Раскрашивая пустоту

Сон пришел не сразу. Джаред ворочался, сбивал одеяло в комок, потом снова расправлял, но в конце концов провалился в него, как в темную воду. И там, во сне, было лето. Он узнал это ощущение — воздух, дрожащий от жары и цветочной пыльцы. Солнце стояло высоко, и трава под ногами была сочной, упругой, сбивающейся в зеленые волны, когда по ней бежишь. Ему было, наверное, лет десять, и он бежал через двор за их старым домом, где они жили до переезда. Забор был выкрашен в выцветший голубой, и по нему вился дикий виноград, зеленый, с прожилками, похожими на вены. Джаред помнил этот забор. Он помнил каждую трещинку в краске. В ладонях, сложенных лодочкой, он нёс сокровище и боялся дышать, потому что внутри, на его грязных от земли пальцах, сидел жук. Он нашел его под старой корягой, когда искал червей для рыбалки с Шенноном. Жук был небольшим, но таким ярким, что у Джареда перехватило дыхание. Темно-зеленый, почти черный, но на солнце он переливался от изумрудного до золотистого, будто внутри у него горела маленькая лампочка. Панцирь блестел, как начищенная монета, и Джаред не мог отвести взгляд. — Шенн! Шенн, смотри! — крикнул он, подбегая к брату. Тот сидел на корточках у куста, ковыряясь палкой в земле. Они искали червей вместе, но Джаред отвлекся. Шеннон поднял голову, и его глаза с любопытством уставились на брата. — Что там у тебя? — Смотри! — Джаред протянул руки, осторожно разжимая ладони. — Он блестит! Понимаешь? Он прямо как драгоценность! Я никогда такого не видел. Смотри, как переливается! Жук, почувствовав свободу, замер на секунду, потом медленно пополз по пальцу, перебирая лапками. Панцирь поймал солнечный луч, и по зеленому пробежала искра. — Видишь? Видишь? — Джаред почти подпрыгивал на месте. — Он как живой изумруд! А усики у него, смотри какие тоненькие! Шенн, ты представляешь, как повезло его найти? Мы должны показать маме! Она никогда такого не видела! Он тараторил, захлебываясь словами, потому что внутри него было столько восторга, что он не мог его удержать. Цветной мир, его персональное проклятие, иногда дарил такие мгновения, когда красота была настолько невероятной, что он забывал обо всем. Шеннон не смотрел на жука. Он смотрел на него. И улыбался. Тепло, широко, с той самой улыбкой, которая появлялась только для него, только когда никто не видел. Он протянул руку и взъерошил Джареду волосы. — Вижу, — сказал он. — Ты прав, он классный. Джаред смотрел в ответ, и солнце светило так ярко, что вокруг головы брата появился сияющий ореол. Жук на его ладони переливался изумрудом и золотом. Трава была зеленой. Небо голубым. И все было правильно. Все было на своих местах. Он проснулся от прикосновения. Кто-то легко, почти невесомо коснулся его плеча. Джаред дернулся, резко открыв глаза, сердце бешено заколотилось где-то в горле, готовое выскочить. — Шенн? — выдохнул он, еще не понимая, где находится. Тишина. Он сел на кровати, оглядываясь. Комната была залита бледно-желтым, невыносимо чистым утренним светом. Солнце только поднялось, и его лучи скользили по полу, по стенам, по пустой кровати напротив. Пустой. Одеяло было аккуратно заправлено. Подушка взбита. На стуле не висела вчерашняя одежда Шеннона. Не стояли его кроссовки у двери. Ничего. Только слабый, едва уловимый запах кофе и чего-то еще, что Джаред научился распознавать как «запах Шеннона». Он провел рукой по своему плечу, там, где ощутил прикосновение. Может, ему показалось. Может, это остатки сна, когда Шеннон смотрел на него и улыбался, а жук переливался на солнце всеми цветами радуги. Он снова посмотрел на пустую кровать. Брат ушел. Снова. Не разбудил. Не попрощался. Просто встал, оделся, вышел, и даже скрип половиц, наверное, не разбудил его, потому что Джаред спал слишком глубоко. Или потому что Шеннон двигался слишком тихо. Слишком осторожно. Как будто боялся разбудить. Или как будто не хотел с ним разговаривать. Он обхватил колени руками, уткнулся в них лбом и закрыл глаза. Перед глазами все еще стоял тот сон, где было лето, солнце и жук, переливающийся на ладони. И улыбка брата. Та самая, настоящая, которую он не видел уже, наверное, целую вечность. Он открыл глаза, посмотрел на свои руки. Обычные руки. На них не было никакого жука. Не было лета. Не было Шеннона.

