Раскрашивая пустоту

Дни тянулись своим чередом, складываясь в недели, а те в месяцы. Джаред привык к мотелю, привык к Линде и посетителям магазина. Весна заканчивалась и ветер с залива становился все теплей и теплей. Одним утром Джаред проснулся от ощущения, что чего-то не хватает, он пошарил рядом с собой рукой и отсутствующее тепло заставило его инстинктивно потянуться вперед, в уже остывающее пространство простыни. Паника, острая и мгновенная, сжала горло, прежде чем он успел полностью открыть глаза. — Я здесь, — донесся тихий голос с другого конца комнаты. Джаред приподнялся на локте, сердце все еще колотилось. Шеннон сидел на подоконнике, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Его спина, испещренная царапинами — бледными полосками на смуглой коже, была повернута к Джареду. — Шенн, что случилось? — голос Джареда заскрипел от сна и тревоги. Брат обернулся, его лицо было серьезным. — Ничего, спи, рано пока. Я просто думаю. Джаред отбросил одеяло и, не думая, пересек комнату. Он сел рядом, обвил руками его торс и прижался к спине, спрятав лицо между лопаток. — И о чем? — прошептал он в его кожу. Шеннон положил свои ладони поверх его рук. От привычного тепла родных пальцев Джаред улыбнулся в его спину. — О том, что, скорей всего, нам пора двигаться дальше. Этот мотель… мы засиделись. Уже почти май. Мы тут три месяца, нас могут вычислить. Надо менять город. Его слова были логичными, правильными, но от них по спине Джареда пробежал холодок. Их номер в мотеле стал коконом, укрытием. Выйти за его пределы значило снова столкнуться с миром, который хотел их растащить в разные стороны. И это значило оставить его собственный островок нормальности — книжный магазин. — Моя работа… — тихо сказал Джаред. — Мне нужно предупредить Линду, что я ухожу. Он представил её лицо, которое смотрело на него с материнской добротой, которую он так давно не видел. Она доверяла ему. Он аккуратно расставлял книги, терпеливо отвечал на вопросы покупателей, чувствуя себя на этих нескольких квадратных метрах почти настоящим, почти человеком из другого, простого мира. Шеннон повернулся в его объятиях, заставив Джареда поднять голову. Его глаза были мягкими, но непреклонными. — Джей, это лишний риск. Любое упоминание, любая информация… — Но и я не могу просто исчезнуть! — голос Джареда дрогнул от внезапного отчаяния. — Она была добра ко мне. Иначе она будет задавать вопросы, может даже вызовет полицию, если я вдруг пропаду. Это привлечет больше внимания, чем если я все сделаю правильно. Скажу… не знаю, скажу, что у меня семейные обстоятельства. Что я уезжаю. Он просил, он искал хоть какую-то лазейку, чтобы не чувствовать себя вором, крадущимся в ночи. Ему надо было сохранить последний кусочек своей нормальности. Шеннон смотрел на него, и Джаред видел, как в его глазах борются страх и понимание. Брат, который всегда носил его на руках, ограждал от малейшей опасности, теперь видел в его словах только правду. — Хорошо, — наконец выдохнул Шеннон. Его плечи опустились. — Только быстро. Только чтобы сказать, что уходишь, больше никаких подробностей не рассказывай. — Обещаю, — Джаред прижался к нему, чувствуя слабый прилив облегчения, смешанный с горечью предстоящей потери. — Я пока соберу вещи и возьму билеты, — Шеннон провел рукой по его спутанным волосам. — И, Джей… пожалуйста, будь осторожен. Ради всего святого. Пока Джаред одевался в свою единственную чистую рубашку, он чувствовал, как на него давит тяжесть этого поручения. Для него это был не просто уход с работы, а последний взгляд на призрак той жизни, которой они лишились. Шаг за порог мотеля сегодня ощущался не как очередное начало нового пути, а как окончательное прощание с последними остатками иллюзий. Шеннон стоял у двери, уже собрав их сумки, его профиль был резким на фоне светлеющего окна. — Возвращайся, — тихо сказал он. Джаред кивнул, его горло сжалось. Он вышел в прохладное утро, и дверь мотеля закрылась за ним с глухим щелчком, похожим на звук захлопывающейся книги, которую он больше никогда не дочитает. Он шел по сонным, утренним улицам, и каждый шаг отдавался в висках тяжелым, неровным стуком. Воздух был холодным и влажным, пропитанным запахом асфальта и далекого океана, он чувствовал себя призраком, плывущим сквозь мир, который вот-вот должен был остаться позади. Витрины магазинов были еще темными, и его собственное отражение в них казалось бледным, незнакомым пятном. Книжный находился в двух кварталах от мотеля. Линда обычно приходила первой, но сегодня Джаред подошел раньше и ждал, нервно переминаясь с ноги на ногу, пока не увидел ее знакомую фигуру, приближающуюся с связкой ключей. — Джаред? — ее брови поползли вверх от удивления. — Что случилось, милый? Ты бледный как призрак. Он заставил свои губы растянуться в нечто, напоминающее улыбку. — Да, утро. Я… мне нужно поговорить с вами. Она, не сводя с него встревоженного взгляда, отперла дверь. Запах старых книг и воска для пола, обычно такой уютный, сегодня ударил в голову, вызывая ностальгию, которую он не мог себе позволить. — Я ухожу, — выпалил он, едва переступив порог, не дав ей даже повесить пальто. — Сегодня. Сейчас. Линда замерла, её проницательные глаза изучали его лицо, слишком яркие глаза, дрожащие руки. — Семейные обстоятельства? — спросила она мягко, и в ее голосе не было ничего, кроме участия. — Да, — прошептал он, сглатывая ком в горле. — Мы… мы с братом уезжаем. В другой город. Срочно. Простите. Он не мог смотреть на нее. Вместо этого его взгляд упал на стопку книг, которые он аккуратно расставил накануне. «Преступление и наказание». Ирония ударила его, как пощечина. — Я понимаю, — тихо сказала она, и подойдя к кассе, достала конверт. — Это твоя зарплата за сегодня. И немного вперед. На дорогу. Он потянулся за конвертом, но она не сразу отпустила его, глядя ему прямо в глаза. — Ты хороший парень, Джаред. Твой брат, он… он о тебе заботится? Вопрос обжег его. Он видел в её взгляде не просто любопытство, а настоящую тревогу. Она что-то подозревала. Не то, конечно, но что-то неладное. — Да, — голос Джареда сорвался на хрип. — Он… он всегда обо мне заботится. Только он. Он судорожно сгреб конверт и сунул его в карман джинсов. — Спасибо вам. За всё. Онвышел из магазина не оглядываясь, оставив за собой тихий звон колокольчика над дверью и кусок своей души, прилипший к стеллажам с книгами. Джаред быстро пошел по улицам, которые за последние недели стали почти знакомыми, но теперь они снова превращались в чужой, враждебный лабиринт. Дверь мотеля распахнулась, прежде чем он успел до нее дотронуться. Шеннон стоял на пороге, лицо его было бледным и напряженным. — Ну как? — Всё… всё нормально, — Джаред тяжело дышал, опершись о косяк. — Я сказал. И она дала ещё денег. Шеннон молча отступил, пропуская его внутрь. Комната была пуста, рюкзаки стояли у кровати. Признаков их жизни не осталось — только помятые простыни и тяжелый воздух. — А я взял билеты, — сказал Шеннон, глядя в окно. — Автобус через час. Джаред молча кивнул. Он подошел к своему рюкзаку, потом остановился, не в силах заставить себя сделать последнее движение — взвалить его на плечо и выйти за дверь, в неизвестность. — Линда спросила, заботишься ли ты обо мне, — тихо произнес он, глядя в спину брата. Шеннон обернулся, в его глазах мелькнуло что-то беззащитное. — И что ты ответил? — Правду. Они смотрели друг на друга через пустое пространство комнаты. Весь их побег, все их страхи, их любовь — все это висело в воздухе между ними. И в этот момент Джаред понял, что никакая крыша, никакой новый город не изменят главного. Они были друг у друга. — Тогда пойдем, — Шеннон разорвал молчание, его голос снова стал твердым, решительным. Он взял свой рюкзак и протянул ему второй. — Наш автобус ждет. Джаред взял лямку, сделал глубокий вдох, посмотрел на Шеннона и кивнул. — Пойдем.

