Раскрашивая пустоту

Держи, и никому не отдавай.

Так получилось и мне очень жаль.

Мой мир, наверно, ядовит,

От чего в груди болит *

***

Мир Джареда был шумным, ярким и всегда, всегда цветным. Этот факт давил на него каждый день, как атмосферное давление, невидимое, но неумолимое. Прямо сейчас, прислонившись лбом к стеклу школьного окна, он наблюдал, как за ним раскачиваются ветки клена. Они были не просто «не серые». Они были огненными, багряными, с прожилками желтого и зеленого, будто кто-то разлил по листьям акварель. Он ненавидел эту красоту. Она была его личным проклятием, молчаливым свидетельством его неправильности. Из-за угла доносились взволнованные голоса. Три девушки из его класса, собравшись вместе, занимались любимым делом — мечтали о той самой судьбоносной встрече. — Представляешь, Лиза? Ты просто идешь по улице, а тут — бац! Он! — одна из них, Сара, щелкнула пальцами. — И мир мгновенно вспыхивает. Говорят, сначала видишь один цвет, самый яркий, а потом уже все остальные. В журналах пишут, что красный вот очень яркий, и по опросам именно его видят чаще всего первым. — Я надеюсь, что увижу синий, — вздохнула Лиза. — Это должен быть цвет океана. Его так красиво описывают… Он должен быть… холодным и бесконечным. — А мне нравится описание зеленого, — подключилась третья. —Трава должна быть такого цвета. Трава, с тоской подумал Джаред. В шесть лет он, рыдая, тыкался лицом в плечо брата и бормотал сквозь слезы, что она зеленая, не серая, как говорят остальные дети, а самая что ни на есть зеленая. И Шеннон не оттолкнул его, не засмеялся. Он просто обнял его крепче и прошептал: Я тебе верю, Джей. Верю. Тогда эта вера была абсолютной. Сейчас, через десять лет, Джаред всё ещё ловил её отголоски. Шеннон по-прежнему был его опорой, его единственным союзником, знавшим главную тайну, но что-то словно поломалось. Какой-то невидимый барьер возник между ними за последний год. Брат словно отошел на полшага. И эти полшага ощущались как пропасть. Он отвернулся от девушек и пошел прочь, в туалет. Запершись в кабинке, он сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь загнать обратно подступающую тошноту. Он был сломанным. Неправильным. Когда-нибудь он встретит свою «истинную пару» и даже не поймет этого. Не будет вспышки, осознания, вокруг ничего не изменится, все цвета останутся на своих местах. А его сердце, его предательское сердце, уже давно принадлежало тому, кого видеть в этом качестве было чудовищно. Последний звонок прозвучал как освобождение. Джаред собрал вещи и быстрым шагом направился к выходу, машинально ища в толпе знакомую фигуру. Раньше брат почти всегда его ждал, чтобы дойти до дома вместе, смеясь и тыкаясь локтями. Сегодня его опять нигде не было. Джаред замер у входа, позволив потоку учеников обтечь себя. Он заглянул за угол, где Шеннон обычно курил с парнями постарше. Никого. Острая, детская обида подкатила к горлу. Он сглотнул ее, превратив в привычную тяжесть на дне желудка. Конечно. У того свои дела. Своя жизнь. Репетиции, друзья, девушки… Он побрел домой один, и казалось, весь этот дурацкий, яркий мир вокруг стал чуть более плоским. Алый цвет вывески магазина казался кричащим и вульгарным, лазурное небо слишком пафосным и фальшивым. Дома было тихо. Мама работала. Джаред бросил рюкзак на пол и прислушался. Пустота в доме отзывалась эхом в его собственной груди. Он подошел к холодильнику, на дверце которого магнитом была прилеплена записка корявым почерком Шеннона: «На репетиции. Еда в холодильнике. Разогрей». Вот почему не ждал. И даже не предупредил с утра. Просто ушел. Джаред разогрел оставленное мамой рагу и съел, глядя в окно, не ощущая вкуса. Горечь от отсутствия брата была куда ярче любого вкуса. И она становилась уже такой привычной. Только ближе к вечеру, когда Джаред уже делал уроки за своим столом, дверь за спиной скрипнула, и в комнату вошел Шеннон. От него пахло потом, холодным воздухом и слабо дымом. — Привет, — бросил он, снимая косуху и бросая ее на стул. — Привет, — ответил Джаред, не отрываясь от тетради. — Ты поел? — Ага. Шеннон кивнул и прошел к своей кровати, с размаху плюхнувшись на нее. Он достал из нагрудного кармана сигареты, но, взглянув на Джареда, передумал и просто закинул руки за голову. — Как день? — спросил он после паузы. В его голосе не было вины или желания оправдаться, только необходимость завести разговор. — Нормально, — соврал Джаред. — А у тебя? — Да так. Барабаны чуть не разнес. Мэтт новый рифф пытается впихнуть, помне так бред полный. Джаред кивнул и снова уткнулся в учебник, чувствуя, как стена между их кроватями становится все выше и прочнее. Шеннон был здесь, в метре от него, дышал одним воздухом. Но он был недосягаем. И самое ужасное было в том, что Джаред не понимал, почему. Что он сделал не так? Чем заслужил это медленное, методичное отдаление? За что ему нужно извиниться, чтобы всё снова стало как раньше? Он сильнее сжал карандаш в пальцах, пытаясь сосредоточиться на датах исторических событий, которые казались ему сейчас куда менее важными, чем причина боли, тихо пульсирующей у него в груди. Тишину в комнате разорвал резкий звук гитары, вырвавшийся из наушников брата. Джаред вздрогнул, оторвавшись от тетради. Звук был грубым, неумелым, но в нем угадывалась энергия, ярость. Не та музыка, что играли они раньше. И память, острая и нежеланная, ударила в виски. Это было пару лет назад, они стояли в гараже у друга, где пахло бензином и пылью. Джаред сжимал гриф старой акустики, от которой пальцы болели уже через десять минут, а Шеннон восседал за потрепанной барабанной установкой, собранным из того, что удалось найти на свалках и в комиссионках. — Снова, с начала! — командовал он, его глаза горели азартом. — Ты сбиваешься на припеве, Джей. Не торопись. — У меня пальцы сводит, — хныкал Джаред, но улыбка не сходила с его лица. — Ничего, привыкнешь. Мы