***

После уроков он, как зомби, побрел домой. Он не гулял. Зачем? Все дороги вели к нему. К дому, где пахло им, где его вещи лежали вперемешку с его собственными, где его отсутствие ощущалось острее, чем чье-либо присутствие. Открыв дверь, он замер на пороге. Из их комнаты наверху доносились приглушенные звуки — шелест, скрип ящика, шаги. Сердце Джареда бешено заколотилось. Шеннон был дома. В неурочное время. Он медленно, на цыпочках, поднялся по лестнице. Дверь была приоткрыта. Он заглянул внутрь и почувствовал, как что-то холодное сжало у него всё внутри. Брат стоял на коленях перед своим шкафом. Рядом лежал полураскрытый спортивный рюкзак. И он… упаковывал вещи. Аккуратно, не спеша, он складывал в рюкзак пару футболок, зубную щетку, наушники и пачку сигарет. — Ты… куда? — выдохнул Джаред, не в силах сдержаться. Шеннон вздрогнул и резко обернулся. Его лицо было напряженным. — К Чаду. На пару дней. Репетиция скорей всего затянется, будем ночевать у него. У Джареда отлегло от сердца, но тут же накатила новая волна обиды и боли. К другу. На ночевку. Такие простые, нормальные вещи, которые почему-то резали его по живому. Потому что это значило, что у Шеннона есть жизнь, в которой ему не было места. Жизнь с ночевками у друзей, с репетициями до утра, с нормальными людьми, а не со странным братом. — А… а мама в курсе? — спросил он, просто чтобы хоть что-то сказать. — Конечно, — буркнул Шеннон, с силой застегивая рюкзак. — Я и тебе вчера говорил, что репетиция до ночи. Решил, что проще у него остаться, чтобы лишний раз не ездить. Вчера. Да, вроде было что-то такое. Но Джаред не придал значения. Он никогда не придавал значения таким вещам, потому что они были частью того нормального мира, в который он не вписывался. — Понятно, — тихо сказал он, отступая от двери. Шеннон встал, взвалил рюкзак на плечо. Он прошел мимо Джареда, не глядя на него. — Не скучай тут. И ушел. Джаред стоял один посреди их комнаты и смотрел на пустую кровать брата. На примятую подушку. Комната внезапно показалась ему огромной, гулкой и очень, очень холодной. Всего на пару дней. Но для Джареда, запертого в своем цветном одиночестве, эти два дня ощущались как вечность. Он медленно подошел к своей кровати, лег и уставился в потолок, чувствуя, как стены его маленького, неправильного мира смыкаются еще теснее. Вечер он провел в странной прострации. Спустился вниз, включал и выключал телевизор, брал в руки книгу и откладывал ее, не прочитав и страницы. Потом снова поднялся в комнату и сел на свою кровать, прямо напротив пустой кровати брата. Его взгляд упал на календарь, висевший на стене. Тот самый календарь, где Шеннон красным маркером отмечал даты репетиций. Джаред скользнул взглядом по цифрам. Февраль, март с его днем рождения, апрель, май, июнь… Июнь. Выпускной. Конец школы. Мысль, которую он упорно от себя отгонял, от которой закрывался, как щитом, простой фразой «это ещё не скоро», вдруг обрела вес и четкие очертания. Она перестала быть абстракцией. Через полгода Шеннон уедет. Не к другу на пару дней. Не на репетицию до вечера. А по-настоящему. В колледж. В другой город, штат. Или просто в свою, отдельную от него жизнь. Он представил эту комнату без него. Без его раскиданных футболок, без запаха кофе и сигарет, который витал на его стороне, без его голоса, без звука его дыхания по ночам. Он представил свою кровать, стоящую одиноко напротив пустого пространства. Представил утро, в котором не нужно притворяться спящим, потому что никто не будет тихо красться по комнате, собираясь. И самое ужасное — он представил, что Шеннон, где бы он ни был, однажды увидит. Мир для него вспыхнет цветом, когда он встретит ту самую, правильную девушку, свою пару. И его жизнь обретет наконец тот самый смысл, о котором все говорят. Тот смысл, в котором для Джареда не было места. Он медленно подошел к окну и посмотрел на засыпающую улицу. Фонари зажигали желтоватые ореолы в синеве сумерек. Кто-то шел домой, торопясь. Может, к своей семье. Может, на встречу, которая перевернет его мир. Он уткнулся лбом в прохладное стекло. Через полгода всё это останется — фонари, улица, цветное небо. Не изменится ничего. Он останется здесь, в этом доме, в этой комнате, со своей тайной и своей неправильностью. А Шеннон уедет. И, возможно, будет звонить по воскресеньям. И говорить с ним всё так же, с той самой легкой, неуловимой отстраненностью, которая сейчас резала, как нож, а на расстоянии, станет просто фоном. Нормой. Он отодвинулся от окна и снова посмотрел на календарь. Полгода. Шесть месяцев. Сто восемьдесят дней. Это звучало одновременно как целая вечность и как один миг. Он понял, что каждый из этих дней отныне будет для него отсчетом. Отсчетом до того момента, когда его якорь сорвется с цепи, и он останется один в своем ярком, бессмысленном море. Мысль в нём зрела медленно, как яд. Она появилась не сразу после ухода Шеннона, а подкралась позже, когда Джаред уже перебрал все возможные способы убить время в пустом доме. Он сидел на кухне и вдруг с абсолютной ясностью вспомнил оброненную как-то мимоходом фразу: «Где играем? Да у Чада в гараже. На Мейнли-стрит, сорок два. Там акустика ничего». Адрес врезался в память сам собой, без его ведома. Теперь он сидел и смотрел на цифры, ярко