***

Солнце, бледное и безразличное, только поднималось над горизонтом, окрашивая бетонные стены в холодные тона. Джаред шел за братом, не оглядываясь на призрачное отражение в стеклах номера, который уже перестал быть их убежищем. До автовокзала они шли молча, каждый шаг отдавался в висках Джареда навязчивым ритмом: беглецы, беглецы, беглецы. Он ловил на себе взгляды редких прохожих, обычных людей, идущих на работу, и ему казалось, что на их лбах написано обвинение. Шеннон шел впереди, его спина была прямая, а рюкзак переброшен через плечо с кажущейся легкостью, которая, Джаред знал, была обманчивой. Он видел, как напряжены мышцы на его шее. Автовокзал встретил их гулким эхом, запахом дезинфекции и бензина. Люди сидели на пластиковых креслах, уставясь в никуда, их жизни на время были сведены к ожиданию транспорта в другое место. Шеннон проверил расписание, Джаред видел, как его глаза, скользя по залу, отмечали каждый угол, каждого человека в форме. — Садись, — коротко бросил он, указывая на кресло в углу, откуда был виден выход. Джаред послушно опустился на холодный пластик, сжав руки на коленях, чтобы они не дрожали. — Шенн… — Джаред начал и замолчал. Что он мог сказать? «Мне страшно»? Это было бы эгоистично. «Мы справимся»? Это звучало бы слишком наивно. Шеннон наконец повернул к нему голову. Его глаза были темными, почти черными от напряжения, но в них не было упрека. — Все будет в порядке, Джей, не волнуйся. Мы просто должны быть осторожны и всё. Объявление о посадке на их автобус прозвучало громко и неожиданно, заставив его вздрогнуть. Шеннон встал первым, его рука легла на плечо Джареда на мгновение, и это твердое, быстрое прикосновение, которое должно было передать уверенность, только подчеркнуло, как сильно он сам был натянут, как струна. Они вошли в автобус последними. Двигатель заурчал, автобус дрогнул и тронулся. Джаред прижался лбом к холодному стеклу, наблюдая, как уже почти знакомые улицы Сиэтла начинают уплывать. Он подспудно ждал, что сейчас обязательно случится что-то ужасное: крики, сирены, чья-то рука на плече. Но ничего не происходило. Только город медленно отступал, сменяясь промзоной, а затем и вовсе серой лентой шоссе, уходящей в хвойные леса. Напряжение медленно, по капле, начало уходить, оставляя после себя пустую, звенящую усталость. Он украдкой взглянул на брата. Тот сидел, откинув голову на подголовник, глаза были закрыты, но Джаред видел, что он не спит. Его пальцы ритмично постукивали по ручке кресла. Он всё еще был настороже, всё еще нес их общий груз. И тогда Джаред понял, что их бегство — это не один поступок, не просто побег из дома. Это состояние. Постоянное, изматывающее движение, в котором нельзя расслабляться, и единственное, что у него было, единственный якорь в этом бесконечном потоке страха и неуверенности, — это человек рядом. Человек, который ради него сжег все мосты и теперь тащил их обоих вперед, в неизвестность, потому что назад дороги не было. Он осторожно, чтобы не привлечь лишнего внимания, протянул руку и накрыл ею руку Шеннона, лежавшую на колене. Пальцы брата на мгновение замерли, а потом сцепились с его — крепко, почти до боли. Они не смотрели друг на друга, глядя прямо перед собой в спинки кресел, но в этом молчаливом сплетении было больше слов, чем во всех их разговорах.

***

Автобус, вынырнув из тоннеля, вынес их на трассу, окаймленную уже не городским бетоном, а густой, почти черной стеной хвойного леса. Сиэтл, его дожди и его страхи, остались позади, съежились до размеров очередной точки на карте в сознании Джареда. Объявление водителя было кратким и неразборчивым, но Шеннон, сидевший у прохода, повторил его тихо, как эхо: — Следующая остановка — Порт-Анжелес. Там и выходим. Новое название отскочило от сознания Джареда, не цепляясь. Оно не значило ничего. Просто точка. Еще один временный привал в этом бесконечном движении. Он смотрел в окно на мелькающие стволы сосен, и в голове его, помимо воли, защелкал безжалостный внутренний счетчик. Ещё полтора года. Двадцать один месяц. Пока ему не исполнится восемнадцать. Цифры давили на виски тяжелее, чем рюкзак, стоявший у его ног. Полтора года быть тенью, прятаться, бояться каждого стука в дверь. Полтора года быть обузой, причиной, по которой Шеннон не мог вздохнуть свободно. Автобус свернул на развязку, и в разрыве деревьев показался пригород. Вернее, его подобие — скопление невысоких, обветшалых зданий, прижавшихся к серой, неподвижной воде залива. Порт-Анжелес. Дождь здесь был другим, уже не ливнем как в Сиэтле, а мелкой, пронизывающей водяной пылью, плывущей с океана и насквозь пропитывающей все вокруг. Воздух пах рыбой, влажным деревом и плесенью. Они вышли на пустынной остановке, и первый же порыв ветра мазнул по Джареду сыростью. Шеннон взвалил свой рюкзак на плечо, его взгляд скользнул по забегаловке с замызганными окнами, заправке и унылому зданию мотеля «Волна» через дорогу. — Здесь, — он кивнул в сторону мотеля. — На пару ночей, пока не найдем комнату. Они перебежали пустынную улицу и Шеннон зашел в отель, позвонив в колокольчик на стойке. Джаред остался снаружи, наблюдая в окно, как его брат разговаривает с бородатым мужчиной в растянутом свитере. Он видел, как Шеннон достает наличные, как кладет одну купюру, потом другую. Каждая отданная банкнота была гвоздем в крышку их общего гроба с сомнительным будущим. Через несколько минут Шеннон вышел, размахивая ключом с пластиковой биркой. — Номер четыре, в самом конце. Комната оказалась еще более убогой, чем их самая первая. Обои отходили углами, а из-под крана на раковине предательски капала вода. Но она была их. По крайней мере, на сейчас. Шеннон бросил сумку на пол и, подойдя к окну, раздвинул жалюзи ровно настолько, чтобы видеть парковку и дорогу. — Здесь порт поменьше, чем в Сиэтле, но думаю, возьмут на разгрузку. А тебе… — он обернулся к Джареду, и его взгляд помрачнел. — Джей, тебе, наверное, тоже придется искать работу. Только не в книжном, надо выбрать что-то менее заметное. Может, мойщиком посуды в какой-нибудь забегаловке. Он помолчал, сжав челюсть. — Черт, ненавижу это. Что тебе надо светиться на людях. Но Джаред, к собственному удивлению, не почувствовал страха или нежелания. Напротив, внутри что-то щелкнуло, выпустив наружу странное, нервное облегчение. Сидеть взаперти в мотеле в Сиэтле первые недели было хуже любой каторги. Каждый день в четырех стенах, в ожидании Шеннона, он чувствовал, как сходит с ума от бесполезности и страха. Книжный стал для него не просто работой, он стал спасательным кругом. Возможностью видеть других людей, слышать обычные разговоры о погоде и новых романах, ощущать себя частью чего-то нормального, хоть и на самых дальних ролях. Он был нужным там. И деньги, которые он приносил, пусть и небольшие, но это была его доля. Его вклад в их побег. Он не хотел быть обузой, вечным ребенком, которого прячут и кормят. Он хотел помогать. Хотел нести этот груз вместе. — Нет, Шенн, все хорошо, — сказал он, и его голос прозвучал тверже, чем он ожидал. — Мне… мне даже лучше будет, я снова буду помогать тебе. Я не хочу быть… обузой. Я хочу нести это с тобой. Пусть это риск. Но сидеть и смотреть, как ты все тащишь на себе… это хуже. Мне так хуже. — Ты никогда не был обузой, — тихо произнес брат. — Никогда. Но… — он вздохнул. — Хорошо. Вместе. Только осторожно. Обещаешь? — Обещаю, — Джаред кивнул, и на его губах появилось легкое, уставшее подобие улыбки. — Мойщиком посуды в придорожной забегаловке? Что же, значит, буду лучшим мойщиком в этом городе. Шеннон слабо хмыкнул, и напряжение в его плечах наконец немного спало. Он протянул руку, потянул Джареда к себе, прижав его голову к своему плечу. — До моего совершеннолетия еще полтора года, Шенн, — не выдержав, прошептал Джаред в ткань его куртки. — Это же целая вечность. — Это не вечность, — ответил Шеннон, его губы мягко коснулись его виска. — Это всего-то двадцать с небольшим месяцев, и мы их просто проживем. Один за другим. Мы уже прошли через худшее, осталось просто… выстоять. Джаред вздохнул, прижавшись лбом к его плечу. — Хорошо. Просто выстоим.