еще создадим свою банду, вот увидишь. Так что давай, поднапрегись. — Ладно, — Джаред снова зажимал аккорд, и Шеннон отсчитывал ритм палочками: Раз-два-три-четыре! Они репетировали до кровавых мозолей на пальцах Джареда, до хрипоты в его голосе. Шеннон был вдохновителем, двигателем. Он видел их на сцене, он слышал будущие хиты. А Джаред видел только его — взъерошенного, потного, счастливого. И этого было достаточно. В те дни весь его цветной мир обретал смысл. И их музыка была саундтреком к общему будущему. Но потом всё закончилось. Без ссор, без объяснений. Просто однажды Шеннон вернулся домой и сказал, не глядя в глаза: — Ладно, Джей, с такими ударными далеко не уедешь. Я буду играть с ребятами из старших классов. У Ника есть нормальная установка. Джаред помнил, как онемел. Как будто из-под ног выдернули опору. — А… а наша группа? Шеннон пожал плечами, разглядывая свои палочки. — Да брось, это же детская блажь. Нам бы и на разогреве не светило. А с этими парнями настоящее дело. Настоящее дело. Детская блажь. С тех пор Шеннон репетировал с «настоящими» музыкантами». А Джаред так и не подошел больше к той акустике. Она стояла в углу комнаты, запыленная, немым укором. Он долго думал, в чем его вина. Может, он играл недостаточно хорошо? Может, он был обузой? А потом, когда странность с цветами стала тяготить его всё сильнее, сложилась окончательная, железная версия: Шеннон просто понял. Понял наконец, что его младший брат — ненормальный, сломанный. И ему стало неприятно. Неприятно играть в одной группе с ущербным. И сейчас, глядя на спину брата, отвернувшегося к стене, Джаред чувствовал ту же старую, знакомую боль. Она накладывалась на новую, свежую рану от его сегодняшнего отсутствия после школы. Получался идеальный шторм из одиночества и ощущения собственной неполноценности. Шеннон перевернулся на спину, его взгляд уткнулся в потолок. — Слушай, Джей… — начал он и замолчал. Джаред замер, сердце заколотилось в груди. Скажи что-нибудь. Объяснись. Скажи, что я не обуза. — Завтра, наверное, опять задержусь, — продолжил Шеннон тем же ровным, отстраненным тоном. — С парнями надо новые песни обкатать. Настоящие песни, мысленно добавил Джаред. Горечь во рту стала еще сильней. — Понятно, — прошептал он, глядя в тетрадь. Он хотел спросить: «Почему? Почему ты больше не хочешь играть со мной? Почему ты отдаляешься? Что я сделал не так?» Но слова застревали в горле, парализованные страхом услышать подтверждение своим самым жутким догадкам. Страхом увидеть в этих глазах банальный стыд. Вместо этого он просто закрыл учебник, потушил свет и лег на свою кровать. Тишина в комнате стала густой, тягучей, будто ее можно было потрогать. Джаред лежал, уставившись в стену, и слушал. Слушал дыхание Шеннона с соседней кровати. Ровное, почти беззвучное. Не такое, как раньше. Раньше он мог во сне вздохнуть глубже, пробормотать что-то невнятное, перевернуться, заскрипев пружинами. Теперь Шеннон спал неподвижно, как каменный. Или просто очень хорошо притворялся спящим. Он медленно, чтобы не скрипеть матрасом, повернулся на другой бок, лицом к брату. В полумраке было видно только смутный силуэт спины, подъем плеча, темную массу волос на подушке. Он знал каждую родинку на этой спине, каждый шрам от давно забытых падений. Он помнил, как в одиннадцать Шеннон, разбив колено, не плакал, а только стиснул зубы и шипел: «Не смотри, Джей, а то испугаешься». А Джаред смотрел, завороженный, на алое пятно крови, яркое, как предупреждение, и не чувствовал страха. Только гордость. Гордость за такого сильного брата. Теперь эта спина была стеной. Он перевернулся на спину и закрыл глаза, пытаясь заснуть. Но сон не шел. Вместо него приходили образы. Яркие, как всегда. Он снова увидел тот самый гараж. Солнечные лучи, пробивавшиеся через грязное окно, были золотыми, теплыми, в них танцевали мириады пылинок, каждая как крошечная искорка. Пот на виске брата отливал перламутром, и Джаред, глядя на него, ловя ритм, думал, что в мире нет ничего прекраснее этого зрелища. А потом — голос Шеннона. Детская блажь. Фраза ударила в самое нутро, как в первый раз. Она не просто отменяла мечты. Она отменяла их. Их союз, их единство. И самое ужасное,что Джаред тут же, сам того не желая, нашел ей оправдание. Конечно, блажь. Кому нужен партнер, который с рождения обречен не узнать свою судьбу? Кому нужен брат, который, возможно, никогда не увидит настоящих красок мира, потому что видит их все и всегда, словно дешевую подделку? Шеннон просто понял это раньше него. Понял и отступил. Джаред прикусил губу, пока не почувствовал вкус крови, соленый и металлический. Это был единственный яркий вкус, который мог пробиться через апатию. Он потянулся к своей тумбочке, нащупал наушники. Включил кассету. Музыка хлынула в уши — громкая, бесформенная, чужая. Он не слушал мелодию. Он просто хотел заглушить голоса в голове. Голос Шеннона, говорившего «настоящее дело». Голоса девушек, шептавших о синем цвете океана. Собственный голос, шепчущий о том, что он сломан. Музыка сменилась на назойливый треск, сигнализирующий о конце кассеты. Джаред не сразу это осознал. В какой-то момент он провалился в короткий, тревожный сон, где цвета были слишком яркими, а звуки приглушенными, и теперь не мог понять, сколько прошло времени. Он лежал, не двигаясь, прислушиваясь к собственному сердцебиению и к тишине комнаты. По стенам уже начал разливаться серый свет нового дня. Скоро надо будет вставать. И тут до него донесся звук не из сна. Глухой, ритмичный стук. Сначала Джаред подумал, что это шум в трубах, но потом осознал: Шеннон отбивал ритм пальцами по одеялу. Он делал это всегда, когда обдумывал новую песню, когда музыка жила в нем даже во сне. Стук был тихим, почти незаметным, но для Джареда он звучал громче любого барабана. Это был звук мира, в котором ему не было места. Он не шевельнулся, не подал