горящие в его сознании. Он ненавидел себя за это желание — пойти и подглядеть за чужой жизнью. Но это была жизнь Шеннона. Та ее часть, куда его не пускали. Он вышел из дома, кутаясь в теплую куртку. Солнце давно зашло, и краски мира начали тускнеть, сливаясь в синеватые сумерки. Он шел быстро, почти бежал, боясь, что передумает. Мейнли-стрит была в двадцати минутах ходьбы, в небогатом районе, где гаражи теснились позади покосившихся домиков. Гараж под номером сорок два оказался таким же, как все: серый, облупленный, с ржавыми воротами. Но из-под этих ворот и из щелей в стенах лился свет и вырывался грохочущий, живой звук. Музыка, которую он слышал из наушников Шеннона, была лишь бледной тенью этого. Здесь она была физической, она вибрировала в земле под ногами и отдавалась в костях. Джаред замедлил шаг, подбираясь как вор. Он, стараясь быть незаметным, обошел гараж и нашел в задней стене трещину в досках, на уровне глаз. Затаив дыхание, приник к ней. Сначала он увидел только чужие спины. А потом его взгляд нашел брата. Тот сидел за ударной установкой, сконцентрированный, весь в движении. Его руки и палочки мелькали в быстром, яростном ритме. Лицо блестело от пота, прядь темных волос прилипла ко лбу. Он улыбался. Не той сдержанной, редкой улыбкой, что бывала дома, а широкой, искренней улыбкой полного погружения и счастья. Он кричал что-то другому парню, гитаристу, и тот, смеясь, отвечал ему. Это была не просто репетиция. Это было братство. Джаред смотрел, не в силах оторваться. Он видел энергию, которая исходила от Шеннона, видел, как тот живет в этом звуке, в этом пространстве, с этими людьми. Он был здесь своим. Полностью. Таким, каким никогда не был с ним в их общей комнате. Гитарист, тот самый Чад, закончил играть сложный проигрыш и с размаху ударил по струнам, заставив аппаратуру взвыть. Шеннон откинул голову и засмеялся тем хриплым, радостным смехом, который Джаред не слышал от него целую вечность. Потом он встал, похлопал Чада по плечу, и тот дружески тряхнул его за шею. В этот момент Джаред понял всё. Это было не предательство, а скорей естественный отбор. Шеннон, как сильный и здоровый человек, инстинктивно тянулся к таким же сильным и здоровым. К тем, чей мир был черно-белым и только ждал своего часа. К тем, кто не был обременен изъяном. Он не променял Джареда на других. Он просто нашел свою среду. Своих людей. Боль в груди была настолько острой и чистой, что он не чувствовал ничего другого. Ни злости, ни обиды. Только ледяное, безмолвное признание факта. Он медленно отодвинулся от стены. Музыка продолжала греметь, но теперь она звучала для него как похоронный марш. Похороны его наивной надежды, что он хоть кому-то может быть нужен таким, какой он есть. Он побрел домой в полной темноте, не замечая ни уличных фонарей, ни звезд. Его цветной мир наконец-то сделал что-то полезное и окрасил его боль во все оттенки отчаяния. И самый яркий из них был цветом счастья на лице его брата, которое он никогда не был способен ему дать. Он вернулся в дом, который казался теперь еще более пустым, чем раньше. Тишина здесь была иной — не живой, как в том гараже, а мертвой, серой, пустой. Он прошел на кухню, но не стал включать свет. Нащупал край раковины, открыл кран. Затем наклонился и подставил рот под струю. Вода была ледяной, почти обжигающей. Холод ударил по зубам, отдал тупой болью в десны, но он пил, большими жадными глотками, пытаясь смыть тот горький привкус, что осел на языке после увиденного. Он пил, пока не начало ломить виски, пил, захлебываясь, пока холод не заполнил все внутри, заглушая на мгновение все остальное. Вода текла по подбородку, затекала за воротник. Он не останавливался. Тонкая струйка пробежала по шее, скользнула вниз, под футболку, оставляя след на груди. Ткань быстро намокла, льдом облепив кожу. Он чувствовал, как каждый миллиметр этой мокрой ткани вытягивает из него тепло, но ему было все равно. Абсолютно все равно. В какой-то момент он не удержался на ногах и сполз вниз, на пол, привалившись спиной к шкафчику, глядя в темноту перед собой. Руки были мокрые и ледяные, и он сильно, до цветных пятен под веками, прижал их к глазам. Холод ладоней немного притуплял жжение в глазах, ту самую предательскую влагу, которую он запрещал себе выпускать наружу. Из горла вырвался звук. Низкий, хриплый, звериный вой, который он пытался задавить, сжать в кулак, спрятать в груди, но он все равно сочился наружу, разрывая тишину пустого дома. Он сидел на полу, сжавшись в комок, и скупо выл, уткнувшись лицом в мокрые ладони. Плечи тряслись, но слез почти не было, только этот тихий, надрывный звук. Он понял всё окончательно и бесповоротно. Шеннон уходил от него. Не со зла, не с жестокостью, просто уходил, как уходит вода в песок, как уходит тепло из остывающего дома. И он ничего, совсем ничего не мог с этим сделать. Он не мог заставить брата любить его так, как ему нужно. И не мог перестать быть тем, кем был — сломанным, цветным, неправильным. Не мог разорвать эту связь в своей груди, которая с каждым днем становилась все мучительнее. Неизвестно, сколько времени он просидел так. Может, несколько минут, может, час. Холод с пола пробрался до костей, зубы начали выбивать мелкую дробь. Только тогда он заставил себя встать, держась