***

Джаред устроился мойщиком посуды в ближайшей к мотелю забегаловке, в той самой, которую они увидели как приехали в первый день. Работа была отупляющей — часы в облаке пара, в воде, от которой кожа на пальцах сморщивалась и белела, а потом, на холодном воздухе, краснела и трескалась. Он пытался использовать дешевые тонкие одноразовые перчатки, но те либо быстро рвались, либо в них все равно наливалась вода и, смирившись, он просто стал прятать руки, засовывая их в карманы, когда Шеннон был рядом. Эти красные, шершавые ладони казались ему клеймом, свидетельством его беспомощности и той уродливой реальности, в которую он втянул брата. Сам Шеннон работал в порту. Физический труд, который он ненавидел в теории, на практике изменил его тело. Плечи стали шире, мышцы спины и рук налились твердой, каменной силой под загорелой кожей. Он возвращался поздно, пахший потом, мазутом и холодным ветром с пролива. Их комната, которую они сняли на окраине, была чуть лучше мотеля, но ненамного. Газовая конфорка часто капризничала, от постоянной влажности на стенах проступали сырые пятна, но здесь был маленький, заляпанный краской обеденный стол и вид из окна на пустырь, заросший колючим кустарником. Это было их первое подобие дома, хоть клетка, но уже их собственная. Однажды вечером Джаред, вернувшись первым, пытался разжечь капризную конфорку, когда дверь открылась. Он инстинктивно сунул обожженные пальцы в карман джинсов. Шеннон вошел, его теперь такая широкая фигура, почти заполнила дверной проем. Он был измотан, под глазами залегли тени. Он молча скинул куртку, и Джаред увидел, как ткань футболки напряглась на его спине, обрисовывая рельефные мышцы. Брат подошел к раковине, чтобы помыть руки, и его взгляд упал на лежавшую на краю пару порванных прозрачных резиновых перчаток, внутри которых застыли капли воды. Шеннон повернулся. Его глаза были прикованы к карманам Джареда, откуда торчали его сжатые кулаки. — Джей, а покажи-ка свои руки, — тихо попросил он. — Не надо, Шенн, — Джаред попятился, чувствуя прилив жгучего стыда. — Ерунда, правда, пройдет. Но Шеннон был уже рядом. Он осторожно взял его запястье и вытащил руку из кармана. Джаред попытался сжать пальцы, но Шеннон мягко разжал их один за другим. Ладонь была красной, воспаленной. Кожа между пальцами потрескалась, местами проступала сукровица. Джаред смотрел в пол, чувствуя, как горят щеки, он ждал вздоха, упрека, чего угодно. Но брат не сказал ни слова, а просто поднес его ладонь к своим губам и прикоснулся к трещине у указательного пальца. Потом к подушечке большого. Прикосновение было таким нежным, таким осторожным, что у Джареда перехватило дыхание. — Господи, вот связался же я с таким дураком, — тихо прошептал Шеннон, его дыхание обожгло кожу. — Ну и зачем ты их от меня прячешь? Джаред лишь покраснел, неловко дернув плечом. — У тебя других проблем полно, — пробормотал он, — не отвалятся же. Шеннон только вздохнул, а на следующий день, когда Джаред вернулся с работы, на краю их ободранного стола стоял небольшой тюбик заживляющего крема. Рядом с ним лежала пачка новых, плотных перчаток на размер больше. Джаред взял тюбик. Пластик был холодным. Он сжал его в руке, и по его лицу расползлась нервная, счастливая улыбка, смешанная с комом в горле. Это был самый красноречивый монолог о любви, который он когда-либо слышал. Вечером, когда Шеннон, помывшись, рухнул на кровать, Джаред подошел к нему с этим тюбиком и сел рядом. — Помоги, — просто сказал он. — Мне неудобно одному. Шеннон кивнул. Он выдавил на свои пальцы немного жирного, прохладного крема и начал втирать его в красную, шершавую кожу рук. Прикосновение было настолько нежным, что граничило с болью. Сильные, натруженные пальцы Шеннона, способные с легкостью поднимать тяжелые ящики в порту, теперь с осторожностью втирали крем в его воспаленную кожу. Джаред позволил своей голове упасть ему на плечо, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с лекарственным запахом крема. Да, он немного соврал, он легко мог бы сделать это сам, но тогда он не почувствовал бы, как подушечка большого пальца Шеннона задерживается на особенно глубокой трещине у костяшки, как будто запечатывая ее. Не ощутил бы, как напряжение постепенно покидает его собственное тело, передаваясь в эти надежные руки и растворяясь где-то в их тепле. Каждое круговое движение по ладони, каждое осторожное движение вдоль пальца, к нежной коже между ними, заставляло его вздрагивать от тихого, почти невыразимого удовольствия. Стыд за свои руки растворился, оставив лишь благодарность и щемящую нежность. И вдруг он почувствовал, как дыхание брата стало ближе, горячее. Губы, шершавые и теплые, неожиданно прижались к месту под его челюстью, там, где пульс отдавался частым, предательским стуком. Джаред вздохнул, все его существо мгновенно сосредоточилось на этом прикосновении. — Шенн… — голос прозвучал хрипло и неузнаваемо. В ответ кончик языка мазнул по чувствительной коже ушной раковины. Влажный, обжигающий след, знакомый и всегда такой новый. Стон, низкий и неконтролируемый, вырвался из груди Джареда. Его тело, реагирующее на брата как на единственный возможный катализатор, сразу же отозвалось на это прикосновение: по спине пробежали мурашки, внизу живота заструился знакомый жар. Прежде чем Джаред успел осознать, что происходит, Шеннон легко перехватил оба запястья и завел его руки над головой, прижав их к стене над изголовьем. — Не двигайся, — тихо приказал он, его голос снова прозвучал у самого уха Джареда, заставляя того вздрогнуть. — Мы не должны смазать крем. Это рациональное объяснение в такой момент было и нелепым, и невероятно возбуждающим. Джаред послушно замер, его руки были зафиксированы в одном положении, ладонями к стене. Он был обездвижен, полностью во власти брата. Шеннон медленно, почти театрально, подцепил свободной рукой подол его старой, потертой футболки и одним плавным движением задрал ее вверх, фиксируя у подбородка, обнажив торс. Воздух коснулся обнаженной кожи, и Джаред снова вздрогнул. Его соски, под холодом и от возбуждения, сразу затвердели. Шеннон наблюдал за этим несколько секунд, а потом наклонился. И снова язык. Но не нежный и ласковый, как у уха. Широкий, плоский, влажный и обжигающе горячий, он прикоснулся к правому соску Джареда, покрывая его целиком, с легким, властным нажимом. Джаред ахнул, его бедра непроизвольно дернулись. Электрический разряд, острый и безжалостный, пронзил его от груди до самых пяток. Он попытался опустить руки, чтобы вцепиться в волосы брата, но тот лишь вновь прижал его запястья к стене, напоминая о своем запрете. — Я же сказал, не двигайся, — повторил Шеннон, и его губы снова нашли его грудь, теперь зажимая сосок между зубов в легком, предупредительном укусе. Джаред застонал, запрокинув голову. Он был пойман, пригвожден к