вида, что проснулся. Просто лежал и слушал, как его брат, не подозревая, что его слышат, выстукивает сложный, прерывистый ритм. Это длилось несколько минут. Потом стук прекратился, послышался вздох, и пружины кровати жалобно скрипнули — Шеннон встал. Джаред приоткрыл глаза, сквозь ресницы наблюдая за силуэтом брата в утреннем свете. Тот потянулся, хрустнув позвоночником, затем открыл шкаф и вытащил футболку с джинсами. Каждое движение было отточенным, привычным, и от этого бесконечно далеким. Он не посмотрел в сторону Джареда. Не стал будить его, как делал это раньше, встряхивая за плечо со словами: «Вставай, соня, иначе проспишь свою счастливую встречу!» Вместо этого Шеннон, одевшись, молча вышел из комнаты, закрыв за собой дверь так тихо, словно боялся нарушить чей-то покой. Чей? Его? Или свой собственный? Джаред лежал еще долго, пока солнце не начало заливать комнату навязчиво-веселым светом. Он уже ненавидел это утро. Ненавидел тот факт, что ему придется вставать, идти в школу, делать вид, что все в порядке. Что он не разваливается на части из-за того, что его родной брат вышел из комнаты, не оглянувшись. Он спустился вниз, когда уже пора было выходить. На кухне никого не было, но на столе стояла остывшая чашка кофе — Шеннон уже позавтракал и ушел. Рядом лежала пустая тарелка вся в крошках от тоста. Никакой записки. Никакого «увидимся после школы». Джаред налил себе апельсинового сока. Ярко-оранжевая жидкость в стакане казалась сегодня ядовитой. Он сделал глоток и почувствовал, как она кислотой обожгла желудок. Школа в тот день была испытанием. Он проходил мимо тех же девушек, но сегодня они не говорили о цветах. Они шептались о ком-то из старшеклассников, и один раз он услышал имя брата. Одна из них видела его вчера на репетиции, другая сказала, что он «такой красивый и загадочный». Джаред сжал кулаки и прошел мимо, делая вид, что не слышит. Уроки тянулись мучительно долго. Он смотрел в окно на цветные машины, на разноцветные куртки прохожих, и думал о том, как бы все изменилось, если бы он был как все. Если бы мир для него тоже был бы черно-белым, в сплошных оттенках серого. Может тогда, когда он посмотрел бы на брата, то что-то щелкнуло бы внутри? Может, он увидел бы тот самый первый, самый яркий цвет? И понял бы тогда точно, что это — ошибка, грех, что так не должно быть. Но он был лишен даже этого предупреждения. После уроков он снова не стал ни с кем говорить и пошел домой один. По дороге зашел в парк и сел на пустую скамейку, рассеянно наблюдая, как голуби с серыми, переливающимися на солнце шеями клюют крошки. Он снова вспомнил их игру в гараже. Не общую мечту, а мелкие детали. Как Шеннон, смеясь, вытирал пот со лба и кидал в него влажное полотенце, а он в ответ возмущенно орал. Как однажды, когда Джаред не мог взять сложный аккорд, брат подошел сзади, обнял его, положил свои пальцы поверх его и прошептал: «Вот так, чувствуешь? Не дави, а приручи его». Джаред тогда не чувствовал ничего, кроме тепла за своей спиной и бешеного стука сердца. Он так и не научился брать тот аккорд. Сидеть стало совсем холодно, и он побрел домой. Дом был пуст. Мама оставила записку, что задерживается на работе. На плите стояла кастрюля с остывшим супом. Рядом чашка из-под кофе. Он уже был здесь и снова ушел. Репетиция. Настоящее дело. Джаред не стал разогревать суп. Он поднялся в их комнату, и его взгляд упал на ту самую старую акустическую гитару, все еще стоявшую в углу. На ней лежал тонкий слой пыли. Он подошел, провел пальцем по грифу, оставив четкую полосу на поверхности. Струны ослабли, порожки потускнели. Он не стал брать её в руки, а просто смотрел, и в горле снова встал ком. Это была не просто вещь. Это был памятник. Памятник тому факту, что он ненормальный не только из-за цветного зрения, но и из-за его чувств. И самый ужасный парадокс заключался в том, что оба этих «проклятия» были неразрывно связаны с одним человеком. С тем, чья чашка с недопитым кофе стояла на кухне и чье место в их общей комнате было таким же пустым, как и его собственное сердце. Вечер застал Джареда за учебником по алгебре, который он уже час безуспешно пытался понять. Цифры и формулы расплывались перед глазами, превращаясь в абстрактные узоры. Он услышал, как внизу хлопнула входная дверь, и по тяжелым, уверенным шагам узнал брата. Сердце привычно екнуло, но он не поднял головы. Вскоре на кухне зазвучали голоса. Мама вернулась с работы и, судя по всему, заваривала чай. Джаред сидел на середине лестницы, ведущей на второй этаж, в полутени, откуда был виден кухонный стол. Он не хотел присоединяться, но и оставаться в комнате в одиночестве было невыносимо. — Шеннон, передай, пожалуйста, печенье, — послышался голос матери. — Спасибо. Ты представляешь, я сегодня встретила Кэт. Ту самую, с работы. Она сияла, как лампочка. Шеннон что-то пробормотал в ответ, вероятно, с набитым ртом. — Оказывается, она встретила его! Свою пару! — в голосе мамы был слышен восторг. — В метро. Она рассказывала, что сначала подумала, что свет в вагоне как-то странно включили, а потом поняла — это мир! Она плакала, прямо при всех. Говорит, первый цвет, который она увидела, был рыжий — цвет его волос. Теперь она знает, что рыжий — это ее счастливый цвет. Джаред замер, вжимаясь боком в стену. Каждое слово впивалось в него, как раскаленная игла. Эти истории всегда вызывали в нем смесь тоски и раздражения, но сегодня, после всего пережитого за день, это было похоже на пытку. — Говорит, трава зеленая, а небо голубое, и это так прекрасно, что словами не передать, — продолжала мама, и в ее голосе звучала легкая, неосознанная зависть. — Наконец-то она обрела свою половину. Надеюсь, ты и Джаред встретите своих как можно быстрей. Тогда всё сразу обретет смысл. Смысл. У Джареда сжалось горло. А какой смысл может быть у него самого? Его мир сразу был полным, перегруженным красками. И