за столешницу. Поднявшись в комнату, он не зажег свет и не стал готовиться ко сну, а просто сел на свою кровать в темноте и уставился в пустоту. Он сидел так, может, час, может, больше, погруженный в тяжелые мысли, как вдруг услышал скрип калитки. Сердце на мгновение замерло, а затем заколотилось с новой, дикой и беспорядочной силой. Не может быть. Это не мог быть он. Шеннон ушел с рюкзаком, набитым вещами. Он должен был ночевать у Чада. Это кто-то другой. Сосед. Почтальон. Кто угодно. Но шаги во дворе были слишком знакомыми — тяжелыми, чуть раскачивающимися, с легким шарканьем подошв по бетону. Джаред застыл, не дыша. Ключ звякнул в замке. Дверь внизу открылась и закрылась. Он здесь. Необъяснимая, стремительная волна чего-то горячего и светлого поднялась из груди, смывая на мгновение всю горечь и боль. Брат вернулся. Он не остался там, в своем другом мире, с другими людьми. Он пришел сюда. Домой. Он сдернул с себя мокрую футболку, бросил ее куда-то в угол, натянул первую попавшуюся сухую, потом сбросил джинсы, натянул пижамные штаны, всё это на автомате, на одной только дикой, животной надежде успеть притвориться спящим, успеть не выдать себя, не показать, как сильно он ждал. Он быстро залез под одеяло, повернувшись к стене, стараясь дышать ровно. Его начало мелко потрясывать, но на этот раз не от страха, а от внезапного, острого смущения и непонятной надежды, что рухнула так же быстро, как и возникла. Может, они просто устали в том гараже? Может, что-то случилось? Но какая разница. Он здесь. Шаги поднялись по лестнице. Джаред зажмурился, изображая ровное дыхание, но каждый нерв в его теле был напряжен, как струна. Шеннон вошел в комнату. Он пах холодным ночным воздухом, дымом и потом. Джаред услышал, как он снял куртку, бросил ее на стул, затем звук расстегиваемого ремня. Он лежал неподвижно, чувствуя каждый звук так остро, как будто это было прикосновение, и оно было сладким, несмотря ни на что. Вдруг брат замер и по спине Джареда пробежали мурашки. Он почувствовал его взгляд. — Джей? — тихо позвал его Шеннон. Джаред не откликнулся. Он лишь чуть глубже втянул воздух, изображая сон, но его сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно на всю комнату. Шеннон не настаивал. Он тяжело вздохнул, и Джаред услышал, как он провел рукой по лицу. Потом шаги возобновились. Он прошел в ванную. Джаред лежал и слушал, как течет вода, как брат чистит зубы. И в этом не было уже той горечи. Было лишь тихое, почти невыносимое облегчение просто от того, что он рядом. Что он не там, а здесь. Шеннон вернулся, потушил свет и рухнул на свою кровать. Пружины жалобно заскрипели. Наступила тишина, прерываемая лишь его дыханием и Джаред понимал, что тот не спит. Он сам лежал, напряженный до боли в висках, и знал, что Шеннон по ту сторону комнаты тоже лежит с открытыми глазами. Он хотел закричать. Спросить: «Почему ты вернулся? Из-за чего?» Но он лишь сжимал зубы, пытаясь унять дрожь, которая проходила по всему телу — смесь остаточной радости и накатывающей за ней новой волны боли. Вдруг Шеннон зашевелился и Джаред почувствовал его взгляд снова, пристальный и тяжелый. — Я знаю, что ты не спишь, — тихо сказал Шеннон. Его голос в темноте звучал глухо, без прежней резкости. Была в нем какая-то новая, незнакомая усталость. Джаред не шевельнулся. Он боялся даже моргнуть, боялся спугнуть этот странный, хрупкий момент. — Я видел тебя сегодня, — продолжил Шеннон, еще тише. — У гаража. Ледяная волна прокатилась по телу Джареда. Он перестал дышать. Как? Это же невозможно. Радость испарилась мгновенно, оставив после себя лишь холодный ужас. — Ты стоял и смотрел, — Шеннон сделал паузу. — Зачем? Молчание повисло в комнате, густое и невыносимое. Джаред понимал, что притворяться бессмысленно. Он медленно перевернулся и в полумраке встретился с его взглядом. Глаза Шеннона были двумя темными провалами, но в них читалось не раздражение, а какое-то сложное, мучительное понимание. — Я просто хотел посмотреть, — прошептал Джаред, и его голос прозвучал хрипло и сломано. — На что ты променял нашу группу. Он не сказал «меня». Он сказал «нашу группу». Потому что это было безопаснее. Потому что это тоже было правдой, пусть и не всей. Шеннон не ответил сразу. Он смотрел на него, и на его лице в полумраке что-то неуловимо менялось, будто в нем шла какая-то внутренняя борьба. — Это не то, что ты думаешь, Джей, — наконец сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная боль. — А что я думаю? — выдохнул Джаред, и собственное горе придало ему смелости. — Я понял, что ты нашел людей, с которыми тебе лучше. С которыми ты можешь быть тем, кем хочешь. И это правда. Я это видел. — Ты ничего не понимаешь, — резко оборвал его Шеннон, развернувшись на другой бок. Он снова отдалился, снова ушел за свою стену. Разговор был окончен. Тишина после его слов была оглушительной. Она висела в комнате плотной, непроглядной пеленой, давя на барабанные перепонки. Джаред лежал, уставившись в спину брата, и чувствовал, как последние остатки того дурацкого, внезапного облегчения от его возвращения растворяются, оставляя после себя лишь знакомый горький привкус полного поражения. Ты ничего не понимаешь. Эта фраза раскаленным прутом вонзилась в его мозг. А что он должен