месту, его масляные, блестящие от крема руки стали частью плена. И в этом была странная, извращенная поэзия. Шеннон, который только что лечил его раны, теперь использовал эту самую уязвимость, чтобы подчинить его себе, довести до того состояния чистого, животного желания, когда Джаред забывал все на свете, кроме потребности в нем. Язык скользнул к другому соску, лаская его уже с меньшей строгостью, но с большей настойчивостью, закручиваясь вокруг него, заставляя Джареда извиваться и хрипеть его имя, бессильно упираясь зажатыми руками в поверхность стены. Крем, наверняка, уже давно впитался, но правило, прокятое правило оставалось в силе. Доведя его до хриплого стона одними губами, Шеннон внезапно отпустил его. Джаред почти рухнул вперед, но брат поймал его, развернул и его спина мягко утонула в прохладных простынях их скрипучей кровати. Шеннон не стал медлить, он наконец стянул с него футболку, и опять обхватил ладонью запястья, но на этот раз прижал их к простыни, коленями раздвинул бедра, устроившись между ними, и снова наклонился, но теперь его цель была иной. Он снова начал с поцелуев. Сначала в уголок дрожащих губ, потом — по линии челюсти, вниз, по шее, к ключицам. Каждое прикосновение его губ было обжигающим и в то же время невероятно нежным. Он добрался до груди, и снова его язык, широкий и влажный, обвёл один сосок, а пальцы свободной руки принялись за другой. Джаред выгнулся, пытаясь высвободить руки, чтобы вцепиться в простыни, в волосы брата, во что угодно, но Шеннон был неумолим. — Руки, — он сильнее прижал его запястья к матрасу, его голос был низким и густым, как мед. — Не забываем про крем. Джаред засмеялся бы, но сил хватало только стонать. Он был полностью открыт, беззащитен, его тело трепетало под каждым прикосновением, и его руки были бережно зафиксированы, словно хрупкая драгоценность. Шеннон продолжал свой путь вниз, его губы и язык оставляли влажные, горячие следы на его животе, он задерживался на чувствительной коже ниже пупка, заставляя Джареда скулить и извиваться. Затем Шеннон наконец отпустил его запястья, и прежде, чем Джаред успел сообразить, что делать с внезапной свободой, брат схватил его за бедра и перевернул на живот. Мягкий, но властный толчок. Джаред уткнулся лицом в подушку, Шеннон одним движением стянул с него джинсы вместе с нижним бельем, и он оказался полностью обнажен и беззащитен перед всё ещё одетым братом. Он повернул голову и увидел, как Шеннон достает тюбик с массажным маслом. И снова, те же самые родные пальцы, но теперь они скользили не по его ладоням, а по его спине, вдоль позвоночника, разминая напряженные мышцы, смывая усталость долгого дня. Джаред простонал в подушку, его тело постепенно расслабилось под этим массажем. Но расслабление быстро сменилось новым напряжением. Шеннон раздвинул его ягодицы, и палец, смазанный тем же самым маслом, осторожно, почти невесомо, провел по его сжавшемуся входу. Джаред вздрогнул, его тело мгновенно снова напряглось, но теперь — в предвкушении. — Шенн… — Тише, — брат наклонился, губы коснулись его плеча, в то время как палец начал осторожно, с невероятным терпением, входить в него. — Не волнуйся, все хорошо. Джаред верил. Он верил этим рукам, которые могут тащить ящики, а могут втирать крем в его потрескавшуюся кожу. Он верил этим губам. Он растворился в этом — в заботе, переплетенной со страстью, в ощущении, что он одновременно и хрупкое сокровище, и объект желания. Это осознание пронзило Джареда острее, чем любое прикосновение. Он был полностью обнажен, возбужден, его тело плавилось под ладонями и губами, но его собственные руки, беспомощно сжатые в кулаки по бокам, жаждали прикосновения. Повернув голову, он видел в полумраке контур спины наконец скинувшего с себя одежду брата, видел те самые мускулы, которые так хотелось ощутить под пальцами, впиться в них, чтобы не уплыть от переполнявших его чувств. — Я хочу к тебе прикоснуться… — голос прозвучал как надломленный шепот, когда Шеннон наклонился, нежно целуя его затылок, оперевшись на руки. — Пожалуйста, Шенн, дай… — Нет, нельзя, — ответ был тихим, но непререкаемым. Шеннон провел губами по его скуле, вдоль линии слезы, которую Джаред даже не заметил. — Твои руки… они должны зажить. Больше всего на свете Джаред хотел развернуться, обнять, прижать, ощутить всю ту мощь, которая сейчас так бережно его принимала. Он пытался хотя бы приподнять бедра, хоть как-то компенсировать эту невозможность прикосновения, но не мог. Он тихо, бессильно застонал и Шеннон снова развернул его на спину, и в тусклом свете, пробивающемся сквозь жалюзи, Джаред видел его. Видел, как напрягаются мышцы его плеч и груди, как с его кожи стекает капля пота, падая ему на живот. Но главное, что он теперь видел, как его собственное тело, податливое и горячее, начинает принимать в себя брата. Это движение было медленным, почти невыносимым откровением. Джаред чувствовал, как его мышцы привычно сопротивляются, а затем с сокрушительной нежностью раздвигаются, обволакивая, и это сводило с ума сильнее любого прикосновения. Шеннон замер, давая ему привыкнуть, а потом начал неторопливо двигаться. Джаред видел, как его собственный член, твердый и болезненно напряженный, начал подрагивать в такт этим размеренным, глубоким толчкам. Смазка сочилась, растекаясь липкой лужицей по коже, и ему до одури хотелось прикоснуться, обхватить себя, сжать, хоть как-то облегчить это мучительное, сладкое напряжение. Он инстинктивно согнул руку в локте, пытаясь дотянуться, но Шеннон, не прерывая ритма, снова мягко, но неумолимо прижал его запястье к матрасу. — Джей, нет, — его голос был хриплым от сосредоточенности. — Терпи. Воздух в комнате стал густым и сладким, как сироп, он дышал короткими, прерывистыми вздохами, которые больше походили на всхлипывания. Волны удовольствия катились от точки их соединения, расходясь горячими кругами по всему телу, сжимая мышцы пресса и сдавливая горло. Он был переполнен, и эта невозможность выплеснуть хоть каплю напряжения через прикосновение к себе сводила с ума. Из груди вырывались не слова, а обрывки имени, единственного, что имело значение в этом хаосе ощущений. — Шенн… я… Шенн… Тело превратилось в одно сплошное нервное окончание, пальцы на ногах непроизвольно поджимались, цепляясь за простыню, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом уплывающем мире. Стопы напряглись до судорог, и это непроизвольное движение, это физическое выражение невыносимого блаженства, лишь подстегивало волны удовольствия, катившиеся от самого центра его существа. И тогда Шеннон наклонился. Его тень накрыла Джареда, а губы нашли его рот — безвольный, влажный, тихо стонущий. Он осторожно, почти исследовательски, провел кончиком языка по его нижней губе, заставив Джареда вздрогнуть, а затем мягко, но настойчиво проник внутрь. Язык был