эта полнота была обманкой, лишившей его самого главного — ориентира, который подсказал бы, где его место. Он не выдержал. Поднялся с лестницы так резко, что у него закружилась голова, и, не глядя на кухню, бросился наверх. Он не видел, как Шеннон проводил его взглядом, и как легкая тень пробежала по его лицу. — Джаред? Ты чего? — окликнула мать, но он уже был в комнате, захлопнув дверь. Он стоял посреди комнаты, дрожа всем телом. Глаза жгли предательские слезы. Он сжал кулаки, пытаясь сдержаться, но это не помогло. Он рухнул на свою кровать, уткнувшись лицом в подушку, которая тут же стала мокрой. Его трясло от беззвучных, тяжелых рыданий. Это была не просто боль. Это было чувство полной и бесповоротной утраты того, чего у него никогда и не было. Права на чудо. Права на ту самую «встречу», о которой все мечтали. Он не услышал, как дверь открылась. Не сразу почувствовал, что кто-то вошел. Только когда матрас под ним слегка прогнулся под чьим-то весом, он замер, пытаясь подавить дрожь. — Джей? — голос Шеннона был тихим, без привычной отстраненности. — Что случилось? Джаред не оборачивался. Он не мог позволить брату увидеть свое лицо, опухшее от слез. — Ничего, — его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине комнаты. — Уйди, пожалуйста. Но Шеннон не ушел. Он молча сел ближе, и Джаред чувствовал его тепло спиной. — Это из-за той истории мамы, да? — наконец спросил Шеннон. Джаред сглотнул ком в горле. Зачем ему это? Зачем он притворяется, что ему не плевать? — Просто оставь меня, Шенн. Тебе не понять. — Я могу попробовать. В его тоне была такая неподдельная, та самая старая забота, от которой боль внутри Джареда стала еще острее, еще невыносимее. Он не выдержал. Он повернулся и уставился на стену перед собой, не в силах поднять взгляд на брата. — Эта Кэт… Она счастлива, — прошептал он. — Она теперь всё видит. А я… Я никогда не узнаю. Никогда не испытаю этого. Я даже не пойму, встречу ли я её. Свою пару. Я не узнаю её, просто пройду мимо. Потому что для меня ничего не изменится. Ни-че-го. Он снова сжал подушку, чувствуя, как новая волна слез подступает к глазам. Он ждал, что Шеннон скажет что-то вроде «не говори ерунды» или просто промолчит. Но тот тяжело вздохнул. — Ты встретишь, Джей, — сказал Шеннон, и его голос прозвучал с какой-то странной, вымученной нежностью. — Обязательно встретишь. Самую лучшую, самую красивую девушку. И она… она будет твоим всем. И ты забудешь обо всех этих сомнениях. Каждое слово было ударом. Самая лучшая девушка. Забудешь. Шеннон говорил это так уверенно, так правильно, с точки зрения всего мира. И от этой правильности Джареду хотелось кричать. Потому что единственный, кто был его «всем», сидел сейчас на его кровати и с жестокой добротой пророчил ему счастливое будущее с кем-то другим. Боль стала физической, давящей на грудь. Он сжался в комок, отворачиваясь еще больше. — Да, — прошептал он, почти неразборчиво. — Конечно. Самую лучшую. Брат, видимо, приняв это за согласие, неуверенно похлопал его по плечу. Это прикосновение, которое он так жаждал, сейчас жгло сквозь ткань футболки. Как? пронеслось в голове Джареда с такой ясностью, что показалось, будто он выкрикнул это вслух. Как какая-то незнакомка, призрак из будущего, эта абстрактная «истинная пара», может сравниться с тем, что уже есть? Он думал о Шенноне. Но не о том отстраненном парне, который приходил и уходил последний год, а о том, кого он знал всегда. О том Шенноне, который в пять лет научил его завязывать шнурки, потому что мама вечно куда-то спешила. О Шенноне, который в десять отдал ему последнюю конфету, сказав, что он не хочет. О Шенноне, который в тринадцать слушал его безумные истории о том, какого оттенка был сегодня закат («не просто оранжевый, Шенн, а прямо как расплавленная медь!»), и кивал, не считая его сумасшедшим. Как чувства к призрачной девушке могут быть сильнее этого? Сильнее знания каждого жеста, каждой интонации, каждой родинки на спине? Сильнее той абсолютной, животной уверенности, что этот человек — его дом, его воздух, его единственная точка отсчета в слишком ярком, слишком нестабильном мире? Его любовь к брату не была вспышкой или озарением. Это был фундамент, на котором стоял весь его мир. Это были корни, проросшие так глубоко и так давно, что вырвать их означало уничтожить всё, что он собой представлял. Как можно полюбить сильнее собственной основы? Сильнее собственной кожи и костей? Это казалось не просто невозможным, а кощунственным. И ради этой абстракции, этой социально одобряемой сказки, Шеннон сейчас сидел здесь и предлагал ему «забыть». Забыть то, что было сутью Джареда. Поменять живую, дышащую, пусть и мучительную реальность на красивую картинку из журнала. Она будет твоим всем. Ты и так уже моё всё, кричало внутри него. Каждой клеткой. Наверное, поэтому он и сломанный. Потому что его «всё» — неправильное. — Всё наладится, мелкий, — тихо сказал Шеннон и, помедлив еще мгновение, поднялся с кровати и вышел из комнаты. Шаги затихли. Джаред лежал в опустевшей комнате, и его мысли, такие ясные и острые минуту назад, теперь расплывались в тягучем, безнадежном тумане. Он смотрел в полумрак, на соседнюю кровать, на плакаты на стене, которые они клеили вместе. Все здесь было пропитано братом. И тот только что сказал ему полюбить кого-то другого. Он медленно выдохнул, и вместе с воздухом из него будто вышло последнее сопротивление. Не было даже злости. Только ледяная, окончательная ясность. Чудо, которого ждали все, для него было не откровением, а потерей. Возможность встретить свою «истинную пару» была для него не надеждой, а угрозой потерять единственного важного человека. Джаред зажмурился и накрылся с головой одеялом. Горечь во рту была настолько сильной, что вызывала тошноту. Самая лучшая девушка. Он снова вспомнил про гитару в углу. Пыльную, забытую. Как и его чувства. Как и он сам.