понимать? Что его правильный, нормальный брат вынужден терпеть его, ущербного, рядом? Что он возвращается домой только из чувства долга? А может, Шеннон просто забыл что-то и не захотел идти в гараж обратно ночью? И его возвращение не имело к Джареду никакого отношения. Эта мысль была самой унизительной. Он слышал, как дыхание Шеннона постепенно выравнивается и становится глубоким. Брат заснул. Легко и быстро, словно и не было только что этого тяжелого, полного невысказанного напряжения разговора. А Джаред остался наедине со своей бессонницей и своей болью, которая теперь казалась единственной реальной вещью в этом слишком красочном мире. Он лежал так до самого утра, пока за окном не начал разливаться серо-голубой предрассветный свет. Его тело ныло от неподвижности, а в голове стоял оглушительный гул. Когда первые лучи солнца упали на лицо брата, Джаред тихо поднялся. Он прошел в ванную, умылся ледяной водой, глядя на свое бледное, с темными кругами под глазами отражение. Он выглядел так, будто его переехал грузовик. Вернувшись в комнату, он увидел, что Шеннон уже проснулся. Он сидел на кровати, его взгляд был затуманенным, волосы растрепаны. Их глаза встретились на секунду, и Джаред увидел в его взгляде ту самую усталую, тяжелую мысль, что не давала спать ему самому. Но Шеннон тут же отвел взгляд, потянулся и встал. — Кофе будешь? — его голос был хриплым от сна. — Не знаю, — тихо ответил Джаред. — Может, чай. Больше они не говорили. Они собирались в школу, двигаясь по комнате как два призрака, стараясь не касаться друг друга, но когда они вышли из дома и Шеннон, не глядя на него, молча двинулся по знакомой дороге, Джаред почувствовал что-то странное и горько-сладкое. Они шли вместе. После вчерашнего — шли вместе. Брат не ушел вперед, не бросил его. Они просто шли. Плечом к плечу, в тишине, которая сегодня была не такой удушающей. Джаред украдкой смотрел на него. На то, как утренний свет золотил его ресницы, как знакомым жестом он поправлял лямку рюкзака на плече. И в этот момент, несмотря на всю боль, на всю тяжесть невысказанного, в его груди вспыхнул крошечный, хрупкий огонек счастья. Простого и глупого. Они идут в школу. Вместе. Как делали это тысячи раз. Как будто ничего не изменилось. Как будто между ними нет этой стены. Это ощущение было таким острым и таким обманчивым, что от него перехватило дыхание. Именно в эту секунду он понял всю глубину своей зависимости. Ему было достаточно просто идти рядом. Быть в одной реальности. И от этого понимания стало невыносимо страшно. Потому что это мимолетное счастье было ядом. Оно заставляло надеяться. Цепляться за эти жалкие крохи нормальности, когда все остальное рушилось. Именно в этот момент, глядя на затылок брата и чувствуя, как его сердце бешено бьется от этой смеси восторга и отчаяния, Джаред окончательно принял решение. Так не может продолжаться. Он не может позволить себе счастье от таких мелочей, когда каждая из них привязывает его к человеку, который медленно, но верно уходит. Он должен разорвать эту петлю надежды. Самому. Пока она не задушила его насмерть. Идея пришла к нему внезапно, простая и пугающая. Он должен заставить Шеннона окончательно и бесповоротно оттолкнуть его. Сделать что-то такое, после чего даже этот невыносимый долг старшего брата не заставит терпеть его рядом. Он не знал, что именно это будет. Но он знал, что это случится. И скоро. Потому что следующая такая ночь, полная молчания и неназванной боли, просто доконает его. Они подошли к школьным воротам, и Джаред уже приготовился к тому, что Шеннон, как обычно в последнее время, просто растворится в толпе, даже не попрощавшись. Но тот вдруг резко обернулся, и Джаред замер, не успев спрятать взгляд. Шеннон смотрел на него, и на секунду его лицо потеряло всю свою отстраненность. Он протянул руку и, как в детстве, небрежно, но тепло потрепал его по макушке, взлохматив волосы. — Не кисни, Джей, — сказал он, и уголки его губ дрогнули в легкой, почти невесомой улыбке. — Все будет хорошо. Солнце светило как-то сбоку, и от этого карие глаза брата преобразились и стали цвета жидкого меда — теплого, прозрачного, светящегося изнутри. Это было так красиво, что у Джареда перехватило дыхание и заныло в груди с такой силой, что ему показалось, что его ребра сейчас треснут. И в этот момент, глядя на брата, он острее всего ощутил собственную неправильность. Свои уродливые, грязные, кривые чувства. Потому что этот дружеский, братский, нормальный жест был для него как удар под дых. Он выворачивал его наизнанку, заставляя сердце биться в бешеном, предательском ритме, а щеки заливаться краской стыда. Шеннон ничего не заметил. Он уже отвернулся и пошел к входу, бросив через плечо: — После уроков не жди. У меня дела. И ушел к толпе старшеклассников, не оглядываясь. Джаред стоял и смотрел ему вслед, и то хрупкое, мимолетное счастье, что вспыхнуло от совместной дороги, от прикосновения к его волосам, от этих глаз, все это обратилось в пепел. На его месте осталось лишь холодное, пустое решение. И леденящий страх перед тем, что ему предстоит сделать. Потому что теперь он знал точно: он не выдержит еще одного такого утра. Еще одного жеста. Еще одного взгляда. Он должен положить конец этой надежде, пока она не положила конец ему.