горячим, живым, влажным. Он не просто заполнил его рот, он подцепил, поймал его собственный язык, запутался с ним в медленном, ленивом танце, полном невысказанных слов и обещаний. Джаред пытался ответить, но его собственные мышцы уже не слушались, он мог лишь принимать этот поцелуй, этот безмолвный диалог, пока его тело вздрагивало под ритмичными, неумолимыми толчками. Вкус Шеннона — кофе, их общий ужин и что-то неуловимо его — смешивался с солоноватым привкусом его собственного пота на губах. Джаред чувствовал, как он весь расслабляется, полностью отдаваясь этому поцелую так же, как он отдает себя и тому, что происходит ниже. Это было два разных ритма, сливающихся в один безумный всплеск — нежный, почти невесомый танец языков и мощное, животное соединение их тел. Шеннон оторвался, чтобы перевести дыхание, и тонкая нить слюны блеснула в тусклом свете, соединяя их рты на мгновение, прежде чем порваться. Джаред, опьяненный, опустошенный, мог только смотреть на него широко раскрытыми, ничего не видящими глазами, его зрачки были расширены до черноты. Брат наклонился чуть ниже, и в этот миг его живот, упругий и покрытый легкой испариной, прижался к возбужденному члену Джареда. Этого случайного, легкого давления оказалось достаточно, чтобы по телу пробежала судорога. Из его горла вырвался тонкий, беспомощный хныкающий звук, крик чистой, неудовлетворенной нужды. Бедра непроизвольно дернулись вверх, отчаянно пытаясь усилить это мимолетное трение, этот намек на облегчение. Но Шеннон, поглощенный новым поцелуем, лишь глубже вошел в него, и это движение парализовало Джареда на мгновение, смешав боль от растяжения с пронзительным удовольствием. Он замер, всё его тело стало ареной войны между двумя невыносимыми ощущениями — глубоким, почти болезненным заполнением изнутри и мучительным, поверхностным зудом снаружи, который он не мог утолить. Он пытался прижаться ближе, изогнуться, но Шеннон, не отрывая губ, лишь сильнее прижал его к матрасу, фиксируя его в неподвижности. Джаред мелко дрожал, его член, горячий и пульсирующий, бесплодно терся о твердый, влажный живот брата при каждом движении. Каждое такое крошечное, непроизвольное скольжение посылало новый искрящийся разряд в уже перегруженную нервную систему, и он стонал прямо в рот Шеннону, его дыхание срывалось, превращая поцелуй в хаотичный обмен отчаянными выдохами. Он был зажат между двумя источниками наслаждения — одним, которым он был переполнен, и другим, до которого не мог дотянуться. Это доводило его до исступления, до состояния животной, неразумной потребности. Слезы выступили у него на глазах, смешиваясь с потом на висках. Он был полностью во власти Шеннона, и его тело, предательски чувствительное тело, реагировало на эту власть с унизительной, восторженной готовностью. Шеннон, кажется, наконец понял его агонию. Он прервал поцелуй, его губы скользнули по щеке Джареда к уху. — Терпи, — жарко прошептал он, и в его голосе прозвучала не только команда, но и обещание. — Сейчас. И он ускорился, толчки стали короче, жестче, безжалостнее бьющими по самой чувствительной точке внутри. Одновременно он изменил угол наклона, и теперь его лобок, с грубыми волосками, с каждым движением с нажимом проводил по основанию члена Джареда. Это было уже не случайное трение, а точный, выверенный инструмент пытки и наслаждения. Джаред застонал. Длинно, бессвязно. Его пальцы на ногах свело судорогой, спина выгнулась так, что казалось, вот-вот хрустнет позвоночник. Невозможность прикоснуться к себе уже не имела значения, потому что все его существо было сведено к одному лишь белому шуму, к взрыву, который наконец-то разорвал его изнутри, выбросив наружу все напряжение, всю боль, все отчаяние в слепой, пульсирующей волне. Он кончил так сильно, что сперма брызнула на живот и грудь, а его внутренние мышцы, в судорожном спазме, сжали Шеннона так, что тот, с глухим стоном, тут же последовал за ним, заполняя его горячими толчками собственной спермы. Они замерли. Джаред весь обмяк, все еще мелко вздрагивая от остаточных волн удовольствия. Шеннон лежал на нем тяжелым, теплым одеялом, рвано дыша, опустив голову ему на плечо. Его рука медленно провела по мокрому, залитому спермой бедру, как бы запечатывая. Джаред не мог пошевелиться. Он лежал, придавленный тяжестью брата, и слушал, как их сердца синхронизируют бешеный галоп, постепенно сменяющийся глубоким, ровным стуком. Воздух был насыщен ими — их дыханием, их запахами, их теплом. Шеннон не спешил отдаляться, его лицо было спрятано в изгибе шеи Джареда, губы время от времени прикасались к коже, оставляя нежные, почти неощутимые поцелуи. Это было состояние полного, безмятежного растворения. Все страхи, все мысли о завтрашнем дне отступили, Джаред рассеянно водил кончиками пальцев по мокрой от пота спине брата, ощущая под кожей игру мощных мышц, затихающих после напряжения. Он чувствовал себя в абсолютной безопасности. В крепости, стенами которой были эти объятия. Тяжесть их тел, липкая от пота и общей влаги, была успокаивающей, и в его памяти вдруг всплыл образ, яркий и нелепый. — А ты помнишь банку с мармеладками? — его голос прозвучал тихо, будто он боялся спугнуть эту картинку. — Ту огромную, разноцветную, что тетя Лиз подарила нам на какое-то Рождество. Шеннон слегка шевельнулся, его губы коснулись шеи Джареда. — Помню. Мы её за один вечер опустошили. Прячась почему-то в моей кровати под одеялом. Вся простынь в сахаре была. — Нам ещё потом так плохо от них было, мама ругалась, — слабая улыбка тронула губы Джареда. — И ведь сразу по одним цветам было видно, что состав там был далёк от натурального. Шеннон тихо фыркнул, и его грудь вздрогнула. — Да уж. Такого кислотного зелёного и того синего, что аж в глазах рябило, надо было ещё поискать. И тут, среди этого почти смешного воспоминания, к Джареду вернулась вся горечь прошлых лет. Всё знание, которое у них было общее, и всё молчание. — И ты молчал… — выдохнул Джаред, не вопросом, а констатацией давней, тихой боли. Шеннон глубоко вздохнул, его рука на бедре Джареда замерла. — Да. Молчал. Прости. В этом «прости» была тяжесть всех невысказанных слов, всех подавленных улыбок, всех совместных наблюдений, оставшихся запертыми внутри. Джаред прижался лицом к его шее, вдыхая знакомый запах, смешанный теперь с запахом их близости. — Не извиняйся, не надо. — Он провел ладонью по спине Шеннона. — Ты был единственным, кто меня не переубеждал. Все остальные смотрели на меня как на вруна. Или сумасшедшего. А ты… ты просто соглашался. Просто был рядом. И мне… — его голос дрогнул, — мне тогда было достаточно и этого. Просто знать, что ты со мной. Шеннон не ответил. Он просто крепче обнял его, одной рукой запустив пальцы в его волосы, а другой прижимая к себе так, будто хотел вдавить его в самое сердце, стереть года молчания и страха. Этот жест говорил всё.