***

Утро пришло безжалостно ярким. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, упал прямо на его лицо, заставив поморщиться. Он повернулся на другой бок, к стене, пытаясь продлить хотя бы на минуту то небытие, в котором нет ни цвета, ни боли. Комната была пуста. Он знал это, даже не открывая глаз. Не было слышно ни дыхания, ни привычного шороха, когда Шеннон ворочался во сне. Не было запаха кофе, который тот обычно тайком проносил наверх, чтобы выпить в кровати, пока мама не проснулась. Была только тишина и давящее ощущение одиночества. Спускаясь вниз, он увидел на кухонном столе две грязные тарелки и пустую чашку. Брат уже ушел. Снова. Джаред механически налил себе воды, съел кусок хлеба, не чувствуя вкуса. Он мысленно поблагодарил маму за то, что она уже ушла на работу. Ему было невыносимо думать о том, что пришлось бы изображать нормальность. Дорога в школу слилась в одно цветное пятно. Он не видел деталей, только размытые полосы — зеленые кроны деревьев, синеву неба, пеструю рекламу на автобусных остановках. Все это казалось декорацией к чужой пьесе. На перемене он стоял в коридоре, снова упираясь лбом в холодное стекло окна, и наблюдал, как разноцветные машины проезжают мимо. Его мир был ярким, но от этого не становился менее одиноким. И тогда он снова услышал имя брата. За углом, у шкафчиков, стояла группка старшеклассниц. Их взволнованный шепот прорезал общий гул. — …и он просто посмотрел на нее так, понимаешь? Холодно. И сказал: Извини, нет. — Боже, а она вроде такая симпатичная! Вся в слезы. — Да кто он такой вообще, этот Лето? Вечно ходит мрачный. Джаред почувствовал, как по спине пробежали сухие, колючие мурашки. Он должен был уйти. Сейчас же. Сделать вид, что ничего не слышал, что ему все равно. Но ноги стали ватными, тяжелыми, они словно прикипели подошвами к линолеуму. Он был пригвожден к месту этим сладким, ядовитым любопытством. — Боже, как же он может быть таким… ледяным? Он же невероятный. Эти губы. Я бы умерла просто за возможность прикоснуться. А его ресницы, глаза… — Как вы думаете, какого они цвета, не серые же? Они хором вздохнули. Карие, отстраненно подумал Джаред. На солнце светлеют и становятся словно янтарь, а если брат сердится или чем-то недоволен, то темнеют, становятся почти как горький шоколад. А губы… нижняя чуть полнее, и когда он задумывается, то прикусывает ее, и на ней остается маленькое светлое пятнышко, которое потом медленно наливается кровью. — …говорят, он уже вторую за этот месяц послал. Наверное, у него уже есть пара, но он скрывает. — Или он просто ждет свою единственную. Как же это романтично… Джаред замер, словно получив удар в солнечное сплетение. Он наконец смог заставить себя пройти мимо, уставившись в пол, чувствуя, как жар стыда поднимается к его щекам. Нет, он не ревновал. Не имел права. Шеннон был правильным, цельным. Таким, каким должен быть нормальный человек. Но думать он себе запретить не мог и в его голове тут же выстроились две логичные, и обе болезненные, версии. Первая: Шеннон уже встретил её. Свою истинную пару. И мир для него давно окрасился в цвета. И он… он просто не сказал об этом Джареду. Почему? Может, боится, что тот не поймет? Или, что было еще страшнее, просто не считает это чем-то достаточно важным, чтобы делиться с младшим братом? Эта мысль обжигала, вызывая щемящее чувство обиды. Вторая версия была еще хуже. А что если он не встретил? Что если он, такой правильный, просто ждет свою судьбу, ту самую, «самую лучшую девушку», и поэтому не разменивается на мимолетные увлечения? И тогда вчерашние слова утешения были не ложью, а искренней, горькой правдой. Шеннон действительно верил, что Джаред встретит свою пару. И желал этого для него. Эта мысль была подобна ножу, повернутому в ране. Он заперся в кабинке туалета, оперся лбом о фанерную стенку и пытался отдышаться. Его брат был идеалом. Либо уже нашел свой идеал и скрывает это, либо терпеливо ждет его, отталкивая все неидеальное. В любой из этих реальностей для Джареда не было места. Его собственные, грязные и неправильные чувства были лишь жалкой пародией на то, что должно было быть. После уроков он не пошел сразу домой. Он бродил по улицам, пока не стемнело, оттягивая момент, когда ему снова придется войти в их общую комнату. Комнату, где жил самый правильный человек в его мире, и где он сам чувствовал себя самым большим уродом. Он вернулся домой затемно, продрогший и пустой. В прихожей горел свет, и его сердце на мгновение екнуло — может, мама ждет? Да, из гостиной доносились приглушенные звуки телевизора. Он снял куртку и замер, прислушиваясь. Из-за двери их спальни был также слышен ровный, монотонный гул басов — Шеннон уже был дома и слушал музыку. Джаред медленно поднялся по лестнице, чувствуя, как с каждым шагом тяжелеет. Он вошел в комнату. Шеннон лежал на своей кровати в наушниках, уставившись в потолок. Он не повернулся, не посмотрел в его сторону. Он просто был. Присутствовал, но недосягаем, как всегда. Джаред прошел к своему столу, сделал вид, что раскладывает учебники. Музыка из наушников Шеннона была такой громкой, что он слышал приглушенный ритм. Это был тот самый «настоящий» звук, который Шеннон теперь создавал с другими. Без него. Он сидел так, может, минут десять, просто глядя в окно на темноту, когда музыка внезапно стихла. Шеннон снял наушники. — Где пропадал? — его голос прозвучал хрипло от долгого молчания. Джаред вздрогнул, но не обернулся. — Гулял. — Как-то долго гулял. — Так получилось. Он чувствовал на себе взгляд брата, тяжелый и изучающий. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Хотелось, чтобы Шеннон спросил что-то еще. И одновременно, чтобы он замолчал навсегда. — Мама оставила тебе ужин. В духовке. — Я не голоден. Шеннон что-то пробормотал себе под нос, возможно, «как знаешь», и снова надел наушники, но на этот раз не включал музыку. Тишина повисла между ними, густая и неловкая. Джаред понимал, что должен что-то сказать. Спросить, как прошел его день. О репетиции. О той девочке, которой он отказал. Но слова застревали в горле комом горечи и стыда. Вместо этого он встал и начал готовиться ко сну, двигаясь как автомат. Чистка зубов, умывание. Когда он вернулся, Шеннон все так же лежал, уставившись в потолок, но наушники были снова сняты. — Завтра не жди меня после школы, — сказал он, все так же разглядывая потолок. — У нас репетиция до вечера. С ними. С настоящими музыкантами, пронеслось в голове у Джареда. — Хорошо, — тихо ответил он, снимая джинсы. — Может, ты… я не знаю, тоже с кем-нибудь погуляешь? — неожиданно предложил Шеннон. Его голос прозвучал странно, почти натужно. — С одноклассниками. Или с друзьями. Джаред замер, держа в руках свернутые джинсы. Это было продолжение вчерашнего. Попытка вытолкнуть его в нормальный мир. В мир, где он должен гулять с одноклассниками, встречаться с девушками, ждать свою судьбу. — Не хочу я ни с кем гулять, — пробормотал он, отворачиваясь. — Джей, — Шеннон сел на кровати и наконец посмотрел н него. Его лицо было серьезным. — Так нельзя. Ты не можешь вечно торчать один. А почему нет? яростно подумал Джаред. Ты же торчишь со своими барабанами. И тебя это устраивает. Но вслух он сказал иное, глядя в пол: — Мне и одному нормально. Шеннон тяжело вздохнул. Этот вздох был полон такого раздражения и… чего-то еще, что Джаред счел за разочарование. Разочарование в нем. В своем странном, асоциальном, ненормальном брате. — Ладно, — Шеннон сдался, плюхнувшись обратно на подушку. — Как знаешь. Джаред потушил свет со своей стороны и залез под одеяло, повернувшись к стене. Он лежал, не двигаясь, делая вид, что спит, хотя все его существо было напряжено, ожидая, когда Шеннон начнет дышать ровно и глубоко. Но вместо этого через несколько минут он услышал, как брат встал, прошелся по комнате, постоял у окна. Потом снова лег, долго ворочался, и наконец, его дыхание стало медленным и тяжелым. Только тогда Джаред позволил себе расслабиться. Он лежал и слушал чужое дыхание, и это было одновременно и пыткой, и единственным утешением. Он был здесь. Всего в двух шагах. Самый правильный, самый лучший человек на свете. И он был так далеко, как будто их разделяла пропасть в целую вселенную. Он лежал неподвижно, пока темнота не начала медленно отступать, уступая место бледно-серому, а затем и розоватому свету. Глаза были сухими и горящими от бессонницы, тело тяжелым, как свинец, но мысли метались, цепляясь за все новые и новые острые углы прошлого. Память, предательская и неумолимая, вытащила на поверхность то, о чем он старался не думать. Время, когда смутное беспокойство в его груди начало обретать ужасающие, четкие очертания. Год назад. Ему только стукнуло пятнадцать, и он ещё не до конца осмеливался называть вещи своими именами даже в самой глубине сознания. Но он уже понимал, что его тяга к брату выходит далеко за рамки нормы. Ему хотелось не просто быть рядом — ему хотелось прикоснуться, задержать взгляд дольше положенного, уловить его запах, когда тот проходил мимо. Всплыл один из тех вечеров, когда брат еще пытался что-то ему объяснять. Не в гараже, а дома, на кухне, при свете желтой лампы. Джаред сидел, сгорбившись над гитарой, а Шеннон, стоя у раковины с чашкой кофе, нетерпеливо жестикулировал. — Не так, Джей, слушай! Это же просто ля минор, вот, смотри еще раз, — Шеннон поставил чашку и подошел, его пальцы, еще пахнущие скошенной травой двора, легли поверх пальцев Джареда на грифе, поправляя постановку. Тогда это и случилось. Не осознание. Не мысль. Чистая, животная реакция. Джаред, вместо того чтобы следить за положением пальцев, прилип к месту, где кожа за ухом Шеннона переходила на коротко подстриженные темные волосы. Кожа там казалась невероятно тонкой, почти прозрачной, с легким персиковым отливом под светом кухонной лампы. Он видел, как под ней пульсирует жизнь, как при движении челюсти играют мускулы. И у Джареда в пальцах зазудело. Не от гитарных струн. От дикого, неконтролируемого желания протянуть руку и прикоснуться. Просто провести кончиками пальцев по этому теплому, живому месту за ухом. Почувствовать текстуру, его тепло. Вдохнуть запах, который всегда витал вокруг брата — смесь кожи от старой косухи, горького кофе и чего-то неуловимого, просто его. В тот момент это желание было таким острым, таким физическим, что у него перехватило дыхание. Он сжал гитару так, что струны впились в подушечки пальцев, причинив короткую, ясную боль, чтобы заглушить другую. Он замер, охваченный паникой и стыдом. Сердце заколотилось так, что, казалось, заглушило все звуки. Он боялся, что Шеннон почувствует эту дрожь в его пальцах, увидит лихорадочный блеск в его глазах. Но тот, поправив аккорд, тут же убрал руку, хмыкнул: «Вот, попробуй теперь», и отошел обратно к раковине, к своему кофе. Он сидел, сжимая гриф, словно утопающий, и пытался загнать обратно эту волну жара, этого позорного, предательского желания. Именно тогда, в тот самый момент, Джаред с ужасом понял: это не братская близость. Это что-то иное. Что-то, от чего холодело внутри и одновременно пылали щеки. И это «что-то» было направлено на единственного в мире человека, на которого оно направляться не должно было никогда. Уже потом, из этого ожога, родилась та самая хрупкая, сумасшедшая надежда, что Шеннон и есть его истинная пара. Потому что иначе… иначе это не имело ни названия, ни оправдания. Только