте глазами. Лишь еле слышное потрескивание искр где-то рядом разбавляло мёртвую тишину медпункта и бешеный стук собственного сердца. Слишком тихо, такая тишина не успокаивала, она давила на виски, будто стены сжимались вместе с легкими. Она здесь не была пустой, она следила, выжидала, кто сорвётся первым. Хитоши опустил голову на колени, прикрыв руками уставшие глаза, будто это могло защитить от происходящего. Пусть Каминари и лежал без сознания на кушетке, он всё равно ощущался слишком громким. Громким не звуком, а болью. Она пропитывала воздух, въедалась под кожу, и Хитоши ловил себя на том, что слышит её даже в паузах между потрескиванием. Он искрил, кричал, просил вырубить его чем угодно, лишь бы не чувствовать, как по телу без конца проходят разряды. Умолять о пощаде Каминари, казалось, не уставал, несмотря на то, что за прошедшие месяцы его так никто и не услышал. Но Хитоши слышал, всегда слышал. Даже когда делал вид, что нет, или когда его физически не было рядом. Блондина часто доводили до изнеможения, заставляя удерживать заряд, явно непосильный для его юного тела. Каминари как-то обмолвился, что врачи видят в нём больше живую батарейку, чем атакующую силу, если он не сможет выдавать массивные разряды. Хитоши помог ему прочувствовать на себе более мощный импульс, и всё закончилось плачевно. Отголоски агоии до сих пор звучали в его памяти, словно застрявшая в черепе песня. Каминари после, сквозь слёзы, был рад — он перешёл свой лимит, может, теперь его начнут воспринимать как нечто более стоящее, чем удобный электрогенератор. Но боль никуда не ушла. Сейчас по его нервным окончаниям без перерыва пробегали слабые искорки, отыгрывая какой-то извращённый, болезненный вальс. Недостаточно, чтобы вырубиться снова, но слишком ощутимо, чтобы уснуть или забыться. — Ну чего ты так его мучаешь? Смотри, как он страдает, — почти ласково прошептал рядом с ухом девичий голос. Еся, ещё несколько мгновений назад лежавшая на дальней койке, бесшумно подобралась к ним и теперь рассматривала искрящееся лицо блондина. — Добей лучше, и всем легче станет. Её предложение звучало отвратительно, хотя мысли о смерти как избавлении от страданий и сами часто навещали Хитоши, обволакивая сознание сладким, ядовитым послевкусием покоя. Мысль приходила легко, почти ласково, как когда-то слова врачей при его первом появлении в этой больнице. Но стоило вспомнить холодные предупреждения доктора Айзавы — и он резко отталкивал её прочь, будто его коротнуло током. В здании есть те, кто могут развернуть время вспять, вдохнув жизнь в остывшее тело. А потом? Неизбежное наказание за израсходованные ресурсы и потраченное время. Тут "просто так" не бывает ничего, за свой же эгоизм придётся платить. Но самое страшное было в другом — Хитоши не был уверен, что это его остановило бы. Насколько бы ни были сильны его собственные страхи, он не мог допустить мысли о таком издевательстве над Каминари. Он повторял это про себя снова и снова, как защитную мантру, потому что если остановится — чёртова мысль вернётся. Каминари и так вынужден был по несколько часов лежать в этой невыносимой, тлеющей агонии. Ещё одна причина не добавлять себе вины, как будто её и так было не через край. — Чего нос повесил? Не хочешь свою игрушку терять? Зануда, — будто обиженно протянула Еся. Вероятно, она разглядывала свежий шрам на щеке блондина, который оставила ему перед тем, как самой выбиться из сил. И, может, за этот шрам Каминари её позже простит, не ударит в подкошенные колени, но Хитоши нет. За такое циничное отношение? Никогда. Почему она позволяла себе так говорить о нём, даже толком не узнав? Сначала обзывала щенком, теперь игрушкой, а Денки, дурак, скорее всего, стерпел бы, даже не увидев в этом оскорбления. Слишком светлый и невинный для всего этого окружающего мрака. — Или ты сейчас же заткнёшься, или обратно