***

Воздух в забегаловке «Причал» был густым, как бульон — пар от горячей воды, запах пережаренного масла и вечной теплой сырости. За окном июньское солнце пыталось пробиться сквозь привычную дымку, отбрасывая на грязный линолеум бледные, водянистые пятна. Каникулы начались, — мысль проскочила в голове Джареда, пока он автоматически счищал остатки яичницы с тарелки. Длинные, невыносимые месяцы, наполненные жарой и тягостным ожиданием. В той, прошлой жизни он бы сейчас считал дни до отъезда Шеннона в колледж. Каждый час был бы наполнен попыткой запомнить улыбку, тень от ресниц, голос. Попытками украсть и спрятать в памяти кусочки брата, как если бы тот уезжал навсегда. А Шеннон… Шеннон стал бы призраком в их доме. Физически присутствуя, он отстранялся бы всё дальше, его мысли уже были бы там, в другом штате, с другим будущим, где не было места для странного младшего брата. Звяканье ножа о дно металлической раковины выдернуло его в реальность. Его руки, в тех самых резиновых перчатках от брата, горели в горячей воде. Пальцы под скользкой резиной медленно, но заживали, они были ещё красными, шершавыми, но уже не такими болезненными, как в те первые недели. Он научился с этим жить. Как научился жить со многим. В пять, когда его смена заканчивалась, он вышел в теплый летний вечер. В кармане лежали несколько смятых купюр — его доля от чаевых. Обычно он шёл прямиком в их комнату, отмеряя шагами те сорок минут, что отделяли его от момента, когда дверь откроется и на пороге появится Шеннон. Но сегодня что-то перевернулось внутри. Не тревога — с ней он научился жить, как с фоновым шумом, а что-то острое, тоскливое, физическое. Ему вдруг отчаянно, до дрожи в коленях, захотелось увидеть брата сейчас. Не ждать, пока тот смоет с себя запах порта, и они сядут есть, а именно сейчас. Увидеть его в той другой жизни, которая была у него шесть дней в неделю. Туда, куда Джареду хода не было. Это было опасно. Глупо. Противоречило всем их негласным правилам. Шеннон неодобрительно посмотрел бы на него и вздохнул, если бы узнал. Но именно эта опасность и придавала импульсу непреодолимую силу. Он свернул не на свою улицу, а к порту. Сердце заколотилось чаще от странного, почти детского азарта нарушителя. Он помнил расписание разгрузки судов, знал примерное место работы. Нашел точку обзора — узкую щель между двумя ржавыми контейнерами, откуда был виден участок причала. Прижался спиной к прохладной, облупленной краске, стараясь дышать тише и практически сразу увидел его. Брат стоял, небрежно опираясь плечом о стопку ящиков, обсуждая что-то с двумя другими грузчиками, и в этой расслабленной позе его фигура излучала спокойную, уверенную силу. Он что-то говорил, коротко кивая, и его лицо, обращенное к собеседникам, было не таким, каким Джаред видел его всегда. Не сосредоточенным, не нежным, не суровым. Оно было… обычным. Легкая улыбка тронула его губы в ответ на чью-то шутку, он провел рукой по волосам, стирая пот со лба. Он выглядел своим среди этих людей. Не тем, кто прячется и боится, а тем, кто знает свое дело и свою силу. Джаред замер, впитывая этот образ. Он видел, как плавно двигались мышцы его на спине, когда он брал ящик. Видел, как его профиль на мгновение осветился косым солнцем — резкий, сильный, абсолютно живой. Именно этого Джаред и хотел. Увидеть брата вне их комнаты, вне их общей тайны. Увидеть человека, которым Шеннон был для всего остального мира: крепким, молчаливым парнем, который не прочь перекинуться парой шуток, который умеет работать и не ноет. В этом была какая-то щемящая красота и невыносимая отдаленность. Если бы Шеннон заметил его сейчас, то он бы сразу подошел и его глаза сразу бы стали другими — острыми, тревожными, сканирующими пространство на предмет угрозы. Поэтому Джаред не шевелился и просто смотрел. Запоминал, как ветер с залива треплет темные волосы брата, как тот вытирает ладонь о брюки, прежде чем снова взяться за работу, как он ловит на лету брошенную кем-то пачку сигарет и, усмехнувшись, отправляет ее обратно. Минут через десять, словно почувствовав чужой долгий, пристальный взгляд, Шеннон вдруг отвлекся от разговора. Он остановился, его глаза скользнули по краю причала, по контейнерам… и на секунду задержались на той щели, где стоял Джаред. Он не увидел его — тень была густой. Но что-то почувствовал. Его брови слегка сдвинулись, легкая складка легла между ними. Не тревога, а скорее вопрос. Внутренний звоночек. Этого было достаточно. Джаред отпрянул глубже в тень, прижав ладонь к груди, где сердце заколотилось как бешеное. Он увидел. Убедился. Всё, можно уходить. Джаред вернулся в их комнату и в тишине, начал готовить ужин из того, что было: банка тунца, остатки вчерашних овощей. Действия были механическими, но в этой механике был свой ритм, свой покой. Он накрыл на стол, поставил две тарелки, и сел ждать, время от времени посматривая на часы. Дверь открылась в привычное время, впустив вместе с Шенноном запах моря, ржавчины и пота. Он вошел, скинул тяжелые ботинки, и Джаред только успел встать, как тот уже пересек комнату и обнял его, прижав к своей груди, еще горячей от работы, пахнущей солью и солнцем. Джаред на мгновение замер, потом его руки обвили шею брата, впиваясь пальцами в плотную, пропахшую портом ткань. Он прижался лицом к его плечу, вдохнул этот резкий, незнакомый запах полного дня тяжёлой работы. — Ты воняешь, — тихо прошептал он, не ослабляя хватки. — Рыбой, мазутом и потом. Шеннон не отпустил его. Наоборот, притянул ближе, упрямо зарываясь лицом в волосы у виска. Его дыхание было горячим. — А ты пахнешь мылом и жареным луком, — пробурчал он, и в его голосе не было раздражения, только усталое удовлетворение. Потом пауза. И вопрос, заданный прямо в кожу, тихо, но четко. — Ты же был в порту? Зачем приходил? Джаред закрыл глаза. Все-таки почувствовал. Он прижался крепче. — Соскучился, — прошептал он в ответ, прижимаясь губами к его шее, к соленой коже над ключицей. Это была чистая правда, вырвавшаяся наружу без фильтров. Шеннон замер, не ожидая такой прямой, детской искренности. Потом его губы коснулись виска Джареда. — А чего тогда не подошел? — Не стал рисковать, — честно ответил Джаред, поднимая на него глаза. — Если бы ты увидел меня, то подошел бы. Стал бы волноваться. Спрашивать. Могли бы заметить. Так… было безопаснее. Он видел, как в глазах Шеннона что-то тает. Губы дрогнули в улыбке. — Дурак, — сказал Шеннон беззлобно, и снова притянул его к себе, одной рукой продолжая гладить его волосы. — Я всегда за тебя волнуюсь. Даже когда не вижу. В следующий раз, если захочешь посмотреть — подходи. Не хочу, чтобы ты бродил один по складам, как потерянный. Хорошо? Джаред кивнул. — Понял. А теперь иди мойся. Ужин готов. И правда воняешь, — он слабо толкнул его в сторону ванной, пытаясь вернуть бытовую нормальность, которую сам же и нарушил. Шеннон хмыкнул, но послушно направился к душу, скидывая на ходу футболку. Джаред стоял у стола, слушая, как включается вода, и смотрел на пар, поднимающийся над кастрюлей. Щемящее чувство в груди не уходило, но теперь оно было смешано с облегчением. Он нарушил правило, его поймали, и… ничего не случилось. Мир не рухнул. Шеннон просто обнял его и спросил «зачем». А ответ был так прост и так сложен одновременно: просто чтобы убедиться, что ты существуешь не только для меня. И что ты всё равно возвращаешься сюда. К нам.