***

День тянулся мучительно медленно. Слова учителей пролетали мимо ушей, превращаясь в белый шум. Он сидел, уставившись в окно, но вместо привычного цветного мира видел лишь серую пелену собственных мыслей. Идея, пришедшая ему утром, казалась единственно верной, но как воплотить ее в жизнь? Он перебирал в уме возможные сценарии. Устроить истерику? Обвинить Шеннона в чем-то? Но он знал брата. Тот лишь пожмет плечами, посмотрит с холодным разочарованием и промолчит. Нужно было что-то более… окончательное. Что-то, что перечеркнет все разом. На большой перемене он сидел в углу столовой, размазывая по тарелке переваренную морковь, когда услышал знакомые голоса. Те самые девушки, что вечно говорили о парах, обсуждали теперь не абстрактные мечты, а кого-то конкретного. — Он просто молча взял и ушел после третьего урока, — с придыханием рассказывала одна. — Говорят, у него случился кризис, потому что он до сих пор не встретил свою пару. — В семнадцать-то лет? — фыркнула другая. — Да это же еще рано паниковать. — А я слышала, он влюблен в кого-то недоступного, — таинственно прошептала третья. — И поэтому отказывает всем. Джаред замер, кусок овощной запеканки застрял у него в горле. Недоступный. Слово эхом отозвалось в нем. Как же это было похоже на Шеннона. Тот был недоступен. Для всех. И для него — больше всех. Внезапно его осенило. А что, если… Что, если он заставит брата увидеть его — настоящего, сломанного, неправильного — без всяких масок и прикрас? Не в виде намеков и молчаливой боли, а в откровенно уродливом, отталкивающем свете? План начал обретать черты. Грубые, резкие, пугающие. Он не будет ничего просить. Не будет пытаться объясниться. Он просто покажет ему всю ту грязь, что кипела у него внутри. Ту самую «поломку», в которой он был уверен. Он встал и вышел из столовой, не доев. Сердце бешено колотилось, но впервые за долгое время в его душе был не хаос, а пугающая, ледяная ясность. Он знал, что это убьет последние остатки надежды. Но надежда была той нитью, что держала его над пропастью. Пора было падать. После уроков он не пошел домой, а отправился в тот самый парк, где любил сидеть просто так, и нашел укромную скамейку в глубине аллеи. Он достал из рюкзака блокнот и начал писать. Не стихи, не песню, он давно забросил эти детские глупости. Он писал письмо и выплескивал на бумагу все — свою боль от одиночества, свою ярость из-за предательства с их группой. И самое главное — свою запретную, уродливую любовь к собственному брату. Слова лились потоком, обжигающие, нецензурные, откровенные до цинизма. Он не старался быть поэтичным. Он старался быть отвратительным. Он описывал, как хочет его. Целиком, полностью и только себе. Как ненавидит тех, с кем он смеется. Как упивается своей ущербностью, потому что эту тайну знает только Шеннон. Когда он закончил, стемнело. Он сидел, дрожа, и смотрел на исписанные страницы. Это была исповедь монстра. И он собирался сделать ее орудием. Он вернулся домой поздно. В доме горел свет. Шеннон был на кухне, разогревал себе пиццу. Он посмотрел на Джареда с привычной отстраненностью. — Где был? Джаред не ответил. Он прошел мимо, поднялся в комнату и упал на кровать, не раздеваясь. Он сжимал в кармане джинсов сложенные листки. Его план был прост и жесток. Он оставит это письмо на виду. На столе. В учебнике. Где угодно. И уйдет. А когда вернется, его судьба будет решена. Шеннон прочтет. И всё наконец-то закончится. Он лежал и слушал, как брат поднимается по лестнице, как заходит в комнату, как готовится ко сну. Джаред лежал лицом к стене, притворяясь спящим, но все его нервы были напряжены до предела. Он чувствовал, как Шеннон останавливается посреди комнаты, будто в нерешительности. Потом услышал его тихий вздох. — Джей, — тихо сказал тот. — Я… Забудь, что было вчера. Ладно? Джаред стиснул зубы. Слишком поздно для таких слов. Слишком поздно для полупрощений. Он не ответил. Шеннон снова вздохнул, на этот раз с явным раздражением, и погасил свет. Джаред лежал в темноте и смотрел в стену. Завтра. Он сделает это завтра.