полетишь на койку досыпать. Надолго. — Ой, как страшно. Уже падаю в обморок, — передразнила девушка, прекрасно зная, за какие рычаги дёргать. Очнулся он раньше всех — от тупой, выкручивающей боли в плече, будто его натягивали на спицы. Между койками висели белые шторы, не давая разглядеть, кто ещё оставался в неосвещённом помещении. Голова раскалывалась, а на языке стоял неприятный, горький привкус. Матрас под ним скрипел оглушительно громко на фоне всепоглощающей тишины. Пахло антисептиком, но не стерильным больничным, а чем-то въедливым, с явной нотой человеческого пота и страха. Немного поморгав, он снова закрыл глаза, ухватившись за слабую надежду, что это его единственный шанс поспать в тишине. Тревожные мысли не глодали изнутри, в уши не били звуки с холла или мигающего света, а температура в комнате была неприлично, подозрительно тёплой. Что-то нереальное. Но поспать не дали. Только он попытался устроиться поудобнее на грубом хлопковом покрывале, как до сознания донесся слабый, но чёткий стук каблуков. Шаги приближались, целенаправленно и неумолимо. В этот миг он забыл, как дышать, даже вспомнив о лёгких, он не мог заставить их работать — они будто отказывались принимать в себя кислород. Шорох петель, и штора, отделявшая его от мира, плавно раздвинулась. Глаза были по-прежнему закрыты — оставалась жалкая, детская вера, что это поможет спрятаться от приближающейся угрозы. Он уже знал кто это. Особенно когда его коснулась ледяная, мягкая рука, а в собственной груди зародилось инородное, отвратительное шевеление. Снова она, та самая красноволосая тварь, от вида которой кровь стыла в жилах. Этот ночной кошмар наяву, которого он отчаянно хотел забыть, сделать вид, что не узнаёт, что её не существует, что его мозг выдумал жуткую женщину просто для того, чтобы сломать его окончательно. — Не притворяйся спящим. Я вижу, как бьётся твоё сердце, — произнёс монотонный, лишённый всяких интонаций голос. Он с трудом сглотнул густую слюну, всё ещё боясь открыть глаза. А вдруг она нападёт сразу? Убьёт, изобьёт, расплющит о стену? Она была способна на всё, что только можно и нельзя вообразить. — Мне нужно объяснить тебе схему лечения. Обещаю, после этого я уйду. Страшно ли было открывать глаза? Да. Но страшнее ли было, если их откроют насильно? Безусловно. Ко второму страху добавлялось то самое мерзкое шевеление в груди, будто под рёбрами копошился чужой глаз. Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, он открыл глаза. Бледное, почти восковое лицо женщины оказалось в сантиметрах от его. Тяжесть в груди внезапно исчезла, а пустота в одной из её глазниц наполнился белым глазным яблоком. Свет был приглушённым, но Хитоши готов был поклясться, что видел, как её глазное яблоко сделало полный, противоестественный поворот, прежде чем встать на место. От этого зрелища снова подкатила тошнота, а горечь во рту лишь укрепляла дурные предчувствия. — Молодец. Правильный выбор, — кончики её алых губ дрогнули, на миг сложившись в подобие улыбки. Женщина пыталась казаться располагающей, будто позабыв, что встречались они отнюдь не впервые. Плохую ассоциацию стереть куда сложнее, чем хорошую. — По анализу твоего лечащего врача, ты стал часто терять сознание от переутомления. Мы составили для тебя список лекарств и график их приёма. Как вернёмся в основное здание, подойдёшь к вахтёрше и попросишь выдать всё по списку. Пожалуйста, не забывай записывать все изменения в самочувствии во время приёма. По возвращении тебе выдадут дубликат. — А зачем всё это? — прозвучал вопрос, больше адресованный самому себе. Страх сковал пальцы ледяным холодом, но если не спросить сейчас, останется гнетущее ощущение поражения, собственной трусости. — Разве лечение от переутомления — это не просто отдых? — У тебя особое состояние, обусловленное наличием причуды. Есть серьёзные подозрения