***

Четвертое июля в Порт-Анжелесе ощущалось даже сквозь стены их комнаты. Не столько патриотическим духом, сколько далеким, надрывным гулом — то ли с моря, то ли с холмов, смешанным с редкими, приглушенными хлопками ранних петард. Шеннон ушел с утра, коротко бросив «надо кое-что сделать», и пока не вернулся. Джаред лежал на спине, уставившись в потолок, где трещина расходилась причудливой, серой молнией. Тело было тяжелым от непривычного безделья. Его забегаловка была закрыта по случаю праздника и эта вынужденная пауза вымыла на поверхность память, ясную и отполированную до блеска, как галька, которую море долго терзало, а потом выплюнуло на берег. Год назад. Такое же утро. Солнечные зайчики на стенах их старой комнаты, а в груди ледяной ком. Он тогда, как дурак, вцепился в рукав брата, когда тот спускался по лестнице, красивый и чужой. — Ты же вернешься к фейерверкам? — спросил он, и его голос звучал тонко, по-детски. Шеннон даже не обернулся, только пожал плечом, высвобождая ткань из его пальцев. — Не знаю, Джей, как получится. Не жди меня, иди с друзьями. А потом был вечер. Главная улица, запруженная народом, воздух, сладкий от попкорна и пороха. Он пришел туда с приятелями, но ничего не видел, только высматривал в толпе один-единственный профиль. И нашел. У стенда с хот-догами. Шеннон стоял, прислонившись к фонарному столбу, и какая-то блондинка в звездно-полосатом топе висела у него на шее. Она что-то говорила, смеялась, а потом потянула его к себе. И Шеннон… наклонился. Поцеловал ее. Нежно, не спеша, его рука лежала у нее на талии. Джаред тогда замер, словно получил удар в живот. Весь мир — грохот, музыка, вспышки первых ракет — схлопнулся в одну точку: губы брата, прижатые к чужим, ярко-накрашенным губам. Он стоял, парализованный, пока приятели тянули его дальше, к реке, крича что-то про самое лучшее место для просмотра. Он шел, как робот, в ушах стоял оглушительный звон, и цвета фейерверков, которые всегда были для него такими яркими, в тот миг стали какими-то плоскими, ядовитыми. Теперь, в холодной постели мотеля, он непроизвольно прижал ладонь к груди. Там, под ребрами, все еще ныла та самая, давняя боль, тупая и узнаваемая. Он думал, что забыл. Оказалось, нет, просто заморозил. Ключ щелкнул в замке, дверь открылась, и в комнату вошел Шеннон. Он принес с собой запах свежего кофе, теплого хлеба и уличной пыли. В руках у него был бумажный пакет. — Не надоело лежать? Вставай уже, — сказал он просто, ставя пакет на стол. — Смотри, что я принес Джаред не двинулся с места. Он смотрел, как Шеннон снимает куртку, как его движения, такие живые и реальные, заполняют пространство комнаты, вытесняя призраков прошлого. — Четвертое июля, — тихо произнес он. Шеннон обернулся, его взгляд стал внимательнее, острее. Он подошел к кровати, сел на край, положил руку на одеяло рядом с коленом Джареда. — Да. И что? — Год назад я видел, как ты целовал какую-то девушку. На главной. Под фейерверками. Он выдохнул это на одном дыхании, не глядя на брата, уставившись в ту же трещину на потолке. В комнате повисла тишина, на этот раз тяжелая, густая. Шеннон не убрал руку, не стал оправдываться. Он просто сидел рядом, и Джаред чувствовал его взгляд. — А, вроде Рэйчел, — наконец сказал он. Голос был ровным, без выражения. — Да, её звали Рэйчел. Я в очередной раз пытался. Пытался быть нормальным, как все. Это длилось месяца два. Джаред закрыл глаза. Он ждал чего угодно — гнева, раздражения, отрицания, но не этой спокойной, беспощадной констатации. — И? — прошептал он. — И ничего. Она пахла дешевыми духами и вишней от коктейля. Она тогда целовала меня, я видел только то, как у тебя дрожали губы, и как ты старался не заплакать. — Шеннон вздохнул. — Это был последний раз, когда я попытался убежать. Не вышло. Джаред открыл глаза и повернул голову. Шеннон смотрел прямо на него, его глаза в сером утреннем свете были усталыми и невероятно честными. — Зачем ты мне это рассказываешь сейчас? — Потому что ты спросил. И потому, что ты все равно будешь думать об этом. Лучше уж правда, чем твои догадки. Шеннон потянулся к пакету, достал оттуда два стаканчика с кофе и еще что-то, завернутое в салфетку. Он развернул, это оказались пончики, обильно посыпанных красным, белым и синим зефиром. — Бери. Наши любимые химические цвета. — Он протянул один Джареду. Джаред взял еще теплый пончик. Яркие, кричащие шарики зефира выглядели нелепо и трогательно. Совсем не как те фейерверки. Совсем не как тот поцелуй. — Спасибо, — хрипло сказал он. — Не за что, — Шеннон откусил кусок от своего пончика. — Сегодня выходной,значит можем с чистой совестью ничего не делать. Брат вытянулся рядом, и начал пить свой кофе, его присутствие было плотным, реальным, смывающим кислый привкус старой боли. Тогда Шеннон вернулся домой только под утро. А сегодня… сегодня он тут. В этой убогой комнате. С ним. День прошел в ленивом ничегонеделанье. За окном начали сгущаться вечерние сумерки и Джаред уже смирился с мыслью, что этот День независимости они проведут в своей комнате, под глухой раскатистый гул далеких петард. Но Шеннон вдруг встал, молча надел куртку и бросил ему его же толстовку, со словами: — Пора, пойдем. Они вышли, и Джаред испугался, что они пойдут в сторону центра, к толпе, к музыке. Тревога, холодная и тошная, заскребла у него под ложечкой. Зачем? Зачем нарушать правила так открыто? Но Шеннон свернул в противоположную сторону и пошел знакомой дорогой к порту. Они шли вдоль высокого, ржавого забора с колючей проволокой и в какой-то момент брат остановился, огляделся и ловко отогнул в сторону секцию проволоки, как явно уже делал это не раз. — Залезай, — коротко бросил он. Джаред протиснулся, чувствуя, как острый металл цепляется за рукав. — Шенн, и зачем мы тут? — прошептал он, озираясь по сторонам. Они были на территории порта, но в каком-то заброшенном, неосвещенном угле. В ответ он услышал тихий, редкий для брата, скептический смешок. — Убивать тебя веду, что же ещё. Иди уже, скоро увидишь. Они прошли мимо темных, молчаливых складов и вышли на узкий, полуразрушенный бетонный пирс. И тут Джаред увидел людей. Человек пятнадцать, не больше. Они сидели на ящиках, на автомобильных покрышках, на свертках брезента. Одни курили, другие тихо переговаривались. Это были рабочие порта, такие же, как Шеннон — в рабочих куртках, с суровыми, обветренными лицами. Несколько человек подняли руки в немом приветствии, когда заметили Шеннона. Тот кивнул в ответ, нашел свободный деревянный ящик и толкнул Джареда к нему. — Садись. Джаред сел, ошеломленный, чувствуя на себе короткие, оценивающие, но не враждебные