***

Он не спал до самого утра, прислушиваясь к ровному дыханию брата. Каждый вдох казался ему отсчетом последних мгновений той иллюзии, что они еще хоть как-то связаны. С первыми лучами солнца, окрашивающими комнату в невыносимо жизнерадостные тона, он поднялся с кровати. Его движения были механическими, лишенными всех эмоций. Он был пустой оболочкой, наполненной только ледяной решимостью. Джаред действовал быстро и тихо. Вынул из кармана сложенные вчетверо листки — те самые, испещренные его болью и яростью. Он положил их под подушку на своей кровати. Это было более лично, более наглядно. Его постель, его личное пространство, которое Шеннон, возможно, интуитивно обходил, но теперь ему придется как-то его нарушить. Он не знал, что заставит брата посмотреть на подушку — может, мимо пройдет, может, просто захочет поправить одеяло, но он верил в неизбежность этого момента, как в приговор. Джаред оделся и вышел из дома, не дожидаясь, когда проснется Шеннон. Он не мог вынести последнего завтрака в статусе «брата». Он шел по улицам, и его цветной мир казался ему похожим на кричащую, безвкусную афишу. Все было слишком ярко, слишком громко. Он чувствовал себя так, будто его швырнули в этот психоделический кошмар, не спросив согласия. Он почти физически чувствовал, как где-то там Шеннон просыпается, потягивается, замечает его отсутствие, пьет кофе. А потом… потом он находит это. В школе он был абсолютно пуст. Учителя что-то говорили, одноклассники смеялись, но до него доносились лишь обрывки звуков, лишенных смысла. Его мысли были там, в их комнате, где его исповедь, его самоубийство на бумаге, ждала своего читателя. Он вернулся домой ближе к вечеру, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Шеннон уже был дома. Он сидел на диване в гостиной, смотрел телевизор, но взгляд его был рассеянным. Когда Джаред вошел, он не обернулся, не поздоровался. Он просто замер, и его плечи напряглись. Воздух стал густым и тяжелым, как перед грозой. Джаред прошел мимо, поднялся в комнату. Первое, что он сделал — бросил взгляд на свою кровать. Подушка лежала чуть скомканной, не так, как он ее оставил. Его сердце упало и замерло. Он подошел и медленно, осторожно, приподнял край. Листков не было. Он стоял, глядя на белую простыню, и не мог дышать. Значит, брат нашел. Прочел. И… ничего. Ни крика, ни скандала, ни даже молчаливого презрения. Просто ничего. Это было хуже всего. Это было полным, абсолютным игнорированием. Его самая сокровенная, самая страшная правда не стоила даже реакции. Он не слышал, как Шеннон поднялся по лестнице и остановился в дверях. Он просто почувствовал его присутствие спиной. — Ты это… ты это нашел? — выдавил Джаред, не оборачиваясь. Его голос прозвучал хрипло и чужим. Тишина в ответ длилась вечность. — Да, — наконец коротко бросил Шеннон. В его голосе не было ни гнева, ни отвращения. Была та же привычная, бесконечная усталость. — И что? — Джаред резко обернулся. Глаза его горели, в них стояли слезы ярости и унижения. — Тебе плевать? Тебе настолько на меня плевать, что даже это… это ничего не значит? Шеннон смотрел на него, и в его глазах было что-то невыносимое — не гнев, а скорей печаль. — Это значит, что тебе нужна помощь, Джей, — тихо сказал он. — А я… я не знаю, как ее тебе дать, прости. Это было последней каплей. Не отвержение, не злость, а жалость. Жалость и беспомощность. Джаред задохнулся от этого. Он хотел быть ужасным, отвратительным, он хотел взорвать этот проклятый дом своим грехом, а вместо этого получил снисхождение к больному. — Убирайся, — прошипел он, сжимая кулаки. — Просто убирайся к черту! Найди свою идеальную девушку и оставь меня в покое. Я не хочу твоей помощи, я не хочу твоей жалости. Я видеть тебя не хочу! Сначала Шеннон не двинулся с места. Он просто стоял и смотрел на него, и в его взгляде была та самая стена, которую Джаред пытался разрушить, но она оказалась прочнее, чем он думал. Она была сделана не из гнева, а из какой-то другой, неизвестной ему боли. — Хорошо, — тихо сказал Шеннон. — Как скажешь. А потом он развернулся и ушел, осторожно прикрыв дверь. И на этот раз Джаред понял — это не на ночь, не на пару дней. Это конец. Он всё-таки добился своего. Остался один в своей яркой, безумной, одинокой вселенной. И от этого открытия его вдруг затрясло, потому что он получил то, чего хотел, и внезапно это оказалось в тысячу раз страшнее, чем он мог себе представить. Слова брата повисли в воздухе тяжелым, окончательным приговором. «Хорошо. Как скажешь». Он же правда уйдет. Навсегда. В тот миг ледяная решимость, что держала Джареда все это время, треснула и разбилась вдребезги. Ужас, настоящий, панический ужас, хлынул в него, сжимая горло, заставив сердце бешено заколотиться. Его накрыло пониманием, что он только что собственными руками разрушил то единственное, что имело для него значение. Он не думал. Тело двинулось само, повинуясь животному инстинкту