клеймо извращения. Он понимал, что это грех. Что это отвратительно. Что родной брат не может быть тем самым. Ум отказывался принимать эту мысль всерьез. Но сердце, предательское сердце, неумолимо твердило: другого человека ты полюбить не сможешь. Сильнее — точно не сможешь. А значит, либо он обречен на вечную пустоту, либо… либо мир сломался не только для него одного. Что может быть Шеннон тоже видит цвета и он… И тогда Джаред начал свою осторожную, жалкую разведку. Он ловил моменты, когда они были одни, и старался говорить небрежно, словно между делом. — Слушай, Шенн, а вот этот фильм… Мне кажется, они там цвета как-то странно передали. Слишком ярко. Не думаешь? — спрашивал он, смотря на экран, а не на брата, но всем существом ловя его реакцию. Шеннон, набив попкорном полный рот, пожимал плечами. — Не знаю, Джей, — прожевав, отвечал он. — Для меня он черно-белый, как и всё. Просто контраст, наверное, сильный. Другой раз, гуляя в парке, Джаред останавливался перед клумбой с тюльпанами. — Интересно, они красные, но при этом снизу переходят в желтый, как считаешь, чисто красные бывают? Он бросал украдкой взгляд на брата, надеясь увидеть на его лице хоть тень задумчивости. Но тот лишь хмурился. — Для меня они как серые пятна разной светлости. Пойдем уже, холодно. Самый отчаянный вопрос он задал однажды поздно вечером, когда они оба читали при свете настольных ламп. — Ты никогда… никогда не представлял, как выглядит, например, кровь? Настоящая. Не в оттенках серого. Шеннон медленно опустил книгу. Его глаза в полумраке казались совсем темными, нечитаемыми. — Зачем это мне? — Да так… Мне просто интересно, как это — не знать. Я же… я никогда не видел мир по-другому. — И слава богу, — резко, почти грубо сказал Шеннон. — Не мучай себя этими дурацкими фантазиями. Это бессмысленно. Каждый такой разговор оставлял во рту вкус пепла. Он был жалким сыщиком, выискивающим улики, которых не могло быть. И с каждым вопросом он не только не получал ответа, но и хоронил свою надежду всё глубже и глубже. Потому что даже если бы Шеннон вдруг в один момент сказал: «Да, я вижу цвета», что бы это значило? Только одно: он встретил её. Ту самую. И его мир стал ярким из-за кого-то другого. Этот ответ разбил бы его сердце вдребезги. Но молчание, эти бесконечные «вижу только серое», так же разбивало его, разве что не сразу, а медленно, по кусочкам, превращая в труху. Но сейчас, лежа в постели и слушая спокойное дыхание брата, его охватила новая, леденящая мысль. А что, если Шеннон ещё тогда все понял? Где-то полгода назад, он поймал его взгляд. Не рассеянный, а пристальный, изучающий. После очередного дурацкого вопроса про цвет неба в сумерках он прочел в глазах брата не раздражение, а что-то более сложное. Настороженность. Как будто Шеннон не просто слушал его бредни, а пытался разгадать скрытый смысл. И в Джареда ударила ледяная волна прозрения. Что если те неуклюжие, полные отчаянного подтекста вопросы раскрыли брату то, что он пытался скрыть даже от самого себя? Что если Шеннон уловил в его голосе не просто детское любопытство о цвете, а что-то другое? Что-то нездоровое, голодное, ненормальное. И тогда всё становилось на свои места. Отдаление Шеннона, его попытки подтолкнуть Джареда к общению с другими, его уход в музыку с кем угодно, только не с ним… Это была реакция нормального, правильного человека на открывшуюся ему болезнь. Брат просто увидел, что с ним что-то не так, что-то глубоко испорчено, и инстинктивно начал отстраняться. Чтобы защитить себя? Или чтобы не поощрять эту… эту порчу? С тех пор он перестал спрашивать. Надежда, и так хрупкая, окончательно рассыпалась в пыль. А стена между ними начала расти с пугающей скоростью. Слезы, жгучие и бессильные, наконец выступили на глазах Джареда. Он сжал зубы, чтобы не издавать ни звука. Так вот в чем была причина. Не в его цветном зрении самом по себе. А в том, что оно стало символом, а потом и катализатором его уродливых чувств. Он сам, своими нелепыми, провальными попытками что-то выяснить, показал Шеннону свою гнилую изнанку. И брат, его чистый и правильный брат, просто сделал единственно возможное — начал строить стену. Он сам был виноват во всем. В своем одиночестве. В своей боли. В этой невыносимой тишине между двумя кроватями, которая с каждым днем становилась все громче. За окном окончательно рассвело. Мир снова залило ярким, бессмысленным, насмешливым светом. Джаред уткнулся лицом в подушку, но цвета не исчезли. Они были с ним всегда. Его вечное проклятие и вечное напоминание о том, как он сам всё разрушил. Через какое-то время он услышал скрип половиц, а затем далекий стук захлопнувшейся двери. Он инстинктивно развернулся к соседней кровати. Одеяло было сброшено, на простыне комком лежала домашняя майка брата. Шеннон ушел, не разбудив его. Снова. Он спустился вниз, уже чувствуя себя выжатым. На кухне пахло кофе и жареным беконом — завтраком Шеннона. На столе лежала записка от мамы: «Ключ под ковриком, деньги на пиццу в конверте. Целую». И всё. Ни слова от брата. Ни «увидимся вечером», ни «удачи в школе». Просто пустота. Он не стал есть. Выпил стакан воды, глядя в окно на ярко-зеленую лужайку перед домом. Цвет был таким насыщенным, что резал глаза. Он представил, каким бы он был потрясающим, если бы увидел его впервые. А так это была просто очередная порция визуального шума. В школе он снова слышал обрывки разговоров о недавнем отказе Шеннона, но теперь к ним добавилось новое измерение — восхищение. «Он такой загадочный», «Наверное, у него высокие стандарты», «Ждет свою единственную». Эти фразы лепили из Шеннона образ идеального, недосягаемого принца. Он вернулся из