на синдром нейрокогнитивного истощения при сверхнагрузке, — её слова звучали как заученная мантра, а не диагноз опытного врача. А была ли она вообще врачом? Или человеком? Её пугающая внешность, странная на вид кожа — всё говорило об обратном. В который раз Хитоши ловил себя на этих противоречущих мыслях. — Синдром мало изучен, и оборудования для точной диагностики у нас нет. Мы пытаемся свести к минимуму эпизоды потери сознания. Ради твоего же блага. Её голос внезапно стал искусственно мягким, пытаясь скрыть ложь. Доверять ей значило не уважать себя. Хитоши лишь коротко кивнул, мысленно отметив, что нужно будет обязательно проверить каждое лекарство, если, конечно, на упаковках останутся этикетки. Фиолетовые глаза Хитоши приоткрылись, уставясь с пола, на трясущиеся за ним ним пальцы рук. Он замер, замечая вены на запястьях — они светились отвратительным, неестественным жёлтым светом, будто под кожей пульсировала разряжённая плазма. Это зрелище гипнотизировало, Хитоши ловил себя на том, что задерживает взгляд слишком долго, будто искал в этом чужом свечении что-то знакомое, что-то своё.Опасно. Это чувство всегда начиналось именно так. — Шинсо, тупой ты, — раздался рядом язвительный голос. — Переживаешь так сильно за кого-то, когда о себе подумать надо. Еся ткнула его коленом в бок, смотря сверху вниз с выражением презрительного недоумения. Ей было и смешно, и непонятно его поведение — эти эмоции были для неё слишком чуждыми. Наверное, и самому Хитоши стоило бы сказать о себе то же самое. Почему он продолжал слушать эти чужие крики, когда мог просто уйти? Его не держали здесь насильно, даже сказали, что чем быстрее они освободят медпункт, тем быстрее будут свободны. Но он оставался сидеть у койки Каминари, методично уничтожая собственное душевное равновесие. Может, девчонка и права — он просто глупец, забывший главные правила выживания в этой больнице, которые сам же когда-то и сформулировал. Может, не стоило так привязываться. — Эй, ты меня вообще слышишь? — Шелчок её когтями по лбу оказался болезненнее, чем можно было ожидать. По ощущениям, она даже успела слегка рассечь кожу. — Чего всё ещё тут сидишь? Неужто послушный щеночек у вас — это ты? Мямля, страдаешь по своему мальчику. У тебя что, попытки стать сторожевой собакой? — Завались. — А если нет, то что? Ударишь? — Она склонилась ниже, и её улыбка стала шире, обнажая острые клыки. — Тогда я ещё раз твоего мальчика порежу. Потерплю газовую камеру, чтобы вдоволь насладиться твоим страдающим личиком. Сев на корточки рядом, она уставилась на него. Её эмоции совершенно не соответствовали словам. Она говорила мерзости, за которые Хитоши однажды уже бился с Кацуки. Но тронуть её было страшно — то ли из-за глупого, въевшегося с детства «девочек бить нельзя», то ли потому, что в её яде была своя горькая правда. — Попробуй его вырубить, дурында. Оставлять своего хозяина страдать — это не по-собачьи будто. Тыкнув ему в бок когтями ещё несколько раз, Еся поднялась и мелкими, почти танцующими шажками направилась к выходу. Бросив через плечо короткое «засоситесь ещё», она скрылась за дверью, оставив после себя вихрь противоречий. Думать о них сейчас не получалось — даже попытка вызывала приступ тошноты. Сейчас же нужно было сосредоточиться на состояние Каминари. В голове всё ещё звучал его голос. Тихий, надломленный, но неумолчный. Наслаждаться чужими воплями не входило в его планы — и всё же Хитоши с ужасом чувствовал, как его собственное тело откликается на их отсутствие с напряжением. Тишина, наступившая после чужой боли, была пугающе приятной, а отсутствие ядовитых стрел Еси приносило почти физическое облегчение. Поднявшись с пола, Хитоши замер, вглядываясь в лицо блондина. Глаза, казалось, вот-вот вывалятся из орбит, настолько неестественно они светились в полумраке. Их яркость была ослепительной и