самосохранения. Он ринулся к двери, ноги подкашивались, словно ватные. Он скатился вниз по лестнице, пытаясь цепляться за перила, чтобы не рухнуть совсем. — Шенн! — из последних сил просипел он. Шеннон уже взялся за ручку входной двери. Он обернулся, и на его лице застыл не гнев или отвращение, а шок. Он увидел своего брата, бледного, дрожащего, скатившегося с лестницы, с глазами, полными чистейшего ужаса. Джаред, не добежав, почти упал перед ним, схватив его двумя руками за рукав. — Прости! — он задыхался, слова путались, вырываясь вместе с рыданиями. — Шенн, прости, я не… я не знаю, что на меня нашло! Я не хотел, правда! Мне просто… мне так плохо без тебя! Он судорожно вцепился в его куртку, прижимаясь лбом к плечу, как в детстве, но теперь это было не в поиске утешения, а от отчаяния. — Да, я урод, я знаю! Я сломанный, ненормальный! Но не уходи! Пожалуйста! Я сделаю всё! Всё, что захочешь! Буду таким, как надо! Буду встречаться с девушками, заведу друзей, буду всем врать, что мир черно-белый, я буду… буду кем угодно! Только не уходи! Не оставляй меня… Слезы текли по лицу, его трясло как в лихорадке. Вся его гордость, все его попытки сохранить лицо рассыпались в прах. Он был просто мальчиком, который панически боялся потерять своего старшего брата. — Я не могу без тебя, — это прозвучало как самое страшное признание, затмевающее даже те мерзкие слова в письме. — Мне неважно, как. Просто… не игнорируй меня. Бей, кричи, ненавидь… но не молчи. Только не молчи. Не бросай меня. Пожалуйста, Шенн… Он поднял на Шеннона заплаканное лицо, и в его глазах была такая бездонная боль и мольба, что, казалось, они могли окрасить даже черно-белый мир, если бы он был у кого-то другого. Шеннон стоял, не двигаясь. Его рука все еще лежала на дверной ручке. Он смотрел на Джареда, и его глаза были огромными, в них бушевала буря из эмоций, которые Джаред не мог прочитать. Гнев? Жалость? Отвращение? Или что-то еще, что-то более сложное и необъяснимое. Он не обнимал его. Не отталкивал. Он просто смотрел, и это молчание было для Джареда пыткой хуже любых ругательств. Шеннон медленно убрал руку с дверной ручки. Его плечи опустились, будто под тяжестью невыносимого груза. — Перестань, — голос брата прозвучал тихо, но четко, перебивая его бессвязный поток рыданий. — Перестань так говорить о себе. Ты не урод. И не сломанный. Джаред замер, всхлипывая, не в силах поверить. Жалость. Снова эта проклятая жалость. — Не ври, — прошептал он, все еще цепляясь за его куртку. — Ты просто… ты просто жалеешь меня. — Я не вру, — Шеннон медленно провел рукой по лицу. Когда он заговорил снова, его слова падали как камни. — И я… я тоже вижу цвета, Джей. Мир не замер, он треснул по швам и рассыпался. Эти несколько слов перевернули все с ног на голову. Джаред отшатнулся, выпустив рукав, и уставился на него в ошеломленном непонимании. — Что? — это был не вопрос, а хриплый выдох. — Я вижу цвета, — повторил Шеннон, и его голос дрогнул. — Давно. Мозг Джареда, затуманенный болью и паникой, лихорадочно пытался найти опору в этом новом, чудовищном знании. Шеннон видел цвета. Как и он. Но это же… это значило, что… Логика, неумолимая и жестокая, выстроила в его голове единственно возможную последовательность. Если Шеннон видел цвета… это могло означать только одно. — Ты… ты встретил её, — неверующе выдохнул он. Его глаза расширились от ужаса. — Свою пару. Ты встретил её… И ты скрывал это. Всё это время? Ты смотрел, как я сходил с ума, как я считал себя уродом, а сам… сам знал правду? И у тебя есть она, а у меня нет никого… — Джей, нет, — Шеннон попытался шагнуть к нему, его лицо исказилось от непонятной боли. — Все не так. Послушай… — Кто она? — крикнул Джаред, и его голос сорвался. — Почему ты раньше не сказал? Почему я должен был думать, что я один такой? Ты все это время знал, что я не один, и молчал! — Я не мог! — в голосе Шеннона прорвалось отчаяние. — Ты не понимаешь… Но Джаред уже не слышал. Не хотел слышать. В голове стучало только одно: у Шеннона есть она. Его единственная. Его судьба. И он скрывал это. Всё это время он жил с этой тайной, смотрел на него, ущербного, жалкого урода, не имеющего никого, и молчал. Эта ложь оказалась страшнее всех его предположений. Она делала всё их детство, всю их близость — фарсом. — Я ненавижу тебя, — плоско прошептал Джаред, и в его голосе не было ни злобы, ни горя. Была лишь пустота. — Я ненавижу тебя за твое молчание и твое счастье. И за твою ложь. Он увидел, как Шеннон побелел, как он попытался что-то сказать, протянул к нему руку. Но Джаред уже развернулся и рванул на себя входную дверь. Он вылетел на улицу, в свой яркий, проклятый, цветной мир, и побежал, не разбирая дороги, не чувствуя ничего, кроме всепоглощающего желания сбежать от этой правды, которая оказалась страшнее всего. Ноги несли его сами, без сознательной команды. В ушах звенело, а в висках стучало одно-единственное слово: Ненавижу