школы, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона. Джаред ненавидел закаты. Они были слишком красивыми для его настроения. Он открыл дверь ключом, прислушался. Тишина. Только холодильник мерно гудел на кухне. Он скинул куртку на вешалку, прошел наверх, достал учебники и уставился в тетрадь, не видя ни одной цифры. В голове было пусто и одновременно шумно, как в комнате, где одновременно играют несколько радиостанций, и ни одну не получается разобрать. Шеннона не было. Снова. Внизу хлопнула входная дверь. Джаред вздрогнул и поднял голову. Голос мамы, усталый, но бодрый, разнесся по дому: — Джаред? Ты дома? Он закрыл тетрадь, сделал глубокий вдох и вышел из комнаты. Спускаясь по лестнице, он видел, как мама снимает пальто в прихожей, вешает его на вешалку, ставит сумку на пол. — Привет, — сказал он, останавливаясь в дверях кухни. — Привет, милый, — она повернулась к нему, и в ее глазах мелькнула усталая теплота. — Как школа? — Нормально, — он пожал плечами, садясь за кухонный стол. — Контрольную писали. — И как? — Написал. Не знаю еще оценку. Мама кивнула, открывая холодильник и доставая что-то для ужина. Она что-то говорила о работе. Джаред кивал, не вслушиваясь в слова. Он смотрел на ее лицо, на седые пряди в волосах, на морщинки вокруг глаз, и думал о том, чего никогда не осмеливался формулировать вслух. Она не видела цвета. Никогда не видела. На протяжении всей жизни мамин мир был черно-белым Она встретила отца, вышла за него замуж, родила Шеннона, потом его. И при этом она никогда не знала, какого цвета трава или небо. Она никогда не испытывала того взрыва, о котором мечтали девчонки в школе. И все равно она жила. Любила. Растила детей. Джаред почувствовал, как в горле встает ком, но не от жалости к ней. От странного, щемящего понимания. Она была примером. Доказательством того, что можно существовать без этой самой пары. Что можно привязаться к человеку, который не является твоей второй половиной по закону этого дурацкого мира. — Мам… — его голос прозвучал тихо, почти неслышно. Она обернулась от плиты, с половником в руке. — Ведь можно… — он запнулся, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Ведь можно любить человека, зная, что он не твоя пара? Ну, например… ты и папа? Мама замерла на секунду, потом улыбнулась — мягко, чуть грустно. Она положила половник, выключила газ и подошла к столу, садясь напротив него. — Конечно, милый, — сказала она. — Большинство так и живет. Не все встречают своих истинных. Это же не приговор, понимаешь? Можно быть счастливым и без этой… вспышки. Она помолчала, глядя куда-то в сторону, в окно, где уже сгущались сумерки. — Но я надеюсь, что вы встретите своих, — продолжила она, снова поворачиваясь к нему. В ее глазах была та самая материнская вера, которая делает боль еще острее. — Особенно ты, Джаред. Ты у меня такой… чувствительный. Ты заслуживаешь этого чуда. Она улыбнулась шире, и в ее улыбке мелькнуло что-то теплое. — Помнишь, как ты в детстве придумывал цвета? Рассказывал, что трава зеленая, а небо голубое? — она покачала головой, ласково. — Мой маленький фантазер. Джаред почувствовал, как все внутри него превращается в лед. Каждая мышца окаменела. Он смотрел на мать, и в голове билась одна мысль: фантазер. Она думает, что я придумывал. Что это была игра. Он сглотнул, чувствуя, как ногти впиваются в ладони под столом. — Да… — выдавил он. Голос прозвучал чуждо, хрипло. — Придумывал. Она не заметила ничего. Не услышала фальши. Просто кивнула и встала, возвращаясь к плите. — Хорошо, что ты вырос из этого, — бросила она через плечо. — А то знаешь, как дети иногда… фантазии у них. Джаред смотрел в столешницу, на деревянный узор, который видел миллион раз. Коричневый. Всегда коричневый. Все цвета мира были для него привычными, как кожа на руках. И никто, кроме Шеннона, никогда не знал, что это не игра. Никто, кроме Шеннона, который сейчас где-то там, в гараже со своими настоящими друзьями, настоящей музыкой. Мама посмотрела на часы на стене и вздохнула — тяжело, устало. — Опять твой брат где-то ходит, — сказала она, помешивая что-то в кастрюле. — Не говорил, где сегодня? Джаред отрицательно покачал головой, не поднимая глаз. — Мог бы хоть позвонить, — пробормотала она, и в её голосе послышалось раздражение, приправленное беспокойством. — Ему про колледж надо думать, пора документы подавать, а он все по гаражам бегает с этой своей музыкой. Барабаны, барабаны… Она еще что-то говорила, но Джаред перестал слышать. Колледж. Слово ударило в висок, словно камушек. Колледж — это далеко. Это другой город. Это комната, где он будет один. Это пустая кровать напротив, заправленная и холодная. Это тишина по утрам, когда никто не встанет раньше него, не нальет себе кофе, не пройдет мимо, не взглянет мельком. Нет. Он не будет об этом думать. Не сейчас. Не сегодня. Еще почти полгода до выпуска брата. Еще можно притворяться, что ничего не изменится. Что он останется. Нет-нет-нет. Он зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли разноцветные круги. Алые, синие, желтые. Его вечное проклятое зрение. — Джаред? — голос мамы пробился сквозь шум в ушах. — Вы опять поссорились? Он замер. Ссорились? Нет. Ссора предполагает слова, крики, выяснение отношений. У них была тишина. Пустота. Молчаливое отдаление, которое было хуже любой драки. — Нет, мам, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы не ссорились. Она не поверила, это было видно по ее глазам, но давить не стала. Только вздохнула и отвернулась обратно к плите. Джаред сидел, глядя в стену, и чувствовал, как внутри него что-то медленно, неумолимо трескается. Как лед на реке весной. И он не знал, что будет, когда этот лед сломается окончательно.