взгляды. — Шенн, — он наклонился к брату, чтобы его не слышали. — Что мы тут делаем? Кто все эти люди? Шеннон сел рядом, их плечи соприкоснулись. Он тоже понизил голос до шепота, теплого и густого. — Это ребята с разгрузки и с других смен. Тут все свои. — Он посмотрел на Джареда, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение. — Ты сейчас все увидишь. И в этот момент, как по сигналу, тишину ночи разрезал протяжный свист. С противоположной стороны залива, за линией доков и кранов, в черное небо над открытой водой взмыла первая огненная стрела. Она на секунду замерла и осыпалась дождем искр — алых, золотых, изумрудно-зеленых. Джаред замер, забыв дышать. Его губы сами собой округлились в беззвучном «ох». За первой последовали другие. Неброский, но мощный салют, видимо, запускаемый с какого-то баркаса на воде специально для этого района. Отсюда, с их секретного пирса, вид был панорамным, ничто не загораживало небо. И самое главное — вокруг не было толпы. Не было громкой музыки, криков, чужих глаз. Только грохот от разрывов, отдающийся эхом в металлических конструкциях порта, шипение искр, падающих в темную воду, и тихое восхищенное бормотание двух десятков таких же, как они, предпочитающих простор и покой праздничной суете. Каждый взрыв отражался в широко распахнутых глазах Джареда. Он не мог оторваться. Это было не похоже на тот прошлогодний кошмар. Это было… их. Брат привел его в свое место, чтобы подарить ему фейерверки без страха, без боли, без одиночества. Он почувствовал, как пальцы Шеннона нашли его руку в темноте и крепко сжали. Джаред сжал в ответ, не в силах вымолвить ни слова. Благодарность, любовь и какой-то детский, чистый восторг переполняли его. Он смотрел на разноцветную россыпь угасающих искр в небе и думал, что самый яркий цвет в его жизни — не эти вспышки, а тепло другой руки, тихое и непоколебимое, как этот бетон под ногами, на котором они сидели вдвоем, спрятанные от всего мира, но видящие все его краски. Последняя золотая искра растаяла в черной воде, растворилась без следа. Грохот сменился звенящей, оглушительной тишиной, которая казалась гуще, чем сам звук. Джаред все еще сидел, уставившись в то место на небе, где только что бушевал цвет. В ушах стоял звон, а на сетчатке горели отпечатки огненных цветов. Люди вокруг поднимались, отряхивались, сдержанно переговариваясь. Кто-то похлопал Шеннона по плечу на прощание. Шаги затихали в темноте, растворялись в лабиринте портовых строений. Джаред этого почти не замечал. Он был там, наверху, в дыме и свете. Его вывело из транса легкое, но неумолимое движение. Шеннон потянул его за руку. — Все, Джей. Пойдем, пора. Джаред позволил себе подняться, его ноги были ватными. Он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на пустое небо, и только тогда понял, что они остались одни. Совсем. Длинный пирс уходил в темноту, и на самом его конце были только они двое. Тишина была теперь абсолютной, нарушаемой лишь мягким плеском волн о сваи внизу. Он посмотрел на Шеннона. Тот стоял, засунув руки в карманы куртки, его лицо было обращено к тому месту, где погас фейерверк. В свете далекого фонаря его профиль казался высеченным из камня — сильным, спокойным, непроницаемым. И тогда что-то в Джареде дрогнуло. Не мысль, а чистое, неотфильтрованное чувство. Восторг от увиденного, благодарность за этот подарок, за эту тайну, за это место, его любовь, которая всегда клокотала где-то у поверхности, но сейчас вырвалась наружу, требуя выхода. Он шагнул к брату, взял его лицо обеими руками, притянул к себе и поцеловал, прижавшись к губам Шеннона с такой силой, с такой беззащитной нежностью, что тот на мгновение замер от неожиданности. Джаред вкладывал в это прикосновение весь свой немой восторг от огней в небе, всю боль от одиночества прошлого года, всю яростную, животную радость от того, что сейчас они здесь, вместе, и никто не видит. Он целовал влажно, беспорядочно, его дыхание срывалось, смешиваясь с дыханием Шеннона. Он ловил его губы, снова и снова, как будто боялся, что они исчезнут. И Шеннон отвечал. Сначала он просто принимал этот шквал, позволяя Джареду выплеснуть все, что накопилось. Потом его руки обвили Джареда, прижали к себе. Его губы стали мягче, отзывчивее. Он не пытался взять верх, не углублял поцелуй. Он просто был. Принимал. Отвечал. Его язык легко коснулся губ Джареда, как бы говоря: «Я здесь. Я вижу. Я чувствую». Джаред оторвался первым, прижавшись лбом к его лбу. Его глаза сияли во тьме, отражая далекие огни города. — Спасибо, — выдохнул он, и в этом слове была целая вселенная. Шеннон кивнул, его нос скользнул по носу Джареда. — Пойдем домой, — прошептал он, и в его голосе звучала хриплая нежность. — Пока нас не увидели. Они шли обратно сквозь сонные, темные улочки портового района, и пальцы брата, шершавые и сильные, были переплетены с его пальцами точно так же, с той же уверенностью, как и в тот январский, отчаянный вечер в подворотне. Тогда эта хватка вытянула его из трясины боли и неверия. Сейчас она просто вела домой, но чувство надежности было тем же — абсолютным. Джаред сжимал его руку чуть сильнее, его собственные пальцы все еще слегка дрожали от переизбытка чувств. Он прижался плечом к плечу Шеннона, и в такт их шагам выдохнул в тишину, обращаясь больше к ночному воздуху, чем непосредственно к брату: — Шенн…правда, спасибо. Он чувствовал, как рука в его руке на мгновение замерла, как изменился шаг. Джаред повернул голову и в скупом свете уличного фонаря увидел, как под загаром на скулах Шеннона проступил легкий, смущенный румянец. Это было настолько редкое, настолько уязвимое зрелище, что у Джареда перехватило дыхание. Шеннон не смотрел на него, уставившись куда-то вперед, в темноту, но его губы дрогнули. — Ну… — его голос прозвучал непривычно тихо, почти робко. — Должно же и у нас быть хоть что-то нормальное. Хоть раз. Слово «нормальное» повисло между ними, горькое и сладкое одновременно. Ничего в их жизни не было нормальным. Ни их любовь, ни их побег, ни этот заброшенный пирс. Но этот вечер — тихий, общий, украденный у страха и подаренный друг другу — был самым близким к нормальности, что у них когда-либо было. И Шеннон, этот несущий всю тяжесть их мира человек, смутился, признавшись в этом простом, человеческом желании. Джаред не стал ничего добавлять. Он просто прижался губами к его плечу, к плотной ткани куртки, в безмолвном, бесконечном «спасибо». Они шли через ненормальный мир к своей ненормальной любви, неся в себе это крошечное, хрупкое и такое важное ощущение — что сегодня, хоть ненадолго, они были просто двумя парнями, смотревшими на салют. И этого было достаточно