пугающей. Глазницы искрили ярче фар мчащейся машины, но свет рассеивался, не успевая высветить черты побледневшего лица. Губы были алыми, испачканными засохшей кровью — он слишком яростно кусал их, пытаясь удержать крики внутри. А шрам на щеке, почти доходящий до века, искрил не хуже глаз. Когти у Еси были опасно острыми. Странно, почему её не заставляли их стричь или носить перчатки. Ненароком можно и глаза лишиться, если она «заведётся». — У тебя болит где-то особенно? Может, чем-то помочь? — прошептал Хитоши, делая шаг ближе. Он навис над неподвижной фигурой, ощущая, как не он, а его собственное сознание начинает стираться, подтачиваемое жалостью и чем-то более тёмным. Дико хотелось лечь рядом, несмотря на редкие, болезненные искры, срывавшиеся с ран. Вытерпеть боль, лишь бы приблизиться к тому теплу и спокойствию, что исходило от Каминари даже сейчас. Он до боли сжал кулаки. Слишком сладко, слишком приторно, это было чересчур. Ещё один шаг и назад дороги не будет. Слова Еси снова закрутились в голове вихрем, и он отчаянно пытался их изгнать, хотя знал: в её яде была лишь голая, неприкрытая правда. «Придуши меня лучше.» — прорвалось сквозь остатки мысленной связи, заглушая всё остальное. И Хитоши его придушит. Он медленно, будто против собственной воли, протянул ледяную руку к хрупкой, бледной шее и поморщился. По пальцам пробежал неприятный, колющий электрический импульс, но он стиснул зубы и всё же обхватил горло. Он был слаб, сил в нём оставалось меньше, чем когда-либо. У Хитоши не было сил сдавить до хруста, но он старался. Старался изо всех сил, лишь бы выполнить эту одну-единственную, безумную просьбу. Чужой голос в голове начал затихать. Исчезли крики, стихли мольбы. Осталась лишь одна, последняя, едва уловимая мысль-напутствие — продолжать. И от этого стало по-настоящему страшно. Последняя слабая искра прошила его пальцы, и рука сама разжалась. Шея под ладонью была покрасневшей, но живой, и грудь под ней слабо вздымалась. Он ненавидел себя за то, с каким животным, всепоглощающим облегчением это сделал. Он, поклявшийся защищать, сам чуть не стал палачом. Хитоши не слышал, но видел, как грудь Каминари с трудом поднимается, как тонкая кожа на его пересохших губах дёргается от прерывистого дыхания. Собственные руки горели, но не от физической боли, а от леденящего бессилия. Он выполнил просьбу и это ломало его сильнее всего. Он, способный стирать чужие сознания и двигать людьми как марионетками, оказался бессилен перед одной просьбой этих золотых глаз. Это была страшная, унизительная зависимость, посильнее любой причуды. Интересно, согласился бы он напасть так на кого-то из врачей, если его попросят? Хотя Каминари бы не смог, так что даже думать не нужно было. Он наклонился и коснулся губами вспотевшего лба, ощущая под ними лёгкое, болезненное потрескивание. Затем мягко, почти невесомо улыбнулся и снял остаточное влияние своей причуды с сознания блондина. Свет в глазах тотчас притушился, длинные ресницы задрожали. Дыхание стало громче, рваным. Всё тело охватила мелкая дрожь. От Каминари исходило тепло — слабое, едва уловимое, но до головокружения приятное. Хитоши отчаянно хотелось прижаться к нему, вжаться в это тепло, убедиться, что он жив, прочувствовать это снова. И именно поэтому он резко отступил на шаг. Потому что боялся, если не отступит сейчас, в следующий раз не отпустит вовсе. «Наверное, задушить самого себя сейчас звучит как очень привлекательная идея», — пронеслось в голове с пугающей ясностью. — Полежишь ещё, или уйдём? — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно. Каминари медленно, с трудом повернул голову. Его губы дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки. — Ещё немного тут… Но признаю, душишь ты хорошо. Мне понравилось. Хитоши бы придушил сейчас себя. И пугало то, что эта мысль казалась ему единственно честной.